Хозяйка гостиницы

Гурд

Из-за так некстати начавшегося холодного моросящего осеннего дождя я, в плюс к усталости, вымок до нитки, пока добрался до жилья. Впрочем, моя радость быстро сменилась досадой: я оказался на рисовых полях, в Доме для сирот, бывшем поместье министра Абажа. Следовательно, отсюда нужно убираться как можно быстрее, так как если меня схватят, то на сей раз медлить не станут ― расстреляют без суда и следствия. Другими словами, поступят со мной так, как и следует поступать с бежавшим политическим заключенным. Я усмехнулся: кто бы мог подумать, что буквально вчера я был не самым последним человеком в государстве, с которым считались, которого уважали, а сегодня мне вынесли смертный приговор, как врагу народа. Но следует признать также, что мне чертовски везет! Я второй раз чудом спасаюсь от смерти. «Третьего может и не быть, ― тут же отзывается внутренний голос, ― поэтому, Гурд, заканчивай-ка философствовать и поторопись!» Да, в первый раз, тогда, двадцать пять лет тому назад, когда я был всего лишь бедным зеркальщиком, без устали трудившимся в мастерских первого министра Нушрока, сам министр и приговорил меня к смерти за неповиновение и подстрекательство бунта. Несколько дней я провел в кандалах на вершине Башни Смерти, пока не произошло чудо: два королевских пажа, оказавшихся двумя девочками в странной одежде и со странными именами, сумели выкрасть ключи у самого короля и спасли меня от ужасной участи. С того самого дня и началась, как мы тогда думали, наша новая, счастливая жизнь. Правда, мне в ту пору было совершенно не до политики, меня не волновало, что будет завтра. Я просто был счастлив, что остался жив, что эти две девочки, такие храбрые и отважные, были рядом, я называл их своими лучшими друзьями, предлагал остаться с нами… Но они исчезли так же внезапно, как и появились, так что иной раз казалось, что их появление было всего-навсего сном. А у нас началась новая жизнь, о которой мы, конечно же, мечтали очень давно. Но оказалось, что просто стать свободными ― это очень мало. Это практически ничто. Нам требовалось наладить эту самую новую жизнь, а если уж совсем начистоту ― все начинать с нуля. А если учесть, что за те несколько месяцев, когда и в столице, да и вообще во всем королевстве не было практически никакой власти, творилась полнейшая анархия и беззаконие, ― словом, работы у нас было невпроворот. Алис, как и я, работал простым зеркальщиком, но и он, и его друзья давно уже собирались тайком, вынашивая планы, как бы изменить существующие порядки. Поэтому, собственно, никого не удивило, когда он встал во главе нового правительства, и ему удалось, разумеется, не сразу, но постепенно, хоть и ушло на это много времени, наладить спокойную и мирную жизнь. Меня он оставил при себе, сначала просто как помощника-секретаря, а потом, когда умерла моя мать, взял к себе в дом и заботился лучше родного отца. Мне было тогда всего пятнадцать лет, и я, постоянно находясь рядом, учился у него этому трудному делу: руководить и отвечать за всю страну разом. Да, было очень тяжело, но, как я сказал, мы не опускали руки. Вскоре мы построили новые школы для детей простых рабочих, больницы для всех граждан, а не только для богачей, было открыто несколько сиротских приютов, чтобы дети, оставшиеся без родителей, не скитались по улицам. Работы в нашем молодом государстве хватало всем: нужно было строить новые дома, сеять хлеб, разводить скот, шить одежду, лечить больных, учить детей; и каждый, кто трудился честно, получал свое законное вознаграждение. Даже бывшие аристократы смирились с такой «несправедливостью» и работали в больницах, школах, мастерских наравне со вчерашними своими слугами. Мы справедливо полагали, что они не были виноваты в том, что ранее вели такую праздную, разгульную жизнь, отбирая у бедняков последний кусок хлеба. Они тоже были жертвами многолетнего режима тирании и своего воспитания. Они попросту не знали, что может быть по-другому. Конечно, многие не поняли этого и не смогли смириться, они в первые же дни после переворота уехали за границу, и как уж выживали там, нас не касается. Разумеется, были и те, кто поклялся отомстить, вернуть все «на свои места». Но им, конечно же, это не удалось. Самые опасные и неблагонадежные, представляющие угрозу для нового государства, оставались в тюрьме. И вот, когда жизнь, можно сказать, полностью наладилась, все начало вдруг стремительно рушиться. Началось все с небольших разногласий между Алисом и его советником Ротаткидом по поводу границ с Королевством Туманов и Облаков. Ротаткид считал, что от их короля только и стоит ожидать подвоха, он целиком и полностью стоит на стороне наших врагов, многие из которых, включая по слухам и бывшего нашего короля, укрылись именно там. И поэтому не стоит ждать, пока они соберут силы и нападут на нас первыми. Тем более, что в последнее время их послы все чаще стали намекать нам, мол, это несправедливо, следует перенести северные границы, так как несколько наших провинций были в свое время, еще при прадеде Топседа, отвоеваны именно у Королевства Туманов. Алис же считал все это не более чем вздором, они хотят нас просто-напросто запугать, а самое главное, у страны сейчас нет ни сил, ни ресурсов, чтобы вести войну. Если мы сейчас в нее ввяжемся, то разрушим все, что мы с таким трудом достигли за эти годы. Я был с ним полностью согласен и не раз предлагал отстранить Ротаткида от должности, или даже заключить в тюрьму. Его настойчивость, а то и откровенные угрозы мне очень не нравились, но Алис отказывался верить, что его соратник и близкий друг способен на подлость. Увы, он мерил всех по себе и, как оказалось, напрасно. Одним далеко не самым добрым утром Алис был убит выстрелом из револьвера прямо на ступенях Дворца Правительства, куда шел, как всегда, на работу. Охрана даже ахнуть не успела! Через два дня стрелявший был найден, предан скорому суду и казнен. Им оказался один из бывших аристократов, поклявшихся отомстить. ― Вот видите, ― говорил нам на экстренно собранном совещании Ротаткид, ― я давно говорил, что наш дорогой председатель был слишком мягок с этими подлецами! Вот и результат. Что ж, как не велика наша скорбь, но мы должны жить дальше и думать только о будущем. Когда истек срок траура, Ротаткид возглавил правительство, объявил, что во всем и всегда будет следовать принципам своего друга и предшественника, однако же первым изданным приказом было укрепление северных границ. Мне это очень не понравилось, но я все же смолчал, хотя, как показало время, это все равно ничего не изменило бы. Следующим шагом Ротаткида было увольнение практически всего кабинета министров и советников, и все сторонники Алиса оказались попросту на улице. А дальше начался форменный кошмар, потому что многие попросту исчезли без следа, но в розыск никто почему-то объявлять не торопился… Меня арестовали через три недели после того, как Ротаткид возглавил правительство. На суде, если, конечно, это можно назвать судом: полутемный подвал, два тюремщика, прокурор и я, ― мне было предъявлено обвинение в организации заговора с целью свержения председателя правительства, в сговоре с агентами вражеского Королевства Туманов, и потому приговор окончателен и не подлежит обжалованию. Меня отвезли в горы, в тюрьму для политических заключенных, где я и должен был дожидаться казни. Но судьба вновь улыбнулась мне, я сумел бежать оттуда. Собственно, это было похоже на сказку. Я бесцельно ходил из угла в угол в моей крохотной камере, как вдруг мое внимание привлек вдруг какой-то полустертый рисунок на каменной кладке. Я подошел и с удивлением увидел на стене щит с каким-то гербом. Впрочем, удивляться было нечему: оная тюрьма была некогда родовым замком министра Нушрока, и, видимо, переделывая его в тюрьму, никто особо не озаботился тщательным исследованием подземелий. Я стал рассматривать этот щит, нечаянно надавил куда-то, и вдруг каменная стена прямо передо мной расступилась. Недолго думая, я шагнул в открывшийся передо мной тоннель, и стена сама собой сомкнулась. Мне оставалось только благодарить коменданта тюрьмы за халатность. За столько лет он так и не озаботился тем, чтобы найти и уничтожить этот тайный ход. Мало того, устроил камеру смертников прямо напротив входа в него! Я шел не так уж и долго, пока не оказался у массивной двери, которая тоже на удивление легко поддалась и открылась, стоило мне нажать (наученный опытом с щитом я уже знал, как действовать) посильнее на ручку. Я вышел из подземелья, вдохнул свежего воздуха и рассмеялся. Интересно будет посмотреть на лица охранников и коменданта, когда они утром придут за мной. Заключенный испарился! Однако же радоваться было рано, следовало сообразить, где я нахожусь и как можно скорее бежать туда, где меня не найдут люди Ротаткида. Тут, как назло, пошел дождь. Я, поежившись от пронизывающего осеннего ветра, заметил огни в большом доме, возвышавшимся на холме и понял, что оказался на Зеркальных Болотах. Я осторожно, чтобы никто меня не заметил, пробирался через парк, как вдруг набрел на маленькую сторожку. В домике светилось одно единственное окно, очевидно, сторож дома. Была ни была! На свой страх и риск я поднялся на крыльцо и постучал в дверь. ― Если вы насчет… ― сторож, мужчина средних лет с усталым лицом и заметной проседью в темно-каштановых волосах, замечает меня и замолкает, оборвав себя на полуслове. ― Вы кто такой? ― Сударь, я прошу вас, можно мне войти? Мне бы только несколько часов переждать да обогреться. Я все вам объясню. Он молча смотрит на меня, потом пожимает плечами и кивает, пропуская внутрь. ― Вот оно, выходит, что, ― задумчиво произносит он, когда я рассказываю ему обо всем. Сам не знаю почему, но я решаю довериться ему, ведь если подумать, у меня нет другого выхода. ― Получается, вы теперь тоже стали… изгоем, господин главный советник? В его словах я слышу явную издевку, но пропускаю ее мимо ушей. ― Сударь, ― говорю я, ― поверьте, мне очень неудобно, но вы не могли бы мне помочь? Мне просто не к кому больше обратиться. ― Чем же я могу помочь вам? ― спрашивает сторож. ― Мне нужно выбраться отсюда, не могли бы вы проводить меня через болото? Я бы отправился к морю, а там уж я сумею пробраться на какой-нибудь корабль. ― Да, ― подумав несколько мгновений, говорит он, ― я провожу вас, только дождемся темноты. Будет, знаете ли, не слишком-то приятно, если сюда явятся гвардейцы и накроют вас прямо у меня дома. Моя репутация, видите ли, и без того уж считается подмоченной. ― Я не понимаю… ― Мое происхождение, сударь, как мне постоянно напоминают все, кому не лень, уже само по себе дает все основания не доверять мне, а если дознаются, что я помогаю беглым преступникам, мне конец. ― Ах, вот оно что, ― понимаю я, ― вы, сударь… ― Да, я был когда-то хозяином этих земель. Но теперь это уже неважно. Возьмите, ― он протягивает мне сверток, ― тут кое-какая одежда и немного денег. Чем скорее вы уйдете, тем лучше. Надо еще, к слову, заделать дверь подземного хода и как можно скорее. Потому что, какими бы идиотами не были ваши тюремщики, теперь они наверняка его обнаружат. ― Вы знаете о нем? ― изумленно восклицаю я. ― Конечно, знаю! ― отмахивается он, открывая ящик письменного стола и пытаясь что-то там найти. ― Я же говорил вам, это мой дом, тот, где сейчас сиротский приют, и мой сад. А тому ходу уже несколько сотен лет, о нем испокон веков знали все в нашей семье. ― Понятно, ― говорю я и поднимаюсь. ― Что ж, спасибо вам, любезный, вы мне очень помогли. ― Вот еще, возьмите, ― он протягивает мне золотые, явно старинные, часы на цепочке. ― Это можно будет продать или заложить за границей. Возьмите, ― добавляет он, заметив, что я собрался возразить, ― мне они не нужны, а вам пригодятся. Идемте же. ― Он застегивает плащ, берет фонарь и, не оборачиваясь, идет к выходу. Я, еще раз поблагодарив его за участие, иду следом. До порта я добрался без приключений, если за мной и отрядили погоню, то, судя по всему, пока они не взяли нужный след. С деньгами, полученными от великодушного сторожа, я без проблем смог попасть на торговый корабль, который следующим же утром отчалил к берегам Страны Теплых Морей. Если разобраться, это даже лучше, что я заберусь так далеко, вряд ли меня будут искать за океаном. Почти две недели я безостановочно страдал от морской болезни, лишь изредка, по ночам, выходя из трюма (капитан торгового судна согласился взять меня на борт только при условии, что я никому из команды, во избежание лишних слухов, на глаза показываться не стану) на палубу подышать свежим воздухом. Наконец, я схожу по трапу на берег, понимая, что теперь я в безопасности, но все же решаю не рисковать зря, ведь у меня практически нет вещей, нет документов и очень мало денег. Да, я опять начинаю новую жизнь, но… совершенно не понимаю, что мне теперь делать. Я передвигаюсь по вечерам и по ночам, просто потому, что днем здесь довольно жарко, а самое главное, на всякий случай. Вдруг местной полиции вздумается проверить мои документы. Конечно, им невдомек, что я бежал из тюрьмы, здесь это вряд ли будет иметь значение, но за отсутствие документов и фактически незаконное пересечение границы меня вряд ли погладят по голове. Поздно ночью я (судя по всему, это одна из отдаленных провинций, поблизости, как мне удалось выяснить, только несколько маленьких городков и деревушек) останавливаюсь у небольшой гостиницы в уединенном уголке, на дороге, соединяющей два городка, и стучусь в дверь. Я вхожу внутрь, озираюсь и понимаю, что это то, что надо. Судя по всему, здесь не так много постояльцев. Невысокая светловолосая девушка, скучавшая за стойкой, поднимается с места, приветливо улыбаясь мне. ― Добрый вечер, господин, могу я чем-нибудь помочь вам? ― Да, сударыня, ― отвечаю я, ― мне нужен номер. На несколько дней. ― Как вам угодно, господин! ― она достает из ящика толстую тетрадь и протягивает мне перо. ― Прошу вас, запишите свое имя в книге постояльцев. Я на секунду задумываюсь, а потом пишу имя своего покойного друга и покровителя, первое, что мне пришло в голову. ― С вас пятнадцать золотых, сударь, ― говорит девушка, и я замираю, вспомнив вдруг, что последние деньги, которые ссудил мне добрый сторож, я потратил вчера в придорожном трактире. Вздохнув, я достаю часы, последний подарок сторожа, и протягиваю девушке. ― Но господин, ― светящаяся улыбка девушки тотчас же исчезает, словно солнце, скрывшееся за облаком, ― так нельзя. Я не могу взять эту вещь в качестве оплаты. Вам следовало бы продать их. ― Ну так купите их, дитя мое, ― говорю я ей, ― и мы будем в расчете. ― Нет, господин, я не могу, так не полагается. Мы не берем оплату личными вещами. ― Милая моя, ― улыбаюсь я, ― послушайте, что вам стоит? Просто возьмите от меня этот маленький подарок! И будем считать, я полностью оплатил свое пребывание в этом благословенном доме. ― Я не имею права, ― она повышает голос, ― я же вам уже объясняла! ― Доу! ― раздается вдруг строгий холодный голос. ― Что здесь за шум в столь поздний час? Я оборачиваюсь и вижу стоящую в дверях женщину в длинном черном платье с белым кружевным воротником. Судя по всему, распоряжается всем здесь именно она. ― Госпожа Серпент, ― почтительно отзывается девушка, ― этот господин попросил номер, но отказывается платить! Он говорит, у него денег нет. ― Ну так вели его выставить отсюда взашей! ― пожимает плечами женщина. ― Здесь, сударь, не богадельня и не ночлежка, ― презрительно усмехнувшись, бросает она мне. ― Послушайте, госпожа, ― я подхожу к ней, ― у меня есть, чем заплатить, поймите, мне очень нужна комната, я уже несколько дней вынужден был ночевать на улице. Вот, ― я протягиваю ей часы, ― это все, что у меня есть, и если их продать, то думаю, мне хватит заплатить за ночлег. Но здесь попросту нет поблизости ни одного ломбарда! И что же делать? Она берет у меня часы, рассматривает их и вдруг резко меняется в лице. ― Откуда они у вас? ― в упор глядя на меня, спрашивает она. ― Это… это принадлежало моему отцу, ― говорю я, отводя взгляд. Черные проницательные глаза по-прежнему внимательно смотрят на меня, и мне не по себе, словно она поймала меня на вранье. Она вертит часы в руках, а потом, снова усмехнувшись, обращается к девушке. ― Доу, дорогая, прошу тебя, дай ему ключи от тринадцатого номера в мансарде. Будем считать, ― она снова смотрит мне прямо в глаза, ― что вы рассчитались за… скажем, три дня. На большее они вряд ли потянут. ― Благодарю вас, сударыня! ― с облегчением вздыхаю я. ― Кайт! ― обернувшись к дверям, зовет госпожа Серпент. ― Будь добр, помоги мне! ― Да, конечно, ― с этими словами в холл входит красивый молодой человек лет примерно двадцати пяти. Те же огромные выразительные черные глаза, темные чуть вьющиеся волосы, тот же рисунок бровей, четкая линия губ ― никаких сомнений, что это сын хозяйки. ― Отнеси, пожалуйста, вещи господина, ― хозяйка берет у девушки за стойкой книгу и смотрит записи, ― Алиса в тринадцатый номер. ― Пожалуйте, сударь! ― улыбается мне юноша. ― Благодарю вас, ― киваю я, ― но только у меня… собственно, нет вещей. ― Понятно, ― снова усмехается хозяйка. ― Тогда просто проводи его в мансарду. Впервые за много дней мне удается хорошо выспаться; комната в мансарде была небольшой, но уютной, белье чистым, на столике графин с водой, на окнах тяжелые бархатные шторы, небольшой дубовый шкаф, два кресла и прикроватная тумбочка. Словом, все, что нужно для того, чтобы хорошенько отдохнуть с дороги. Утром услужливая Доу принесла мне превосходный завтрак, спросила, когда можно будет убрать комнату и, получив ответ, что когда ей будет угодно и удобно, застенчиво улыбнувшись, удалилась. После завтрака я спускаюсь в сад, решив немного прогуляться. Я любуюсь превосходными розовыми кустами, здесь была настоящая оранжерея, и размышляю, что делать дальше. Все прекрасно, кроме одного: у меня совсем не осталось денег. И как только три дня истекут, хозяйка, вне всяких сомнений, выставит меня за дверь. На крыльце я замечаю Доу, которая о чем-то оживленно беседует с сыном хозяйки. Я улыбаюсь, глядя на них, никаких сомнений в том, что эти двое давно уже наши общий язык. Интересно, в курсе ли его мать? И одобряет ли она этот роман? Что за дурацкие мысли полезли вдруг в голову! ― одергиваю я себя и, дабы молодые люди не заметили, что за ними наблюдают, сворачиваю за угол и оказываюсь на заднем дворе. Решив, что через заднюю дверь я преспокойно смогу попасть к себе в мансарду, я поднимаюсь по лестнице и понимаю, что ошибся. Я оказался совершенно в другой части дома, судя по всему, на жилой половине хозяев. Думая пройти через коридор и спуститься вниз, в холл, я иду вперед, толкаю тяжелую дубовую дверь и замираю на пороге. Я оказываюсь не на лестнице, а в небольшой комнате. Старинная мебель: два стула с витыми спинками, столик с мраморной столешницей, шкаф, немного похожий на тот, что стоит в моем номере в мансарде; два серебряных подсвечника на подставках в виде лап хищной птицы, стоящие на камине. Похоже, хозяйка любит изысканный антиквариат, или же… И тут я вздрагиваю, заметив над камином портрет молодого мужчины в черном, расшитом серебром, камзоле. Он сидит на точно таком же стуле с высокой витой спинкой, что стоит у камина, а на коленях у него ― прехорошенькая девочка лет пяти с огромными черными выразительными глазами, непослушными вьющимися локонами и трогательными ямочками на щеках. Я, как завороженный, смотрю на человека на портрете и вновь становлюсь падающим с ног от голода и непосильной работы четырнадцатилетним мальчишкой. Будто наяву я вижу перед собой это лицо с резкими неправильными чертами, ощущаю на себе тяжелый и надменный взгляд, от которого хочется съежиться, убежать как можно дальше, и слышу властный голос: ― Так почему ты отказываешься работать? ― Господин министр, я очень голоден! ― надеясь на снисхождение, отвечаю я. ― Я рад, ― кричу я вслед за этим, ― что разбил это зеркало! Они все врут, хоть одним лживым зеркалом теперь станет меньше! ― Взять его! ― так же холодно и безразлично бросает этот человек. ― В Башню Смерти! ― Министр Нушрок! ― произношу я, не отрывая взгляд от портрета. ― Мой отец, ― раздается сзади тихий голос. ― Ну а теперь, ― госпожа Серпент входит в комнату и запирает за собой дверь, ― думаю, господин приезжий, нам просто необходимо кое-что прояснить.