Мертвый мир — Живые люди

А существует ли у человека список? Нет, не тот список дел, которые он не успел сделать за отведенный ему срок. Не тот список плохих вещей, что диктовала ему мать, когда он еще лежал в кровати. И даже не тот кусочек пожелтевшей бумаги, где детским почерком начиркана давно забытая, даже глупая мечта: получить огромного робота с глазами-лазерами или подобрать на улице голодного щенка. Существует ли у людей список давно исчезнувших из жизни знакомых? Да, скорее всего, такая вещь есть у каждого, просто не все об этом думают. У меня этот «список» был и не списком вовсе – это была маленькая коробочка в моей голове,- словно ящик Пандоры- где хранились воспоминания о каждом дорогом, когда-то живущем рядом со мной, человеке. Пусть эта коробочка казалась крохотной, маленькой, внутри она была бездонной – вмещала в себя кучу образов, слов, улыбок и слез. Мертвецы были всегда со мной, не оставляли. И часто, когда эта коробка приоткрывалась, словно тот же ящик Пандоры, что сеял хаос, нес несчастья, куча вопросов поселялось в моей голове. Я думала о причинах, о мотивах, о том, как бы все было, если бы что-то роковое не случилось, если бы я чего-то не сделала. И когда крышка этой «шкатулки мертвых» приподнималась, лица всех, всех, появлялись перед глазами, заставляя кричать от отчаяния. Но я не имела права показывать свою боль окружающим, я находила спасение, сохраняла свой разум, медленно сходя с ума, погружаясь в безумие. Смерть Криса Осборна значила для меня многое, показывала мне, то, что не все люди хороши. Парень верил и надеялся, но именно источник его убеждений в итоги и нажал на спусковой крючок. Я мечтала найти это животное, отыскать среди тысячи трупов, и, смотря в глаза, рассказать, что на его руках не одно убийство светловолосого парня. Сказать, что в тот раз он забрал сразу несколько жизней, уничтожая какую-то часть меня. По мере того, как мертвецы в шкатулке мертвых селились все чаще, я чувствовала, что разум уступает безумию, что очередной кусок моей сущности отправляется в этот же крохотный ящик с приоткрытой крышкой. Смерть Майкла и безумие Лили показывали мне, что любовь бывает настоящей, что она действительно может побуждать к ужасным поступкам, достойным лишь диких созданий. Когда кто-то умирает, тебе кажется, что ты тоже должен… Смерть моей матери… Да, я знаю это, чувствую. Смерть моей матери лишь говорила о том, что каждого в этом мире затронула печаль, скорбь. Абсолютно каждого, без исключений. Ее слова, надежды, возложенные на меня, напутствия, каждый раз звучали в голове, когда я знала, что запуталась, когда меня мучала совесть. Когда безумия становилось так много, что бороться с ним я почти не могла, ее голос был в моей голове. Все умирают, все кого-то теряют, и смерть Рейчел Таско показывала мне, как сиротеют дети. Мой отец просто ушел, сбежал от семейной жизни, находя ее в другом месте, Тони же лишился родителя. Мать умерла, а он это видел, пускай полностью и не осознавал. Родители не должны видеть, как умирают их дети, но и дети не должны видеть смерти родителей. Однако теперь все так и бывает. Гибель Самира и Ванды, когда открывалась шкатулка мертвых, напоминали, заставляли убедиться в том, что этот мир старается уничтожить счастливых людей в первую очередь. Крохотная девочка, старающаяся запечатлеть все в свой объектив, видела красоту во всем, что происходило вокруг, она была словно святой, пришедшей в этот мир, чтобы помочь. Но мир смеялся, изрыгая гнилые трупы из своего утроба – святые были не нужны ему, он жаждал лишь страданий и боли. Добро и искренность, которыми вечно бесил его Самир, этот мир старался поглотить так же быстро, чтобы не осталась даже следа. Все светлое вызывало гнев у земли. Кловер Эйбрамсон… Мой мир долго был нетронутым человеческими эмоциями в детстве. Я не подпускала к себе мальчиков и девочек, которые казались мне до крайности глупыми. Кловер была первым, кто показал мне, что кроме серого, черного и белого цветов, существует радуга и разные оттенки. Она разукрасила мой мир, даже не боясь, что ее цветная палитра иссякнет. И вот, это случилось. За месяц до прихода на станцию, словно по воле злого рока, Эйбрамсон умерла, а яркие краски ручьями пустились по земле, тут же уничтожаемые миром. Ее смерть показывала мне, насколько я слаба. Она показывала, что даже у меня могут быть настоящие друзья, и что я буду страдать и скучать, безумно скучать, если их не станет. Так все и было, когда в шкатулке мертвых поселилась Кловер Эйбрамсон. Я долго думала, как же выглядит этот ящик с воспоминаниями о знакомых, родных, друзьях внутри. И однажды поняла: это огромное земляное поле, которому нет конца и края, и все оно будто усыпано могилами, и на каждой могильной плите, на каждом кресте, есть фотография и слова. В моей голове есть кладбище огромных размеров, скрытое в шкатулке, спрятанной в темноте безумного разума. Это кладбище доступно лишь мне, и никому кроме меня. «Вещи случаются: плохие и хорошие. Случаются абсолютно со всеми, каждому уготована судьба. В итоге хорошее и плохое уравновешивает друг друга, позволяя нам понимать, что все будет в порядке» - я ненавидела, когда кто-то пытался утешить тебя. Ненавидела, потому что люди говорили банальные вещи, совершенно не помогающие. Я понимала, что все сказанное действительно правдиво, но эти утешения раздражали меня своей глупостью и повторностью. Дарлин теперь это тоже раздражало, разжигало гнев в груди, который она отчаянно прятала, не позволяя себе стать животным, помешанным на мести – пример Лили был для нее уроком. После смерти Джеймса, говорящей мне лишь о том, что я способна чувствовать сожаление и жалость, Дарлин Джоунс стала ненавидеть утешения. Ей хотелось их слышать, но теперь она, как и я, понимала, что никто не сможет пережить в полной мере того, что пережила она. Кажется, она теперь переживала смерть того мужчины раз за разом, умирая и возрождаясь каждую ночь и каждое утро. «Все наладится…» - Билл попытался сделать хоть что-то, но, несмотря на свое уважение к этому старому человеку, на его мудрость и правоту, не смотря на то, что старик совершенно точно когда-то страдал, Дарлин лишь посмотрела на него таким пустым взглядом, не выражающим совершенно ничего, что в тот момент я увидела в ее глазах такое же кладбище, скрывающееся и в моей голове. У Джоунс тоже было место для мертвых. Только кладбище Дарлин было другим, отличным от моего: это было множество планет, парящих в мертвой вселенной, наедине с тишиной. И на каждой из этих планет сидел знакомый человек, занимаясь тем, что любил больше всего. Были на этих планетах и люди, что отчаянно тянулись к другим шарообразным мирам, где обитали те, кто был дорог им при жизни. На этом вселенском кладбище, где звезды то мерцали, то погибали, была еще одна планета, пустая и пока незаселенная. Ее Дарлин приготовила для себя. Планета эта, мрачная, рядом с которой не существовала ни одной звезды, была ближе всего к той, где поселился Джеймс Габлер. Джоунс отчаянно мечтала оказаться там, на темном шаре земли, чтобы дотянуться до него, сказать, что знает о его чувствах. Но Дарлин не могла, потому что если она поселиться на той планете, все кладбище исчезнет, все мертвые люди забудутся. А еще живые будут страдать – а она знает, каково это, страдать, и она не может позволить себе, чтобы кто-то чувствовал отчаяние из-за нее. Это убьет ее во второй раз даже на том свете. А еще у меня был список живых. Список, который я отчаянно прятала в самых, самых темных углах своего сознания. Я никак не могла позволить миру узнать, чьи имена покоятся где-то там. Я просто не могла вычеркивать имена друзей из этого списка. Но делать это приходилось всегда - каждый день этот список, именно список в моем сознании, стремительно редел, а буквы перечеркивались кровавой линией, замазывая все. Этот список всегда был похож на черновик, на который что-то пролили, над которым долго плакали. Кажется, мир для меня давно разделился на внутренний, о котором знала лишь я, и на настоящий, что был общим со всеми живыми. Только вещи каждый видел по-своему. Я сидела у кладбища под голым деревом, давно заболевшим какой-то гадкой и поганой болезнью, не позволяющей зеленым листьям появиться на ветвях. Это скукоженное, со скрученными, словно от боли ветвями, дерево казалось изгоем, отшельником, непонятым миром – все деревья вокруг были сочными и зелеными, с пышными кронами, а это – уродец с сухими палками, безобразно торчащими во все стороны. Здесь на станции все перепугались, все вспомнили о том, что внушало мне ужас постоянно. Я, кажется, тоже невольно начала забывать о жутком обличии человека. Дарлин не рассказывала, но я просто знала и то, что она чувствует, и то, как мечтает отомстить. Она, вероятно, и сама не догадывалась о последнем желании, но это было очевидно. Только теперь Джоунс будто не существовало в этом мире, она походила на призрака, а я боялась, что разум вновь воссоздал и дополнил реальность, не желая, чтобы я сошла с ума. Я боялась, что злая шутка повториться, только на месте Кловер окажется Дарлин. Я сидела у могил, слыша где-то за спиной на станции, как все напряжены, – эта напряженность витала здесь последние семь дней, потому что каждый ждал, пока убийцы, разрушители Холвудс, найдут и нас – мечтая стать ветром. Хотелось притвориться, что тебя ничего не беспокоит, что ничего не имеет значения. Но это было не так. Где-то за забором шатались мертвецы, которые и не уставали вечно бродить без цели и смысла, а я сидела, смотря на кресты, покосившиеся от времени. -Как думаешь, они действительно не понимают, что творят? – словно замечая Ходячих через доски крепкого забора, размышляя о том, что может двигать их вперед, тихо спросила я, слыша, как голос смешивается с шелестом высокой травы, чуть притоптанной к земле тяжелыми ботинками Билла или кого-то другого. -Думаю, нет, не понимают. – на станции начался обед, но некоторые уже закончили трапезу, теперь спеша поскорее разобраться с предстоящими сборами и последующим выездом за ворота. Кажется, кто-то решил устроить свое расследование, желая отыскать убийц, зверски разрушавших все, что было. -Моя мать умерла или бродит среди мертвецов? – отчаянно игнорируя обрывки слов, приносящиеся ветром, я закрыла глаза, мечтая провалиться в тишину и белизну, существующую где-то в другом измерении, еще недоступном мне. -Может, да, а может, нет. – плечи дернулись, а особенно громкий звук донесся со стороны ворот. Было как-то обидно, что живые нарушали эту тишину на небольшом кладбище, проявляя такое неуважение. Интересно, они видят нас, слышат ли наши слова и страдания? Или они ушли навсегда? -Чудно, - отвечая то ли своим мыслям, совершенно не зная правды и ответа, то ли собеседнику, что сидел рядом, чувствуя каждую эмоцию, появляющуюся где-то в груди, я оторвалась от крестов и неба, поворачивая голову. – Я свихнулась вместе с этим миром? -Нет, это происходило постепенно. А теперь ты начала разговаривать с собой и теми, кого уже не существует в действительности. – это существо, что сидело рядом со мной, было многолико, и каждое знакомое лицо сменяло другое, предшествующее ему, изменяя так же и голос, заставляя меня говорить с мертвецами, порой выбирающимися из шкатулки. – Что ты чувствуешь? -Разочарование, - словно собственное сознание не удивило меня такой мерзостью, безразлично бросила я многоликой твари, смотрящей на меня мертвыми и пустыми глазами, поднимаясь с земли. – Мне не страшно рядом с тобой, я чувствую отвращение и подобие радости из-за того, что теперь не одна. *** Мы давно поняли, что маленькая группа более незаметна и практична для вылазок или поездок. Но этот раз не был простой прогулкой – Билл испытывал сомнения, мечась от одного к другому: вернуться ли неизвестные убийцы к супермаркету или они уже обо всем забыли. Если с первым можно было смириться,- да и группа собралась большая, чтобы поквитаться(пускай это и было глупым в нашем положении: идти искать проблемы)- то с последним возникали сложности. Потому что если те, кто уничтожил Холвудс, уже забыли о своих жутких поступках той ночью, то они заслуживают гореть в аду. Если существует место, более жаркое и мерзкое, то они должны оказаться там. Вот только я, смотря на то, что произошло со знакомыми людьми, беспокоюсь: этот мир теперь более мерзок, чем подземный. Кажется, здесь самое место тварям, вроде того парня, выживающего с дядей и его другом. Само время будто стало мрачным и темным. Неделя с того дня, как Холвудс пал, прошла, а я не знала, как протекло для меня это время. Я потерялась в бесчисленных минутах, часах, днях, за которые умершие были готовы отдать все,- но у них ничего не осталось- пребывая в каком-то безумном состоянии. С каждым днем становилось все жарче, вот только внутри у тебя все холодело, потому что ничего не казалось светлым, даже освещаемое солнцем. Было множество причин для беспокойств, грусти и печали, отчаяния и безразличия. Были также и проблемы: сволочи, что разрушили то, что мы создавали с такими усилиями, состояние людей, да и мертвецы продолжали бродить за забором. За эту неделю мы сделали все, что могли: прочесали окружные леса, не приближаясь к Оттаве, похоронили тех, о ком вспомнят лишь единицы, решили, что найдем убийц. Не знаю, хороша эта затея, плоха ли она, но я борюсь с чувствами, никак не связанными с настоящим. «Если нам не удастся встретиться вновь, то оставайся той Блэр, которую я знала. Не сходи с ума». Тогда, в свете тусклых ламп – единственных неодушевленных свидетелях нашего разговора- я пообещала уже воссозданной мозгом Кловер, что останусь прежней. Но сейчас убеждалась, что выполнять обещания очень трудно. Особенно обещания такого характера. -Что с ней? - голос Вэл Бенсон звучал так же, как звучал всегда. Она будто и не заметила, что людей вокруг стало меньше, а проблем, напротив, прибавилось. От такого ее безмятежного состояния, в котором она всегда пребывала, мне захотелось ударить подругу со всей силы. Появлялись тысячи вопросов, касающиеся погибшей Эйбрамсон, но становилось так больно и ужасно от понимания того, что Бенсон не тот человек, с которым можно обсудить такую смерть. А ведь мы втроем были вместе с самого детства. -Холвудс пал, там был Джеймс. – ответы мои последнее время были неэмоциональны, а сухи и односложны. Говорить не хотелось, потому что, стоило мне открыть рот, как я слышала собственный голос, теперь чаще появляющийся в разговорах с многоликим монстром, напоминающим об умерших. Стоило мне заговорить, как это существо появлялось и злобно смеялось. -Кто это, Джеймс?- Вэл решила поинтересоваться только теперь, когда Дарлин сидела на переднем сидении, смотря в окно и думая о чем-то своем. Бенсон же не останавливало присутствие той, кого она обсуждает, так было всегда. -Он нравился ей. –казалось, это причиняет мне такую же боль, какая видна сейчас на лице Джоунс. Я знаю, она слышит все это, знаю, что так лишь больнее. Тогда почему же я говорю все это, почему не могу заткнуться? Словно я мечтаю почувствовать ту же боль, что испытывает Дарлин. Будто я хочу показать, что готова даже на это, на вечное страдание, лишь бы подруга хоть немного забылась, вспомнила хоть что-нибудь хорошее. Но это сложно. -А она ему? – Бенсон похожа на маленького ребенка, не понимающего половину какой-то детской сказки. Ей, кажется, нравятся такие расспросы. Не знаю, было бы Джоунс легче, не узнай она о чувствах Джеймса. Но она узнала, и это главная ошибка Тайлера. -А это имеет значение? – я боялась произносить то, что должна была ответить. Здесь был лишь один ответ, который можно дать на этот определенный вопрос. -Мне просто интересно, - Вэл пожимает плечами, будто вовсе не понимая, как тяжело людям вокруг нее. Иногда я готова стать такой же бездумной, как она, потому что, кажется, так проще жить. В этой глупости и безмятежности. Но сейчас слова давней подруги вызывают в моем взгляде укор, и Бенсон замечает это, тут же стараясь исправиться. –Да, думаю, это имеет смысл. Для Дарлин уж точно. -Она тоже ему была дорога. Возможно, никто не узнает, как сильно. – собственные пальцы сжали бордовую толстовку, словно ища у этой вещи защиты. Я всегда хотела ощутить себя защищенной, даже до того момента, когда мертвецы воскресли. Всем я казалась сильной, способной бороться с правилами, и я была такой, но мне порой хотелось побыть слабой. Теперь же я понимаю, что слаба и без притворства. -Понятно. – и этим словом Вэл завершает все, ее детское любопытство удовлетворено. Интерес иссяк, а сочувствия даже не появилось. Бенсон продолжала жить в своем мире, где не было чего-то необычного. Она продолжала игнорировать изменения, обращая внимания лишь на чужие косяки и чью-либо жестокость. Вэл начинала пугать меня, не всегда, но порой дрожь проходила по коже. Давняя подруга теперь уставилась в окно, забывая, вероятно, о нашем разговоре, а мои мысли быстро перенеслись в другое русло, заставляя еще сильнее теребить край толстовки. Я ненавидела утешения других, ненавидела однотипные фразы и взгляды, будто оценивающие твое душевное состояние. Люди всегда говорили одно и то же, и это делало все лишь хуже. Но тот парень, с темным зонтиком под дождем, был другим. Я сидела в луже, все внутри дрожало, а струны нервов были готовы вот-вот порваться, позволяя разрыдаться в голос. Любой бы, кому было бы до меня хоть какое-то дело, попытался бы помочь, и сказал бы те же слова, которое всегда звучали в подобных ситуациях. Но парень, благодаря которому я узнала, что такое чувство симпатии, привязанности, даже любви, отличался от всех. Видя мои слезы, мою боль, которой сверкали глаза, стоя под дождем с зонтом, он улыбался: «Твои грустные глаза нравятся мне». И этого мне хватило. Я не люблю противоречий, но только ими и живу, постоянно. *** Это место, оно не было похоже на то, которое я видела, которое знала. Оно никак не сходилось с тем домом, в котором жила Дарлин. Это даже домом не назовешь: все здесь изменилось до неузнаваемости, будто прошла не недели, а целое тысячелетие. Забор превратился в валяющиеся кучи досок. Обломки, гильзы, стекло, щепки, кости– все это хрустело под ногами. Ты всеми силами старался сдерживать тошнотворные позывы, замечая обуглившиеся трупы, обглоданные тела. Сам вход в супермаркет был пожелтевшим, почерневшим, словно покрытое болезненной желчью место, говорящее лишь об отчаянии и пустоте. Это вгоняло тебя в такую депрессию, в такую пучину отчаяния, что ноги немели, заставляя падать вниз. И почерневший от огня асфальт, расколотый, треснувший, заваленный всем тем, что осталось, не становился концом этого «вниз». Верно, коленями ты чувствовал твердость земли, но душа и сознание, кажется, уходили далеко, в самый центр планеты, где, возможно, и крылась загадка всех вселенских тягот и несчастий. Кто-то открыл ящик Пандоры, сея хаос. Я остановилась у бывшего входа в супермаркет, который теперь был завален кусками бетонных плит, керамическими осколками, трупами. Мы приехали сюда, чтобы забрать тела тех, кто не смог сбежать даже в лес, чтобы забрать оставшиеся припасы, оружие, бензин. Но теперь, смотря на все это, понимали, что лишь потратили время: трупы можно было лишь сжечь до конца, очищая тем самым свои души, а внутрь Холвудс, похоже, не было смысла даже соваться. Впрочем, Билл был взбешен, агрессивен и пассивен одновременно – все это заставило его окунуться с головой в угнетенное состояние. Старик решил, что первый этаж достаточно уцелел, его стоило проверить. -Прости… - все начали освобождать трупы от тяжести прижимающих их к земле досок, другого мусора. Все были осторожны, потому что здесь непонятно, где Ходячий, а где действительно мертвый – все трупы были обуглившимися. Дарлин, смотря теперь почти всегда куда-то под ноги, случайно столкнулась с Рикки плечом, тут же тихо извиняясь, пряча глаза в тени своих несчастий. -Смотри куда идешь, - Рикки почти прошипела эти слова, будто Джоунс не просто зацепила ее плечом, а попыталась проткнуть ножом. Сестра Крайтона была раздражена, что-то пряча в своей голове. Не знаю, о чем она страдала, жалела, но в ее глазах это четко прослеживалось. После того случая с Лили, Рикки Крайтон стала другой. -Эй, она же извинилась! – будто гром, голос Вэл Бенсон неожиданно нарушил более менее тихую обстановку в округе. Подруга, пусть и была глуповата, жестока и несентиментальна, но подобных себе всегда могла различить в толпе. И на этот раз тон Рикки Крайтон ей не понравился. Такому «шестому чувству» Бенсон я издавна решила доверять. -Тебя никто не спрашивал, отвали. – Рикки бы просто могла проигнорировать слова Вэл, потому что разница в нашем с ней возрасте очевидна, она должна быть более сдержанной, но младшая сестра Тэда отреагировала более чем резко. Это лишь подтверждало настрой Бенсон к ее личности. Что-то, случившееся той ночью на смотровой площадке, заставило Рикки измениться. Она превратилась в озлобленную девушку, вечно следящую за каждым, кто может подчинить себе улыбку или счастье. -Пошла нахер! – вопреки всем моим ожидания, ломая любую логическую цепочку в моей голове, Вэл набросилась на Рикки, будто предугадывая какие-то ее мысли и последующие действия. Бенсон действовала так резко, что была похожа на сошедшего с ума безумца. Дарлин выпустила из рук какие-то доски, о которые с легкостью можно было загнать занозы, отскакивая в сторону то ли от неожиданности, то ли от ужаса и страха. А я стояла на месте, не зная, что делать: подруга превратилась во что-то жестокое. Но и Рикки не уступала. Женщина, похожая на своего брата, отвечала с особой грубостью на любое действие Бенсон. Они обе стали похожи на сгусток ненависти не только друг к другу, но и ко всему вокруг. Я не понимала, что происходит, что мне делать, и, только когда Крайтон задел меня плечом, заставляя почти повалиться в сторону, я шелохнулась, тут же оттягивая Вэл назад. Будь у нее или Рикки в руках нож, кто-нибудь бы пострадал. -Ты что творишь? – я кричала, поддаваясь неожиданной громкости этого мира. Мне было страшно, я чувствовала страх, потому что боялась подругу, ее действий. Мои руки дрожали, но уверенно держали вырывающуюся Бенсон, что стремилась сломать череп Рикки. Та отвечала взаимностью, брыкаясь, стараясь укусить Тэда, чтобы добиться свободы. – Успокойся! -Она точно что-то задумала, Блэр! Блять, посмотри на нее! Ты ведь сама сказала, что Дарлин страдает, так какого хрена, эта дура так себя ведет! - резко дергаясь, ногой ударяясь об асфальт, прорычала Бенсон, чуть утихая. Я постоянно будто была ее цепью, удерживающей от глупостей, от жестокости. Но любая цепь может порваться, если зверь на ней станет диким монстром. -Она не одна здесь страдает! – выплевывая в сторону Дарлин, что отшатнулась, расширяя от ужаса глаза, крикнула Рикки. Девушка была готова оттолкнуть Крайтона назад, ударить его, но какое-то бессилие появилось в ее теле, стоило подобным словам вырваться из глотки. Дарлин Джоунс была таким человеком, чью крайнюю эмоциональность нельзя было не заметить. Она пропускала всю, любую боль: чужую, свою, через себя. У всех могли быть равные страдания, но Дарлин определенно переживала все это тяжелее, потому что она так воспитана, потому что природа создала ее по подобию тонкой березы, способной сломаться от грозы. Билл просто мотал головой из стороны в сторону. Это не казалось ему нормальным, но в подобное время, когда вокруг лишь темнота, когда ты видишь то, во что превратился Холвудс, каждый может сорваться. Все понимали, что подобное кончится плохо, если девушки продолжат кричать друг на друга, будто псы на привязи. -Прекрати! –когда Рикки в очередной раз предприняла попытку вырваться, сопровождая ее рыком, Тэд рявкнул, прикладывая больше сил, причиняя сестре боль. Старший брат, что нес ответственность, старался отрезвить сестру. – Не веди себя, как!.. Но договорить Крайтону не дали, Рикки перебила его, а ее голос срывался на хриплый крик, потому что горло болело от тех чувств, что не позволяли кому-то открыться: -Как? Как ребенок, Тэд? Как мразь? Тэд Крайтон, посмотри на себя! Ты- мой брат, но мы будто чужие люди! Чего ты добиваешься? Чего желаешь, моей смерти? Ты бросил меня! – каким бы сильным не был мужчина с серо-голубыми глазами, печали Рикки оказались сильнее. Она вырвалась из той хватки, отталкивая, заставляя Тэда отшатнуться. Ее сиплый крик смешивался с резкой жестикуляцией. Казалось, вся боль, что копилась внутри больше десяти лет, вырвалась на свободу. -Ты бросил меня! И сейчас не находишься рядом! Ты будто умер! Так почему же ты дышишь? Резко оказываясь возле старшего брата, будто ища ответы на свои вопросы, продолжала кричать Рикки. Никто не имел права остановить ее, потому что никто не понимал, что она чувствует. Женщина с темным волосом колотила трясущимися кулаками о грудь брата: -Тебя не было десять лет, не было тогда, когда мне нужна была твоя помощь! Ты думал лишь о себе! Все десять лет ты был мертв! Так почему мертвец, похожий на моего брата, ходит здесь сейчас? Почему я должна страдать? - она ударила с такой силой, что даже я почувствовала отголосок боли, чуть отступая назад. Но Тэд перехватил ее дрожащую руку. -Успокойся… - лицо Крайтона было безразличным, голос холодным. Он будто не слышал всего, что говорила младшая сестра, не видел ее слез. Он был похож на мертвеца, по которому она должна страдать, видя его рядом с собой. Эта безразличность убила Рикки, все, что было в ней, исчезло в тот момент. Глаза ее расширились, а слезы потекли быстрее. Крайтон бы мог проявить ту заботу, которую был обязан проявлять. На которую был способен, и которой желал, но чужие слова, звучащие в его голове, не позволяли стать эмоциональным: «Я вернусь тогда, когда не будешь ожидать, обещаю тебе, Тэд». – Прекрати этот цирк. -Мужчины становятся и причиной страданий женщин, - словно теперь находя изъян в словах матери, кривя лицо и опуская голову, прошептала Рикки, расслабляя руку, что держал Тэд. – Ты мертв для меня, милый брат. Но я не забуду ничего, что ты сделал. А сделал ты многое… -Прекрати, – выпуская руку, тем же холодным тоном, приказал Тэд. Эмма, что стояла в стороне, зажала рот руками, чувствуя, как что-то внутри нее дрогнуло от этого тона, от этих слов. Женщина давно знала Рикки, она делила с ней все переживания за старшего брата. А сейчас она разделила с ней и полное разочарование девушки. В голове Рикки будто стерлись все эмоции, все чувства к брату. -Да пошел ты! – срываясь на крик, в который раз, чувствуя, что в горле першит, Рикки со всей силы ударила Тэда в челюсть. В удар этот была вложена вся злость, вся боль девушки, но она теперь застыла от того, что сделала вещь, о которой долго думала. Смотря на брата, чувствуя теперь какую-то вину, забывая о той боли, что он причинил ей, Рикки рванула с места, убегая, будто маленький ребенок. Не провожая сестру взглядом, мужчина с серо-голубыми глазами, которые сейчас прикрывали тяжелые веки, выплюнул красную слюну. Он лишь выдохнул, уходя куда-то. Старик Билл, что появился на пути Крайтона, хлопнул мужчину по плечу, а тот лишь резко развернулся, одаривая его злым взглядом. -Ничего, у каждого свои причины, - в голосе Билла было полное понимание всего, так казалось. Но Тэд знал, что настоящие причины его самого никто никогда не поймет. У Крайтона были причины для такого безразличия. Возможно, ему просто надоело страдать. -Срать я хотел на эти причины, - Тэд почти прорычал это. Но рык его был не то, чтобы злобным или агрессивным, он был просто смиренным и усталым. Все это надоело Тэду. Билл лишь кивнул, уверенный в своих словах. У каждого есть свои причины. -Дарлин, ты в порядке? – будто ожидая благодарности за свои действия, Бенсон приблизилась к Джоунс. Вэл была даже довольна, но остальные не разделяли ее чувств. Для подруги детства все это было игрой, битвой, в которой она считала себя победителем. Но все было не так. – Она не подойдет к тебе больше. -Замолчи уже. Замолчи. – Дарлин дрожала, не поднимая глаз. Ее ладони сжались в кулаки, а вся она поддалась дрожи. Но дрожь была не от страха, а от раздражения. Медленно поднимая глаза, она была почти способна заставить Вэл заткнуться. –Все, что ты делаешь – это неуважение ко всем, чьи трупы лежал на земле. Обугленные, изуродованные, разорванные зубами. Холвудс теперь стал кладбищем, и тебе нужно просто замолчать… Потому что мертвым нужна лишь тишина. -Мертвым уже ничего не нужно. - неожиданно, заставляя всех отвлечься от разгребания обломков, прозвучал крик где-то за разрушенным зданием, где раньше, кажется, сжигали мусор и трупы. Крик этот был истеричным. Почти отчаянным. *** Здесь все было таким же, кроме одного: мертвыми телами на асфальте, очищенном от досок и другого мусора, тронутого огнем, было выложено приветствие: «Hi». В голове прозвучал чей-то голос. Будто мое безумие, скрывающееся в темноте, знало о том, кто был здесь, кто все это сделал. Не было ни дрожи, ни ненависти, просто пустота. Словно это приветствие лишало всего, всех чувств и эмоций. Все было ясно в тот момент, все подтвердилось, когда мы вошли в полуразрушенный первый этаж супермаркета. Здесь были сгоревшие продукты, вещи, только оружейная была опустошена. Люди, что напали на Холвудс не взяли ни еды, ни бензина – они просто развлекались таким способом. Преследовали только одну цель: развеять скуку. Все это – забавы ради. Больше я не могу ничего сказать. Какие животные истерзают людей так сильно. Какие мрази изрезали, изранили тела живых ради веселья. Кому наскучило прятаться, что за тварь способна на такое. Что за монстр… Мне страшно. *** -Люди, что пришли сюда, обменяли одеяла на еду? – чиркая что-то на обложке журнала со смуглыми девушками в купальники, что не вызывали никакого интереса, поинтересовался Марко, подпирая голову рукой. – Если мы так будем делать, то разве у нас что-то останется? -Ну, нужно помогать людям, - чуть вытягивая шею, пытаясь разобраться в детских каракулях, промямлила Кловер, в какой-то степени понимая мальчишку, интересующегося в последнее время всем, что происходит вокруг. -Не будь такой жадиной, Марко, -неожиданно опускаясь на невысокий стул у деревянного стола с характерным звуком, улыбаясь, будто обвинил паренька Раймонд, пытаясь повторить действия Эйбрамсон, стремясь разобраться в рисунке мальчика. - Каждому нужна помощь, представь, если бы ты оказался на их месте. -Я бы постарался не оказываться, - буркнул ребенок, обижаясь только по одной причине, что не давала ему покоя с самого утра, когда никто не сказал и слова. Парень был зол на все и вся вокруг, насупившись, стараясь не кричать даже на собственного брата. Все забыли о его дне рождения, никто и не вспомнил. Марко пытался убедить себя, что взрослые заняты, но детская обида засела внутри, заставляя негодовать и злиться, надувая щеки. Но Марко еще не знал, что все помнят, что никто не забыл, а старший брат старается сделать сюрприз. Марко еще не знал, что этот вечер станет для него самый запоминающимся и светлым моментом в жизни. Сегодня он будет смеяться, принимать поздравления от незнакомцев, что обменяли одеяла на еду, есть самые вкусные консервы. Этим вечером он поймет, что если его однажды спросят о самом счастливом дне, то он, не задумываясь, ответит, даже назовет дату. Одним зимним вечером, после того, как брат устанет от долгих скитаний и изнуряющей работы на холоде, отчего сразу же заснет, что-то промычав на вопрос ребенка, Марко будет слушать истории Кловер, которая укроет Джина, лежащего где-то на старом диване, и чмокнет мальчишку, которому теперь исполнилось восемь, в лоб, улыбаясь самой искренней улыбкой. -Откуда этот рассказ? – зевая, укутываясь в одеяло, чувствуя, что сон все подступает, спросил ребенок, смотря на темноволосую девушку, уставившуюся куда-то в окно большого особняка, на который они набрели в конце осени, стоило первому снегу покрыть землю. Это все произошло уже после того как склады у Атланты рухнули, подвергаясь атаке. -Ну, это школьная программа, - пожимая плечами, отрываясь от метели за окном, словно оправдалась Эйбрамсон, неловко улыбаясь. Этот особняк, служивший загородным домом для отдыха какому-то богачу, был лучшим, что удалось найти после падения старого дома. Такие вещи крепко заседают в головах людей, навсегда оставаясь с ними, заставляют сравнивать одни вещи с другими, будто решая, что лучше. Но особо выбирать теперь не приходиться: нашел место для ночлега – радуйся. -Мне нравится, - чувствуя, что веки слипаются, а мысли улетучиваются, засыпая, прошептал ребенок, даже не пытаясь бороться с той невидимой силой, что звала его куда-то далеко, обещая показать красочные места, где не будет Упырей. -Ох, сказал бы ты мне это раньше, я бы точно посмеялась. Мне не нравилось читать, - честно признаваясь, вспоминая, как искала способа списать, улизнуть от теста по очередному произведению классика, горько усмехнулась Кловер, понимая, что ее слова остались неуслышанными. Марко уже провалился в сон, уподобляясь старшему брату, сопящему где-то на диване. *** В тот раз, когда осознание всего произошедшего пришло, когда боль стала невыносимой, Дарлин была готова поддаться мимолетному желанию. Оно было схоже с неожиданным порывом сильного ветра, который тут же исчезал, но после его ухода что-то обязательно менялось, ничего не оставалось прежним. Если бы в тот раз, в темном лесу, наедине с собой, в руках Дарлин оказался пистолет, она бы поддалась этому влечению, она бы выстрелила. Но пистолета у нее не было. Был лишь нож. Но, честно признаться, она была готова и его воткнуть себе в голову, даже несмотря на то, какая бы это была боль. Но физическая боль не идет в сравнение с тем, что бушевало внутри Джоунс. Ее вселенское кладбище перестраивалось, расширялось, заполняя все сознание. Дарлин становилась человеком, обреченным нести в себе только еще больше боли и воспоминания об остальных. Мы все были такими. Она правда хотела умереть, правда думала, что так будет проще, правда забыла о данном своему безумию обещании. Единственным выходом для нее было самопожертвование, она нашла в нем спасение. Если бы не Нейл, которого она нашла раненным в том же лесу, такого же одинокого и истерзанного, Джоунс бы проткнула голову лезвием. Она бы это сделала, но мужчина, который нуждался в ее помощи, именно в ее, потому что рядом не были ни одной души, стал причиной жизни. Они спасли друг друга в ту ночь. Их теперь связывало это. Потом, держа в руках пистолет Нейла, отправляясь за помощью, Дарлин поняла, что жалела, если бы нажала на курок. Хотя мертвые не могут жалеть. Она была даже рада, что не поддалась этому чувству, желанию стать единой со смерть, не впала в то состояние, когда мозг отключается, а чувства диктуют правила. Мы сжигали трупы друзей, знакомых. Это была груда тел, состоящая и из наших душ. Вместе с костями, кожей, лохмотьями сгорали и наши сознания, какая-то их часть. Я стояла дальше от этого пламени, что пугало своей силой. Я словно пряталась от мертвых взглядов, когда ко мне подошла Дарлин. Я смотрела на нее долго, она не отрывала взгляда. А после, борясь с собственными чувствами, опустилась рядом со мной на разрушенные части супермаркета. Я вновь вспомнила о том дне, когда видела Джоунс среди брошенных вещей. Тогда я назвала е королевой ненужных предметов, сейчас она стала королевой призрака любви. Она была одержима болью, одержима слезами и единственной фразой: «Джеймс тоже любил тебя». -Он боялся огня, ненавидел его. В прошлом его дом сгорел вместе с отцом. Он остался с матерью, каждый день встречая поезда и несчастных людей, в которых пытался найти хоть какое-то утешение. Он не любил пламени, и он не должен в нем же исчезнуть. На слова Дарлин я лишь кивнула. Я забыла и о том, что Джеймс остерегался меня из-за одного лишь цвета волос, и о том, что он погиб. Мне казалось, что вот-вот кто-то выйдет из-за разрушенного угла супермаркета, что кто-нибудь скажет, что это постановка, что все – иллюзия. Но ничего подобного не происходило: трупы лежали на земле, сгорали в огне, слезы скатывались по щекам, души страдали где-то внутри, желая покинуть смертное тело. -Роб, -я не смела обратиться к Крайтону, что стоял совсем близко, обремененный своими мыслями, к Биллу, которого тревожил ужасный и дикий враг, только к скале. –Мы можем забрать Джеймса? –мужчина хотел было что-то ответить, но заметил в стороне Дарлин, что просила одним лишь печальным взглядом. – Его отец погиб в огне, эта ненависть преследовала его повсюду. Пожалуйста. Джеймс будет похоронен в земле, уйдет туда, откуда все мы вышли. Позади виднелся иссякающий столб дыма, а впереди - дорога назад, в единственный уцелевший дом. Все думают о разном, но в этот момент, голова каждого была занята лишь людьми, нет, монстрами, что сделали все это. Ими двигала лишь жажда крови, смерти, жесткость и скука. Они не взяли ничего – все спалили. И мне стало так страшно, как никогда в жизни. Это было не одно из мои «страшно», которые способны описать люди. Это «страшно» я описать не в силах. Словно дрожь, подобно хищнику, подкрадывается прямо к сердцу. Словно что-то липкое, животное, одноглазое и мерзкое пробирается к душе. Словно руки этого невидимого монстра уже нависают над сердцем, собираясь сдавить его. Уродливые, кривые пальцы этого Страха уже подрагивают у самого важного органа, что перестает гонять кровь по организму. Словно все самые страшные и ужасные чувства смешиваются воедино. И теперь, когда я говорю «мне страшно», я действительно боюсь. -Мне страшно, Билл. Страх смешивался с ненавистью. Говорят, нельзя желать мести, но я скажу, что можно. Месть объединила сердца всех. Потому что такое гадство, такая дикость, жуткая, кровавая…. Нет, я не верю, что это были люди. Скорее, дикари. Дети, старики – всё сгорело. Всё… -Я знаю, Блэр, я знаю. Кем бы они ни были, им пиздец. Это я могу обещать. *** Кровь. Что это? Что-то красное и жидкое, что течет внутри каждого человека: ребенка, взрослого, дедушки или бабушки. Даже в собаке или кошке есть эта кровь. Мама всегда говорила, что если не промыть рану на коленке, разодранной об асфальт, то будет заражение этой же крови. Сейчас происходит то же самое, кровь заражается болезнью, если Упырь кусает тебя? Мама говорила, что кровь – это то, без чего мы не сможем жить, без чего клетки в организме( это мы сами) погибнут. Мама, да и старший брат всегда говорили, что без крови мы умрем. Они сильно удивлялись таким моим вопросам, но мне было интересно: что это красное сочится из ранки. Но они всегда уверенно отвечали на мои расспросы: без крови невозможно жить. Но они ошибались, Джин и мама ошибались, потому что то, без чего нельзя жить – друг без друга. Я видел эту красную кровь, без которой организм погибает, когда мама кричала, умоляя оставить ее в покое. Видел кровь, когда брат протыкал голову мертвеца – брызги летели во все стороны. Видел красные капли и струйки, когда Тэд ударил, ломая нос, плохого парня, очень плохого. Тот человек хотел, чтобы кровь пошла у Тэда, поэтому я не виню Крайтона – он не хотел чувствовать боль. Но все-таки мама и Джин ошибались, веря в то, что жить без крови нельзя. Нельзя жить без жизни, без воздуха, воды и еды. Если ты не ешь и не пьешь, то умираешь. Если не дышишь, то задыхаешься. Если теряешь жизнь, то… А можно потерять жизнь и понять это? Что идет за смертью? То есть, что там, в той темноте? Я думаю, когда люди умирают, они видят только черноту, потому что закрывают глаза, будто засыпают. Когда умерла бабушка, мама сказала, что она заснула, но я отчаянно не понимал, почему бабушку кладут в деревянную коробку, после закрывая крышкой, будто она была вампиром. Не понимал и того, почему все плачут, а кроватку бабушки, без окошек и дверей, опускают в глубокую яму. Я начал кричать, когда яму стали засыпать землей, плакать из-за того, что бабушке не дают проснуться, но меня не слушали и продолжали утирать слезы белыми платками. Тогда Джин сказал мне, что бабушка вовсе не спит – бабушка ушла куда-то далеко. Я спросил: «Куда?», но брат только пожал плечами, опуская голову, продолжая держать меня за плечо. Я до сих пор не знаю, не понимаю, куда же ушла бабушка, а за ней и дедушка. После туда отправился и рыжий пес, вечно спящий в последнее время в гостиной. И теперь я постоянно думаю, куда уходят те, кто закрывает глаза. Они не засыпают, не дремлют, не мечтают побыть в темноте – они просто куда-то уходят, будто собираются найти другой мир, где им жить будет лучше. Разве они так не придают нас, думая только о себе? Но Джин говорит, что бабушка, мама, папа, рыжий пес – все они не предали, может, только чуть-чуть, потому что оставили нас одних. Он говорит, что их путешествие закончилось, как только началось, говорит, что, закрыв глаза, все они уже пришли туда, куда должны били. И я понял, что они умерли. *** Темноволосая девочка с аккуратными хвостиками, она стояла посреди большого зала, где было много детей, где была огромная елка, украшенная множеством шаров, игрушек. Здесь были и ее друзья, но сейчас она была одинока, потому что каждый ребенок, ее ровесник, в этом зале насмехался над ней, говорил неприятные вещи. Ее обижали эти слова. Детский утренник был испорчен, а все из-за чего? Из-за того, что она решила не так, как остальные? Сейчас кроха Кловер Эйбрамсон чувствовала себя такой же, какой она видела Блэр. Рыжая девочка всегда была отшельником, одиночкой, вечно ходящей по углам, думающей о таких вещах, значения которых Кловер и не понимает. Эйбрамсон чувствовала себя так гадко, хотя всегда смеялась с остальными над Блэр. Но стоило ей стать хоть немного похожей на Джералд, хоть немного отличиться от остальных, как все оскалились против нее – Кловер не нравилась эта сторона, полная оскорблений и детской ненависти. Дети бывают жестоки. Светловолосый мальчик в костюме принца, коим он совершенно не являлся, больно стукнул Кловер, попутно разрывая ее любимые бусы. Круглые бусинки тут же рассыпались, будто горох. Эти бусы Кловер подарил папа, который так редко приезжал домой. Ей хотелось закричать, оскорбить других, ударить в ответ, но что она могла сделать против такой толпы. Ей приходилось держаться и не плакать. Кловер только сжала кулаки, да губы вытянулись в дрожащую полоску. -Плакса, смотрите! Она собирается заплакать! – указывая в ее сторону пальцем, кричал светловолосый мальчишка, заговорщицки улыбаясь. Его голос подзывал всех, дети окружали Кловер. Он привлекал внимание, радуясь тому, что кто-то обижен, кто-то озлоблен и раздавлен. Мальчик был похож на шута, что зазывал на представление. Дети порой более жестоки, чем взрослые. -Я… не плачу… - затыкая свою обиду, проговорила Кловер, пряча глаза за темной челкой. Но ее голос говорил об обратном, она начала всхлипывать, смотря на бусины под ногами. Она стояла одна, была одинока, хотя вокруг были люди. Она стояла в окружении улыбок-оскалов, и ей было так обидно и больно. Казалось, все внимание обращено на нее саму. Кловер любила чужое внимание, когда ее хвалят, но не такое внимание, когда ты – ничтожество в глазах других, объект для насмешек. И все это потому, что ты отличился. Дети, да и все люди не любят тех, кто выделяется, кто отличается, кто другой. Они всеми силами стараются загнать его в свою скорлупу, запечатать в коробке, только бы его индивидуальность не вырвалась наружу. Везде были злые улыбки, повсюду звучали обидные насмешки. Она оказалась среди детей, с которыми была знакома. Но все лишь смеялись над ее горем. Рядом были дети, с которыми Кловер играла и дружила, но теперь они стали против нее. -Плакса! – все тыкали пальцами в ее сторону, подхватывая голос мальчика, начиная хором выкрикивать это обзывание. Голоса смешивались, сливались, перебивали друг друга, набатом звуча в голове. Словно тревожный колокол обиды звенел в сознании крохи Кловер. -Я не плакса! – девочка уже ревела, готовая убежать. Все эти голоса, лица – все это заставляло ее быть ничтожной, убогой, обиженной. Но неожиданно на мальчика, что всех поддерживал, набросилась Блэр, заставляя детей закричать из-за начавшейся драки. Девочка била мальчика, и это было неправильно. Совсем неправильно, потому что девочки – слабые, их должны защищать, но рыжая девчонка защищала сама себя. Блэр не попадала под стереотипы, под ложные правила, созданные в этом мире, поэтому ее не понимали, отталкивали от себя, обходили стороной. Но были и те, кто вечно цеплял ее, винил в каких-то вещах, язвил. Но самое рыжей это ничуть не мешало, она научилась абстрагироваться. И в тот момент, когда Блэр била мальчишку своими девичьими кулачками, Кловер стало так стыдно за то, что она когда-то сама смеялась над ней, что она заплакала еще сильнее, еще громче, не отрывая взгляда от Джералд. Это было словно искуплением всех тех оскорбление, произнесенных когда-то в ее адрес. Она обзывала ее, делала то, что сейчас делали с ней. Почему же эта девчонка вступилась за нее, почему помогла. Только потом Кловер поняла, что это была жалость, а не благородство. В детстве Блэр еще умела сострадать и сочувствовать. Именно в тот праздничный вечер, когда все дети на этом праздники «скалили зубы» в их сторону, Кловер начала уважать рыжую девочку. Сама она не могла постоять за себя так, как это делала она, Кловер казалась всем сильной, но такой не была. Блэр же пропускала ненужные вещи мимо ушей, вовсе не реагируя, а для Эйбрамсон чужое мнение было важным. Именно в тот день Кловер нашла в Блэр подобие идеала: эгоист, который мог помочь подруге. «Знаешь, в чем отличие между настоящим эгоистом и новичком в этом деле? Я могу что-то сделать для других, жертвуя своими идеалами, устоявшейся моралью собственного мира и пониманием окружающего, а новичок никогда не сумеет этого сделать. Вот вся истина», - Блэр скажет это Кловер через много лет дружбы, когда они уже успеют множество раз проклясть тот праздничный вечер, когда руки рыжей болели от ударов светловолосого мальчика, когда решили поддерживать друг друга. Блэр откроет эту истину, поделится ею, а Кловер унесет ее в могилу вместе с собой. Этот секрет она никому не успеет рассказать, когда начнется апокалипсис, и мертвецы восстанут. *** -Марко, я подарила это тебе… оставь его, - тяжело дыша, чувствуя, как всё внутри холодеет, как мысли путаются, а язык не слушает своего хозяина, борясь со всем этим, почти хрипит Кловер.- Пусть будет как напоминание, не забывай обо мне… Мне так страшно… Джин, мне страшно, очень… -Я…Боже, Кловер. Я. .. – парень был бледнее самой луны, что попадала через окно в это забытое Богом и счастьем место. Его губы дрожали, глаза мельтешили. Джин хотел лишь проснуться от этого кошмара. Все внутри вопило от боли, вопило от разочарования. Он ведь думал, был уверен, что Кловер не может вот так вот умереть. Что такое обязательно должно обойти их всех стороной. -Все будет хорошо, - помрачнев, позволяя себе хоть какие-то эмоции, Тэд Крайтон опустился рядом с девушкой. И это было важно для нее, важно, чтобы кто-то проявил заботу, чтобы кто-то солгал, что все будет хорошо. Ей нужны были эти слова утешения. – Все будет хорошо. Тэд держал дрожащую, запачканную кровью руку Кловер, заглядывая в ее темные глаза. Вся жизнь медленно, но верно уходила из нее: не было былого блеска, былой надежды. Только благодарность. Он смотрел прямо в ее глаза, словно позволяя Кловер найти в его зрачках и тяжелую печаль, и подтверждение сказанному. Помедлив, он прижал дрожащее тело девушки, что сейчас казалась беззащитным ребенком к себе, словно пытаясь огреть от того холода, что сковывал все. -Я боюсь умирать,– вспоминая то, что говорила когда-то давно Блэр о смерти, Эйбрамсон задрожала еще сильнее. Она не знала, почему в этот момент думала не о матери или отце, не о родных, а о подруге, которая больше не встретит ее. Почему-то она думала об ее словах. От этого становилось еще страшнее. – Это больно? -Нет, больно будет нам, а ты ничего не почувствуешь. Просто уснешь, и все. Никаких мертвецов, побегов, боли и слез. Все это останется нам. Для тебя все станет лучше. Ты веришь мне? – Кловер кивнула, плача, чувствуя жгучую боль, и все сильнее сжимая руку Тэда. Она переставала чувствовать конечности и хотела поскорее выбраться из этого пропитанного ядом воздуха, вдыхать который становилось все труднее. -Верю …– ее губы переставали шевелиться, каждое движение давалось все тяжелее, а слезы продолжали скатываться по щекам. Еле заметная улыбка и взгляд, устремленный в скрипучий потолок. Жаль, что она не видит, как прекрасны звезды этой зимней ночью. Ночью, когда она умирает. – Верю… Марко прижался к Джину, сжимая в руках золотой медальон, запачканный ее кровью. Он заставлял себя и смотрел на умирающую Кловер, на умирающую подругу, на умирающую часть себя. Он знал, что им придется сделать, знал, что так теперь нужно делать всегда, но ему было страшно. Страшно и больно. Он тоже чувствовал тот страх Кловер, тоже теперь боялся смерти. Захотелось попросить Блэр о другом: чтобы она защитила, чтобы не убила, а спасла от смерти. Но Блэр здесь не было. Возможно, ее не было теперь вообще нигде. -Если вы… - борясь с подступающим холодом смерти, переставая шевелиться и плакать, прошептала Кловер. – Если она жива, скажите, что я была счастливой. И… что она не плохой человек… не для меня. Я не проклинаю тот день…когда она защитила меня…не проклинаю… Неожиданно Кловер вспомнила, что никогда не просила прощение за то, что в детстве вечно смеялась над Блэр, не понимая той, ей захотелось извиниться, но пришло время. Тэд кивнул, давая бессмертное обещание, а после прогремел выстрел, стоило Кловер уснуть.