Мертвый мир — Живые люди

Все последние дни, переходящие в недели, были серыми и угрюмыми, будто за окном дождливая осень и сильные ветра. Но теперь люди начали понемногу возвращаться к жизни, к прежним интересам и занятиям. Кажется, все начало налаживаться. Я стояла у окна недалеко от кабинета Бронсона Ферта. Это было единственное место, что напоминало о счастье. Казалось, запах пива, сигарет старика и отголоски смеха, а после кряхтения устроивших драку Раймонда и Барри до сих пор доносились из-за двери в кабинет. Это место придавало мне какого-то спокойствия и отрешенности от всего, что происходило теперь. То, что месяц назад случилось с Холвудс, погрузило нашу обитель в тихую и тянущуюся долгое время печаль. Люди начали меняться. Однако погода до сих пор влияет на человека: время весенних хлопот и непривычной тоски прошло, – все зализывали раны, губили свой организм алкоголем, в котором находили спасение – наступила пора жаркого и солнечного лета. Сухая почва, почти песчаная, будто хотела поддержать нас, позволяя первым крохотным росткам взойти, показываясь из земли. Вода в озере становилась более теплой с каждым днем, поэтому так и хотелось нырнуть в него, уходя с головой под темную гладь, скрываясь от всего, что творилось под этим голубым и высоким небом. Однако мертвецы никуда не исчезли, они все продолжали блуждать повсюду, заставляя тебя скрываться за забором. Я никогда не чувствовала себя такой подчиненной и скованной в действиях, будто раб, сидя теперь на станции. Я стояла у излюбленного окна, чуть запыленного и грязного, выглядывая наружу. Падать было высоко, но мне все равно хотелось свесить ноги с той стороны, и почувствовать себя свободной. Я завидовала птицам, что вновь вернулись откуда-то издалека, увидав то, что происходит где-то в другом месте, недоступном мне сейчас. Может, там все стало лучше? В руке моей был зажат золотой медальон с какой-то нелепой фразой, напоминающей о прошлом времени, которого никогда не возвратить. Я почти высовывалась в распахнутое окно, будто желая вылететь из этого серого здания с его массивными крепкими стенами, что продолжали давить на тебя со всех сторон. Но именно из этого окна- не откуда-нибудь еще, а именно отсюда- все вокруг казалось более четким и красочным, более живым. С этой точки, стоя именно в такой позе, чуть прищурив глаза, ты мог заметить, кажется, любой листик на зеленом дереве, любую звериную тропу, любое расплывающееся белой дымкой облако. И стоя здесь в очередной раз, смотря на мир, который уже и не кажется таким непривычным, таким чужим и сумасшедшим, боль в груди утихала, и я забывала обо всех ударах судьбы, под которые попадала и я сама, и люди, что меня окружали; только одна мысль теперь, непонятная, но не менее беспокойная, занимала всю мою голову, заставляя взирать на вещи вокруг с интересом и волнением. Я теперь часто стояла на этом месте, почти в то же время, будто это стало частью моей жизни. И каждый раз, оглядывая окрестности, желая увидеть что-то новое, я удивлялась тем неизменным чувствам, что посещали меня. Постоянно я ощущала удивление и влечение, хотя всегда видела одинаковую картину. И думала я только о том, что будет с нами дальше. Ни одна другая мысль не посещала меня в последнее время, ни одна иная тревога не поглощала меня так, как раздумья о подобном. И самое ужасное заключалось в том, что будущего нашего я не видела. Я вновь впала в какое-то отчаяние, что приходит ко мне каждый год, в одно и то же время, как только у меня появляется минута для раздумий. Я пыталась занять себя работой, старалась отвлечься, но, даже убивая мертвецов за оградой, в их пустых глазах я читала только этот вопрос: какое будущее? Я везде и постоянно натыкалась на подобное, не зависимо от того, что я делала. Даже когда я спала, во сне мой разум продолжал настойчиво спрашивать: «Каковы суть, смысл, что делать?» Теперь я чувствовала себя назойливой, будто это я сама приставала к кому-то на станции, пытаясь узнать один-единственный ответ на один-единственный вопрос. И мне становилось так плохо, будто я заболевала, постепенно приближаясь к смерти. Я начинала бояться собственного разума, казалось, что безумие, которым я спасалась, решило восстать против меня: теперь каждый день я панически рассматривала себя, ища укуса или царапины. Мне казалось, что я погибаю. Особое внимание я начала придавать тем вещам, которых не замечала до этого: цвета окружающего мира начали интересовать меня. Ранее красный и жуткий цвет, в одно мгновение перестал пугать и напоминать о крови, он превратился в полную безмятежность, успокаивая сознание, будто ты засыпаешь посреди макового поля и ни о чем уже не волнуешься. Голубой цвет теперь стал состоянием моей души: полное спокойствие, за которым сокрыто безумие, смешивающееся с прозрачными слезами. Я чувствовала себя несуществующим человеком, который опоздал родиться или родился слишком рано. Зеленый же цвет, что окружал теперь со всех сторон, –деревья и земля цвели, будто пытаясь сокрыть весь ужас и жестокость – приносил почти неуловимое чувство удовлетворения. Но был в этом мире еще один зеленый цвет, будто и не зеленый вовсе: охотничья жилетка Билла, которую он вновь достал из забытых этим миром шуфляток. Эта вещь была словно покрыта дымом памяти, воспоминаний – она пропахла прошлым. Ее грязный болотно-зеленый цвет угнетал, заставлял чувствовать бессилие. Казалось, что эта вещица несет в себе куда больше значимости, чем собственное существование. Не знаю, когда именно, но Билл начал теряться в этой жилетке, стал незаметным, только его белая седина напоминала о том, что не жилетка носит старика, а старик жилетку. Замечая за собой такие бредовые мысли, которые ни к чему не приводили, ничего за собой не имели, я понимала, что безумие, которым я спасалась, рано или поздно, но обернется против меня. И я отчаянно этого не хотела, потому что нянчиться со мной никто не будет, у всех свои занудства, страдания и проблемы. Я упустила тот момент, когда всем вокруг стало плевать на остальных. Все на станции теперь было пропитано лживым дружелюбием, беспокойством и взаимностью. За фальшивыми улыбками прятались поиски выгоды, заговоры и вечные сплетни. Некоторые, самые трусливые и ничтожные – еще более ничтожные, чем я – пытались настроить других против кого-то, кто делал хоть что-то для базы. Казалось, все начали приходить в себя, начали отходить от затяжного уныния, которое словно туча нависало совсем недавно над станцией, но в действительности все это было обманом, люди просто нашли новый способ выживания: предавай других, спасайся сам. Тот эгоизм, который был на станции все время, начал разрастаться в сердцах каждого здесь, начал пугать и давать повод подумать над тем, что, вероятно, когда-нибудь придет время, чтобы бежать одному. И это бегство не будет предательством, это бегство будет спасением. Люди, живые люди, гниют быстрее мертвецов. И центром скопления всего мерзкого, заговорщицкого и предательского для меня являлся Митч Стивенсон, который, как оказалось, никогда не стремился к командной работе. Тот период, когда парень пытался сделать что-то для людей, был лишь способом самоутверждения. Той наигранной заботой, разумными предложениями и решительностью Митч хотел добиться доверия и расположения остальных. Хуже всего, что ему это удалось – теперь мало, кто замечал то, что творил и о чем говорил Стивенсон. С недавних пор я перестала быть главным эгоистом на этой станции, и мой эгоизм стал более здоровым, как его всегда и описывала Дарлин. Если меня все происходящее на станции угнетало и вгоняло в пучину бездействия, позволяя только думать, Дарлин же все это потихоньку убивало – она, будто цветок под палящим солнцем без капли воды, гибла и увядала. Ее не так воспитывали, она себя не так воспитала, мир для нее никогда не был таким, не мог стать таким. Но он становился. И хуже всего то, что мир для нас ограничился окрестными лесами: дорога в Оттаву была теперь закрыта и забыта, стираясь из памяти вместе с серым дымом, что поднимался в небо от сожженных тел некогда знакомых и любимых. А далеко со станции никто не мог уйти; многих здесь будто держали насильно, приковав цепями или каким-то обещанием. Я чувствовала себя именно так. Думаю, Дарлин тоже. Для нее здесь остались люди, потерять и забыть которых она не могла. Даже в минуты помутнения рассудка она вспоминала, что должна жертвовать собой, чтобы не сойти с ума окончательно, чтобы то мимолетное желание смерти не вернулось. Дарлин стала будто наблюдать за людьми, ища тех, кому нужна была помощь. А нужна она была каждому, пусть даже и небольшая; по большей части люди притворялись и использовали доброжелательность Джоунс для собственной выгоды. Так было и в прошлой жизни, но сейчас это особенно сильно злило. «Вы совсем сошли с ума?! Потеряли последние капли человечности! Если они когда-либо в вас были? Что вы творите? Человек желает помочь, хочет, чтобы вы перестали страдать! А вы лишь кривите лица в злобных и злорадных улыбках! Что же вы творите? В кого вы превращаетесь?» - так мне хотелось кричать каждый раз, стоило увидеть обман, которым теперь все было покрыто на станции. Потому что даже само здание станции превратилось в эгоистичную и даже живую постройку, словно поглощающую все хорошее в людях. Только возле кабинета Бронсона Ферта до сих пор сохранялись остатки прошлого существования на базе, как и в самом мужчине- теперь он казался одним из самых адекватных. Мне хотелось кричать очень часто, пускай я и не любила этого. Мое существо кричало, обвиняло, пыталось достучаться до остальных, но сама я ничего не делала, понимая, что одна что-то изменить не в состоянии. Хотя, все и зависит от человека, но здесь каждый поодиночке был бессилен. Никто никого не слушал, каждый только затевал что-то темное и плохое. Я хотела убежать так далеко, как могла. Но оружие, еду, все остальное, теперь выдавали в строгих порциях, обделяя тех, кто как-либо провинился. Наступили темные времена, когда люди начали уничтожать самых близких друзей и знакомых. Станция вошла в режим самоуничтожения, которым командовала Агата Дуглас. Билл же оставался в стороне последнее время: старик вернулся в свой старый охотничий домик, просто сбегая от тех проблем, которые вновь начались на станции. Я хотела порой, нет, всегда хотела, убежать туда же, но цепи, приковавшие меня к этому месту, натягивались, а после возвращали обратно. Старика я теперь видела только в те редкие времена, когда он возвращался, чтобы поделиться тем, что нашел, и взять свою долю. Это было убого, потому что Билл заслуживал большего, чем получал теперь, Билл сделал для этого места куда больше, чем оно ему отплачивало. Хотелось плакать от несправедливости и темноты человеческих душ. Очередная птица парила в голубом, почти безоблачном небе, словно дразня меня. Следя за ней, упиваясь навалившейся тоской и рабством, принадлежностью этому месту, мой взгляд оказался прикован к зеленому лесу. Этот зеленый излечивал меня от душевных болезней, душевного расстройства. Я стояла, опираясь о подоконник, но чувство было иным: словно я куда-то падала, но падение это не вызывало страха или паники; оно приносило спокойствие, наверное, потому что пространство вокруг казалось зелёным. Сейчас зеленый цвет мира погружал меня в забытье, закрывая шкатулку мертвецов в моей голове. Погружал в забытье, где не было «Я», «Мы», «Ты», «Он или она», «Сами за себя». Ничего не было в этом зеленом пространстве, поэтому становилось так спокойно. Я дала себе обещание больше никогда не позволять открываться кладбищу, что было сокрыто в ящике с мертвецами, спрятанном в моем сознание. Потому что я поняла, что безумие становилось сильнее, а в нынешнем своем угнетенном состоянии бороться с ним я не могла. Не сейчас, когда я чувствую себя рабом с цепями на руках и ногах, когда я ощущаю свою ничтожность и ничтожность всех вокруг более явно и четко, когда хочется убежать хоть куда-нибудь, лишь бы забыть. Не сейчас, когда все мысли заняты подобным дерьмом. Подобные рассуждения словно вновь вызвали тоску, а я, пытаясь преодолеть ее на начальной стадии развития, поспешила обратить свой взор на зеленый лес вокруг, ища безмятежности. Когда листва шелестела вдалеке, я слышала ее приятный звук, словно находилась совсем близко, словно стояла под самым лиственным деревом; меж крон что-то заблестело. Похоже, это был черный ворон с мрачным опереньем, что нес только больше тоски, тянущий куда-то в свое гнездо блестящий предмет: осколок или украшение. А, может, это была сорока? Подобные птицы никогда не меняются, они остаются верны своим привычкам, игнорируя все вокруг. Жаль, что люди податливы и подвластны переменам. Уходить отсюда всегда было немного печально, ты словно чувствовал, что угнетение поглощает тебя, будто живое существо, хватающееся за твои волосы, плечи, чувства. Словно живое, оно обхватывает твою грудь ногами, чтобы не упасть, не свалиться, чтобы не дать тебе дышать. Вид из этого окна был прекрасен и в какой-то мере отвратителен: с высоты было видно людей, что копошились внизу, всё больше утопая в своей лжи. Когда-нибудь маски, которые они надели на свои лица, задушат их. Коридоры только больше давят своими потолками и стенами. Меня не покидает чувство, будто я иду под конвоем, словно ничего не могу сделать, не задумавшись о последствиях и о том, как отреагируют остальные. Я – заключенный в этом сером здании. Из коридоров простого, но угнетающего лабиринта скрыться хочется очень сильно, но сбежать из общей спальни хочется еще больше. Но идти мне уже некуда – это, кажется, конец пути. Дальше только обрыв и темнота. Радует только то, что в этой комнате с матрасами на полу теперь более просторно и свободно: тепло пришло, земля прогрелась, а палатки вновь расставили на внутренней территории станции, за аркой. Здесь, в большой комнате с самыми, наверное, крупными окнами, было тихо, только иногда слышались причмокивающие звуки Тони, с которым забавлялась полная Бонни, да спокойные голоса женщин, что были свободны от каких-либо действий и обязанностей. Зайдя в комнату, я неосознанно остановилась у самых дверей: солнце, яркое и обжигающее, проникало через окна, позволяя увидеть пылинки, что передвигались повсюду здесь. Почему-то мне захотелось стать этой пылью. Хотя, скорее всего, я и была пылью: тебя все видят, но не обращают внимания ровно до того момента, пока ты не начинаешь докучать или надоедать – тогда тебя пытаются стереть, убрать, заставить исчезнуть. Матрас, который очень давно был моей постелью, был и единственным свидетелем моих одиноких слезинок, что порой скатывались по щекам в темноте ночи. Этот полосатый друг, продавленный в некоторых местах, напоминающий тюремную одежду давних лет, - черно-белых- был даже каким-то близким теперь. Он знал обо мне больше, чем кто-либо. И это было справедливо: он был рядом ночью, когда все чувства обостряются. -Блэр, ты не занята на смотровой площадке? – Бонни какое-то время поглядывала в мою сторону, отвлекаясь от смуглого мальчика на своих руках, прежде чем заговорить. -Агата сказала, что у меня будет иная работа, которая позволит «раскрыть мои таланты», - вспоминая недавний разговор с женщиной, я чуть поморщилась, стараясь игнорировать некоторую злость от слов, что Дуглас сказала мне.- Вроде работы на кухне. -Вы…опять что-то не поделили? – подбирая слова, осторожно, чуть понижая голос, поинтересовалась девушка с пухлыми щеками, краснеющими на солнце и жаре. Женщины, что сидели и беседовали о чем-то своем, тут же напрягли слух, стараясь уловить любое слово. От такого внимания Бонни замялась. -С Биллом всё было иначе,-тяжело выдыхая, я в который раз призналась сама себе, что чувствую усталость. Усталость от всего этого. Особенно эти косые взгляды двух женщин бесили, заставляя меня упорно игнорировать подобное. Я чуть улыбнулась Тони, который почти удивленно потянул в мою сторону пухлые ручки, пытаясь дотянуться до золотой цепочки медальона, что торчала из кармана джинсов. -Билл сбежал в свой лес, оставляя нас. Агата делает намного больше, чем он, -замечая неловкость и неуверенности Бонни, желая поставить ее на место и показать, что значит «хорошо» и «плохо» и где верная сторона и позиция, вмешалась в наш разговор женщина, довольно грубая и самоуверенная. – Вам бы стоило проявить уважение. Если бы не она, все это уже бы рухнуло. Спорить не хотелось. Что-то доказывать тоже. Борясь с желанием наорать, поддаваясь бы при этом уговорам собственного разума, я поднялась со своего матраса, на прощание пожав пальчики Тони, похожие на червячков. Женщина, что сделала замечание, указывая на нашу неблагодарность, явно чего-то ожидала от меня, поэтому смотрела внимательно. Остановившись у самого выхода, радуясь спасительной близости порога этой комнаты, где царило напряжение и призрение из-за одной лишь фразы, я уже знала, что сказу в ответ на недавнее замечание, возмутившее и взбесившее что-то внутри. -Если бы не Билл, всего этого бы и не было. Вам стоит проявить уважение и молиться на него. – женщина, слепо следующая стадному рефлексу, примеру остальных, почти гневно и возмущенно вдохнула, втягивая расширенными от злости ноздрями воздух. Ее глаза загорелись, а сама она стремительно подскочила со стула. Но я перебила ее, уходя от последующего неприятного разговора. –Вы жалкие и гнилые. Убежать от всего хотелось жутко. Вот я и убежала, переступая через порог, вновь оказываясь в давящих со всех сторон коридорах. За спиной слышались гневные проклятия, подхваченные, вероятно, подругой женщины, что разделяла ее интересы. Хотя, вероятнее всего, они даже не осознавали в полной мере того, о чем кричат мне в след, почти проклиная. *** Когда все вокруг потеряно, выглядит потерянно, то ты сам становишься потерянным. Потерянной вещью или человеком – неважно, потому что итог всегда один. Когда мир вокруг меняется, ты меняешься вместе с ним, каким бы сильным человеком ты не был. Все подвластны времени, чувствам и переменам. Многое зависит от тебя, но в то же время ты зависишь от всего. Когда в голове нет ничего, только мысли вопят от боли, ты хочешь заткнуть самого себя, потому что все это невыносимо. В таком состоянии ты чувствуешь отвращение к себе. Эта ненависть обусловлена тем, что смерть, невинная и ужасная, постигла не тебя, а кого-то другого. Когда тебя посещает навязчивая идея о том, что для тебя так желанно, но ты одновременно боишься этих мыслей, то хочется себя ударить. Ударить так сильно, чтобы не только мысли вылетели из головы, но и чувства из груди. Хочется почувствовать пустоту. Потому что сейчас ты просто потерян, ты запутался и не можешь найти выход. Даже если тебе покажут путь, ты не увидишь его, потому что глаза твои и душа закрыты. Пустота нужна сейчас. Хочется закопать собственное сердце или самолично растереть его в пыль, потому что то, что происходит с ним сейчас – одно и то же: боль, будто сама жестокость пронзает орган со всех сторон, изощренно протыкая самые чувствительные части. Кто-то разрывает ткани, сосуды, капилляры. Кто-то издевается. И этот кто-то – ты сам, поддавшийся любви человек. Любовь не только ранит, она убивает. Убивает, уничтожает, разрушает на молекулы. Испепеляет. Любовь хочет чувствовать чужие страдания. Любовь – наркотик, при отказе от которого ты умрешь. Любовь - садист. Любая тварь желает, жаждет любви. Любая: совершенная или ничтожная. Каждая… -Зачем ты делаешь это?- голос мальчика, что опустился на деревянную скамейку почти бесшумно, - хотя, вероятнее всего, она просто не заметила этого в силу своей задумчивости- заставил Дарлин искренне удивиться, поворачиваясь на звук. Ее темные глаза встретились с его, еще более черными и непонятными. -Делаю, что? – отдавая отчет своим действиям, разъединяя руки, пальцы которых были недавно переплетены между собой, свидетельствуя о некоторой тревоге и волнении, вопросом ответила девушка, чуть разводя плечи. Она теперь часто ходила сутулая и поникшая. -Думаешь о мертвых? – не боясь говорить о своих предложениях, будто зная, о чем вечно беззвучно говорит сама с собой Джоунс, то ли пояснил, то ли спросил Марко, опуская глаза вниз. Людей вокруг было много: каждый был занят чем-то своим, но пареньку казалось, что вокруг пустота, стоило ему только оказаться рядом с Дарлин. Вокруг нее будто все менялось и поддавалось тишине и печале. -Чтобы не забыть их, - словно говоря всеобще известный факт, простейшую вещь, она чуть пожала плечами, повторяя за младшим Янгом, только смотря теперь куда-то вперед, скорее всего, на Тайлера, что уже долгое время мучился с непослушной брезентовой палаткой. -Но, если они были действительно дороги тебе, разве можно забыть? – искренне удивляясь, понимая, что хочет сделать для вечно грустной девушки хоть что-то, вновь спрашивает Марко, превращаясь в любопытного ребенка. -Конечно, человеческая память коротка, как и жизнь, -Дарлин тяжело выдыхает, когда попытки темнокожего Тайлера не увенчались успехом. Девушка отдает себе отчет в том, что с мужниной теперь практически не общается, боясь даже случайно услышать его голос где-нибудь в коридоре. Его тембр с присущей ему грубостью для нее теперь как разрушающий все ураган. - Особенно теперь. -Тогда зачем ты ведешь себя так? – Марко не унимается. Он знает, что на любой его вопрос у Джоунс есть ответ, к которому она пришла после долгих размышлений в одиночестве, что окружает ее теперь почти постоянно, но мальчику действительно немного противно смотреть на такую Дарлин. Дарлин, которая все продолжает медленно умирать, превращаться в старуху. Кажется, лучше бы она просто исчезла, чем мучила себя и всех вокруг. -Как? – казалось, подобный разговор, такая тема, должны вызывать хоть немного эмоций, любых, но ее голос все так же спокоен. Только Марко не может совладать со своими чувствами, ему, в какой-то степени, даже обидно за такое спокойствие. Но это - опустошённость, мальчик еще не знает, что это значит. -Вечно молчишь и страдаешь,- борясь с желанием вскочить на ноги, опрокинуть скамейку, привлекая бы при этом своим вскриком чужое внимание, все же сдерживается ребенок, думая о том, что маме бы это не понравилось. Темноволосая женщина бы точно не одобрила такого его поведения, она воспитывала его иначе, желая сделать хорошего человек. -Никто не может понять, когда человек страдает, - словно слыша в словах ребенка полную противоположность действительности и реальности, Дарлин покачала головой. Чуть помедлив, она добавила, - И совершенно точно никто не может понять, как сильно. -Никто, кроме близких этого человека. – в этот момент в детской памяти всплыл силуэт матери, почти забытый, но все еще хранящийся где-то в глубине. Марко помнил, что больно было не только ему одному, не только Джину, но и всем, кто видел то, что произошло. Блэр чувствовала бессилие, Кловер дрожала. Даже глаза Тэда Крайтона были печальны. - Джин и я переживаем за тебя. Уверен, Блэр тоже. -Блэр тоже страдает, только наши причины для этого различны, - Джоунс вновь покачала головой, осознавая, наконец, что это, возможно, первый разговор, в котором она понимает, что говорит хоть что-то. Кажется, обижать ребенка своим молчанием ей не хочется. Ей вообще не хочется кого-то обижать, но она просто не может сейчас иначе. Почему-то, все, что произошло, принять намного сложнее, чем писали в книгах психологи. Практика труднее теории. -Разве она не всегда так выглядит? – и вновь голос Марко почти тихий и спокойный, снова у него появляются вопросы и удивления. Мальчик, не осознает, но рад тому, что хотя бы Блэр не ведет себя так, как Дарлин. Он даже не ставит под сомнения слова Джоунс о своей подруге, потому что уверен в том, что они куда лучше его разбираются в чужих чувствах и мыслях. -Нет, Марко, раньше мы все выглядели иначе, были другими людьми, наши желания тоже были иными.- ей хочется посмотреть в небо, но она боится. В тот раз там были звезды, теперь же, кажется, солнце и облака. Но это ничего не меняет, страх теперь везде, как и тревога. - Ты просто начинаешь забывать об этом. Я ведь говорила, все поддается забвению. -Я не хочу забывать. – ребенок почти испугался, понимая, что подобное развитие событий его не устраивает. Он действительно не хочет, даже боится забыть хоть что-то. И в этот момент понимает, что его мозг логически додумывает каким был цвет глаз его матери. Ее лицо стирается из его памяти. -Зря, беспамятство как лекарство. Многое из того, что тебе известно – ненужная информация, - даже не замечая перепуганного детского взгляда, да трясущихся рук и потеющих ладоней, тем же незаинтересованным голосом предлагает Дарлин. Для нее забытье есть спасение. Но оно не вечно. -Ты тоже забываешь много ненужного? – рука дрожит, плечи дергаются порой от жуткого холодного страха. Марко хочет побить себя, заставляя вспомнить то, что – теперь он уверен- забыл. Слезы наворачиваются на глаза. Маму нельзя забывать, боже, у него ведь был когда-то отец! Любимый папа, защищающий его, Джина, маму! Как же звали мать? Как? -Да, я что-то знала, но давно об этом забыла. – Тайлер наконец управился с укрощением палатки, чувствуя гордость за свою сноровку. Это бы заставило девушку улыбнуться или порадоваться, но, почему-то, было все равно. И из-за этого она ненавидела себя еще больше. Из-за этой слабости, из-за этого безразличия. Она чувствует себя ужасным человеком. - Но некоторые наши знания могут перестраиваться, совершенствоваться, будто кто-то запустил обновления телефона или компьютера. Или как заводы по производству сигарет, при войне начинающие выпускать патроны. Схема одна и та же, но итог другой. -И как ты это делаешь, как переключаешь режимы? – теперь парнишка отчаянно хочет не помочь девушке, а найти ответ, который спасет его от беспамятства. Ему нужна формула, нужен способ, который позволит сохранить имя матери в голове, имя отца. Как же их звали? -Переключаю режимы? – будто тут же забывая, о чем говорила секунду назад, Дарлин удивляется и отрывает взгляд от темнокожего мужчины. Она теперь может только наблюдать за ним, готовясь помочь в любой момент. Но его голос для нее – вещь, которая убьет. Джоунс поворачивается к Марко, прося будто повторить вопрос, натыкаясь на его хрупкое и дрожащее тельце. Она поддалась безразличию, позволяя себе говорить с ребёнком, как со взрослым. Но, несмотря на свое развитие, очень высокое для такого возраста, мальчик остается всего лишь мальчиком. Слова Дарлин для него были слишком большой ношею. Она ненавидит себя и из-за этого. -Перестраиваешь свои воспоминания? – его темные глаза, глубокие и бездонные, теперь напоминали колодец, который долго был пустым, поэтому почти разрушился. Но вот, подземный источник вновь пробился через почву, наполняя дно, а после поднимаясь выше. Кажется, ребенок оказался на самом дне этого колодца, пребывающая вода в котором грозилась теперь убить его. -Я знаю некоторые вещи о людях, их психологии, - Дарлин бы хотела обнять его, хотела просить прощения, утешить, но боялась, что кто-то, кто следит за ними, увидит это. Боялась дать кому-то подсказку, как окончательно уничтожить ее, убивая кого-то еще. - Мы все поменялись, верно, но основа осталась той же. Стоит только попробовать, и ты начнешь понимать, что и к чему подходит. Как мозаика. Она ведет себя так холодно, но именно из-за внешней холодности, внутри, наконец, начинает чувствовать хоть что-то. Хоть что-то новое, чего не было давно. Этот ребенок… Его вопросы, дрожащие плечи, слова – все это пробуждает в ней что-то забытое. Что-то, что она забыла случайно. Он как спасение. Дарлин никогда не думала, что кто-то из семьи Янг сможет вызвать ней подобные чувства. -То есть, люди были хорошими, ты знала, что они сделают в какой-то ситуации. Когда они стали плохими, то тебе пришлось немного изменить правила, определяющие поступки? – словно записывая алгоритм действий, чтобы после подстроить под него очевидное возвращение памяти, Марко вновь позволяет любопытству взять вверх. Лучше уж заинтересованность, чем боязнь будущего. -Да, когда люди стали плохими, – будто и не слушая паренька после этой фразы, повторила Дарлин, словно отключаясь. Раньше бы она не сказала это так категорично, даже не подумала бы, но сейчас поняла, что презрение Блэр к некоторым было оправданно. Никто не идеален, но существуют особые демоны, даже не скрывающие своих рогов. Те люди, что уничтожили Холвудс, относились именно к ним, к таким вот демонам. Они молчали какое-то время, сидя в этой части базы, смотря, как люди обустраивают место для жизни на теплые времена. Это все было похоже на большой пикник, ярмарку, подготовку к чему-то масштабному. Казалось, именно этот день станет началом новой эпохи, нового времени. И в это действительно хотелось верить. -Знаешь, насчет страданий и мыслей о тех, кого уже не вернуть, -поднимаясь со скамьи, смотря теперь почти в ее карие глаза, мальчишка решил нечто важное для себя. Он вспомнил имя матери, –Жаклин – и это приносило уверенность. Ребенок оказался почти одного роста с Джоунс, что продолжала сидеть, согнувшись в спине. -Мама говорила, что жить прошлым – плохо, что это ни к чему не приведет. И я уверен, в этом она точно была права. Мама верила в судьбу, верила в людей, верила в нас с братом. Если ты поймешь, что жить прошлыми чувствами и болью глупо и неправильно, то станешь сильнее. -Ты умнее, чем твой брат. – что-то внутри Дарлин иронично улыбалось, но лицо ее с надетой на него маской спокойствия по-прежнему было неподвижным. Она действительно никогда не думала, что услышит подобное от Янгов. Дарлин всегда считала их более приземленными и примитивными. Хотя, она судила лишь по Джину, и он уж точно не был «особенным». -Мама говорила тоже самое. – одно лишь имя, которое он вспомнил, но Марко уже был счастлив. Марко уже был уверен и в будущем, и в себе, и в людях. Он был уверен, что все станет лучше, что все изменится. Что этот день принесет новый теплый ветер, способный пробудить таких же подавленных людей, как Дарлин Джоунс. Мальчику хотелось верить в это, и он надеялся услышать хоть какое-то обещание от девушки, хотелось, чтобы она тоже поверила в его надежды. Марко казалось, что он – это его мать, что огромная часть темноволосой женщины, что навсегда останется в его памяти, – он был уверен в этом так же сильно, как и в том, то придут перемены – передалась ему после ее смерти. Ее присутствие он теперь ощущал очень явно. -Ты не должна умирать. Не ради того, кто уже уснул, - вспоминая бабушку, которая так и не открыла глаза, когда ее деревянный «домик» без окон и дверей опускали в яму, почти прошептал ребенок, собираясь уходить. Он сам не жил вечным сном бабушки и теперь начал понимать намного больше. Этот день для него точно был особенным. -Я подумаю над тем, что ты сказал, - сердце Дарлин, что окружали острые иглы, которые не позволяли органу биться более живо и быстро, чувствуя хоть что-то особенное, будто перестало бояться боли, принимая ее, смиряясь с ее существованием. -Не стоит думать, нужно делать. – и стоило мальчишке, маленькому и почти беззащитному, сказать это, как тонкие, но острые иголки где-то внутри девушки рассыпались серебряной пылью, освобождая сердце. Теперь она знала, что жить с этой болью можно. Что это – испытание, которое стало частью ее жизни. Эта боль – сама суть существования, которая позволяет дышать, ощущать и радость, и счастье. Боль стала всем. *** Самое ужасное, когда внутреннее состояние и настроение не совпадают с тем, что творится вокруг. Солнце в небе светило очень ярко для такого раннего времени, а мне хотелось только того, чтобы это солнце исчезло. Погода действительно была чудесной, но я прогоняла все чувства, что она вызывала, стараясь уничтожить возможное опознавание чего-то прекрасного внутри. Сейчас было не время для всего этого. Вернее, сейчас не было времени вообще ни для чего. Солнце светило, продолжая слепить, раздражать свей яркостью. Люди мельтешили на внутренней части станции за толстой стеной арки, привлекая своими шумными голосами Ходячих снаружи. Палатки были расставлены, столы для обедов на свежем воздухе тоже. Лёгкая мелодия, как в тот раз, когда я впервые встретила здесь Криса Осборна, обвинившего меня в том, что я неизлечима от своего одиночества и прогнившего восприятия мира, вновь играла, разносясь по округе тихими нотами. Правда, люди перебивали музыку своими криками и спорами. Кто-то вновь что-то не поделил или сделал вид, что его обделили. Этот шум заполнял все. Мне некуда было бежать. Я убегала от всего последние две недели: от людей с чернеющими душами, от мертвецов, что были не только в округе, но и в моей голове, от самой себя. Я бежала, убегала, скрывалась, боялась, раздражалась и ненавидела себя за все это. Солнечные лучи ослепляли и грели, но я чувствовала лишь холод внутри себя – мне хотелось чего-то настоящего, живого, яркого, подлинного и красочного. Этот холод внутри меня был мертвецки морозным, все словно застывало, окоченевало. Мир вокруг давно стал мертвым, но я сама, не осознавая, верила в то, что люди живы. Моя ошибка угнетала меня. Мое ложное предположение заставляло вечно разочаровываться. Я ничего не хочу или кто-то другой решил бездействовать? Моё сознание сжалось до размеров молекулы, атома, а после взорвалось как сверхнова? Боль ощущаема или это лишь ложные импульсы нервной системы, пытающейся убедить, что даже живя такой ничтожной жизнью, - выживая – можно что-то чувствовать? Может, лучше ничего не ощущать? Мои руки сейчас были повисшими и безвольными плетям, которые колыхал и тревожил ветер, будто пытаясь оторвать. А после я перестала их ощущать, чувствовать. Их будто все же оторвали. Ноги тоже стремились исчезнуть, предавая меня, как всегда предавали чувства и люди. Мое тело принадлежит мне? Я принадлежу себе? Мне что-то принадлежит? Что-то является моей собственностью? Кому-нибудь здесь вообще что-нибудь принадлежит? Не думаю, вернее, не уверена. Кажется, этот вопрос плавно перетекает в следующий, задаваемый самой себе неоднократно, бессчетное количество раз: «Зачем?» -Не знаю… - что-то внутри шепчет за меня, а я сама давно стала будто наблюдателем за знакомым человеком, оказавшись в его же теле. Мне подвластны его движения, действия, слова, но разум, разум не подчиняется – это то, что я не могу даже понять. Я совсем запуталась, не понимаю, когда сплю, говорю, думаю. Я уже не понимаю, что, какая из эмоций, желаний и мыслей принадлежит мне, а какая моему безграничному Безумию. Я не понимаю теперь, где я, а где кто-то другой. Кажется, внутри меня, помимо крохотного и скрывающегося эгоиста всё время жил кто-то посторонний, чье присутствие было еле ощутимым, но ты прогонял слабые подозрения о его существовании, отчаянно не обращая внимания на странности, потому что были иные проблемы. А этот кто-то, почти незамеченный, проигнорированный, был только рад – ему давали свободу в действиях, не наблюдая и обращая внимание на совершенно другое. Этот кто-то питался безумием, проблемами, несчастиями и отчаянием – он становился сильнее, развивался. И сейчас моя борьба -когда я поменялась местами с этим кем-то, тоже становясь лишь призраком, запертым внутри собственного тела- шла не столько с Безумием, рисующим ужасные желания где-то в голове, сколько с этим чужим человеком. Я не хотела ему проигрывать, я его боялась. Очень боялась и не желала, чтобы я настоящая погибла, исчезла. Я противилась этому всеми силами. А, может, я настоящая именно этот кто-то? Может, я всё время была где-то спрятана? Может, я всю жизнь притворялась? Какая я настоящая? Но об этом думать в подобном настроении не хотелось, да и не хотелось вообще, потому что было боязно. Каждая клетка, каждый миллиметр темного сознания, сконцентрированного в голове, ощущали опасность этого «кого-то» и этого «я настоящая». Я медленно, но верно сходила с ума. *** -Еще не появилось желание вернуться обратно? – Тэд, который встретил старика у ворот с, наверное, наибольшей радостью, которую мог себе позволить, был действительно рад увидеть Билла. Этот седой сукин сын был ему намного ближе, чем Агата Дуглас, будто опьяненная властью. -Как только увидел твое лицо, настроение пропало, -отвечая с привычной подколкой, Билл хлопнул Крайтона по плечу. Но в этих словах была толика правды: желание у старика пропало, стоило ему оказаться на территории станции. Люди, что попадались по пути в здание, смотрели на него с нескрываемым осуждением, будто считали, что он бросил их. – Среди мертвецов и то более дружелюбная атмосфера. -Я начинаю думать, что привести сюда людей было плохой идеей, - не боясь, что кто-то его услышит, Крайтон вмиг стал каким-то серьезным и даже суровым. Руководство Агаты не радовало его, как и ее замашки диктатора. Все, что происходило сейчас на станции, смутно напоминало Крайтону прошлое, от которого он вечно бежал. Подобный человек, но более ужасный, уже встречался мужчине. Но, по сравнению с ним, женщина-военная похожа на ангела. С ее властью и методами можно смириться.- Как обстановка в лесу? -Поэтому я и приехал, - поправляя сумку с тем, что удалось загнать в капкан, да ягодами и орехами, Билл шагнул в темноту здания электростанции, ощущая приятную прохладу бетона и тени. – Еды в лесу почти нет, что начало происходить еще прошлой осенью, но меня тревожит другое: мертвецы снова бредут в нашу сторону. -А что люди? – не боясь за стадо, ибо забор достаточно крепок, и с подобными проблемами все уже научились справляться, спрашивает Тэд, кивая старику головой, указывая место, где сейчас находится Агата, вновь что-то решая. – Их следов нет? -А что люди? – удрученно и с отголоском внутренней злобы, переспрашивает Билл, попутно думая о том, как бы не сорваться на женщине, которой теперь все здесь принадлежит. – Нет ни следов, ни намеков. Мне даже начинает казаться, что все мы спим, и снится нам кошмар. -Было бы неплохо, - Тэд останавливается у самой двери, когда старик толкает ее ногой из-за того, что руки заняты. Билл поворачивается назад, понимая, что Крайтон не следует за ним, а мужчина лишь качает головой, говоря, что такой выдержки, как у охотника, у него самого нет, и что Агату он долго выносить не может. – Не сегодня, старик. Билл кивает, понимая все, что хотел бы сказать Крайтон. Управление Дуглас в корне различно с тем, что было до нее, но, благо станция еще не развалилась. Биллу только обидно за то, что люди стали такими злыми. Он не столько огорчился из-за их отношения к нему, сколько из-за того, что они делают с собой: -Здравствуй, Агата. *** -Эй, привет, парень, - голос Роба был непривычно мягок и спокоен, но Бонни он уже не удивлял, девушка часто видела скалу таким. С Тони он превращался в совершенно иного человека, будто смуглый мальчишка пробуждал в нем то, что не мог пробудить никто другой. На приветствие Роба мальчик лишь издал забавный звук, пуская слюну и протягивая руки. Тони признавал в мужчине «мамочку», и Робу это льстило. -Да ты потяжелел, малой! – скала поднял мальчонку на руки, смотря на его забавные темный витки волос. Тони по-прежнему не говорил, но Роб общался с ним на ином уровне, наверное, такое общение было у всех детей с родителями. А Роб заменил мать и отца этому сиротке, отдавая всю заботу и нежность, на какую был способен. –Когда ты подрастешь, клянусь, я научу тебя стрелять. -Ну, до этого ему еще далеко, - смотря каждый день на такого мужчину, застенчивая и скромная Бонни понимала, что каждый человек меняется, что даже сорняк с шипами и иглами может стать нежным цветком. Почему-то, Роб и Тони позволяли ей верить, что в людях всегда остается что-то чистое и искренней, пускай порой это спрятано за темной ложью. – Сейчас он может только пускать слюни. -Пускай так, но он будет парнем с крепкими яйцами. –словно игнорируя все слова о своем будущем, Тони вцепился в спутанную и темную бороду Роба, находя новую забаву. – Говорю тебе, так и будет. Мужчина позволял мальчишке мучить свои волосы, скручивать их в спиральки, пробовать на вкус, просто дергать. Он был готов умереть за этого ребенка, не говоря уже о подобной ерунде. Забирая из рук Бонни, которая решилась оставить мужчину с его «золотцем», Роб кормит Тони, думая только о том, что будущее этого живого существа с огромными глазами, понимающими и видящими все, обязана быть лучше. -Давай, ешь, тебе нужны силы. Моя старуха всегда говорила, что каша идет на пользу. – Тони вцепился в бутылочку с теплой детской смесью, словно боясь, что кто-то заберет. Но после расслабился, понимая, что пока скала рядом, никто и приблизиться не посмеет. – Твоя мама гордилась бы тобой, верно? На несколько секунд ребенок прекращает чмокать, жадно проглатывая смесь, подтверждая, что все понимает, все слышит и осознает. А после вновь наклоняет бутылочку, не желая показывать чего-то, кроме голода. -Да, она бы гордилась, малой. И я горжусь. Все мы будем гордиться тобой, обещаю. *** В каждой комнате на станции всегда была разная атмосфера. Вот, в старом офисе спорят Билл и Агата, пытающиеся что-то доказать друг другу. Они порой срываются на крик: старик говорит о том, что женщина боится того осуждения, что постигло ее в прошлом лишь из-за того, что она не мужчина, но военный, а Дуглас велит не лезть в дела станции и людей, от которых он отказался. На этом же этаже, в соседней каморке, которая была переделана по возможности в отдельную комнату для тех, кто заболел простудой или гриппом, сидела Алона Белчер. Она слышала все, о чем кричали Агата и Билл, но чувствовала лишь желание, чтобы мир заткнулся. Ее мысли были далеки от реальности, она вспоминала иные вещи. В голове было и собственное прошлое и встреча с Гари, чья жена умерла по ее вине. Раны затягиваются, но душевные порой кровоточат. Этот термин Белчер не должна была принимать, потому как являлась врачом, но она была и человеком, живым, способным чувствовать. Каждый по-своему несчастен. Чуть ниже, под каморкой-лазаретом, был медпункт. Здесь сидела медсестра, не знающая практически ничего о тех травмах, с которыми приходилось сталкиваться. Молодая девушка, никогда не готовящаяся к новым испытаниям, жестокости и слезам, постоянно винила себя, понимая, что знай она хоть немного больше, возможно, спасла бы жизни других. Хотя бы того парня, Энди. Ее, да и ребят, что учились когда-то с ней, никто не готовил к такому. Никого никто не готовил к подобному, но приходилось жить, потому что умереть было страшно. Молодая девушка с дрожащими вечно руками, -которая поняла, только когда все это началось- что медицина не для нее, плакала постоянно, жалея и себя, и окружающих. В еще одной комнате Раймонд смеялся с приятелем, обсуждая дела станции. Они смеялись, выглядели радостными, но их тяготило то, что происходит. Их группа вновь стала отделяться от всех остальных. Они порой мечтали уйти, но и у них были свои цепи, которые так просто никто не мог разорвать. В столовой с круглыми столиками дежурили Сэм и Мэтью, которые всегда искали времени побыть вместе. И парень, и девушка понимали, что чувства не связывают их: Мэт преследовал цель отомстить, она же просто развлекалась, радуясь, что не сидит под опекой отца. В зале, где чаще всего было темно, поскольку здесь проходили редкие просмотры уже виденных каждым фильмов и мультипликаций, держась за руки, смотря в глаза друг ругу, улыбались Барри и Лили. Никто не мог сказать, что именно происходит между ними, чего они хотят и на что надеются, но они были вместе. Их ребенок и они. А еще в одной комнатке, которая оказалась закрытой для каждого на станции(не потому, что у кого-то был ключ, а потому, что здесь погибла Джейн, и Блэр убила сошедшего с ума священника), поджимая колени к груди, ютилась темноволосая девушка. Рикки ненавидела брата, ненавидела себя за то, что ненавидит его, но ничего не могла поделать. Ей не хватала его заботы, его тепла и любви, и она плакала. Она предполагала, что он ведет себя так из-за того, что вокруг есть люди, а он не хочет быть мягким. Но даже наедине ничего не менялось: все тот же робот без эмоций сидел перед ней, даже не спрашивая, как она себя чувствует. После Холвудс она заговорила с ним первая, не в силах больше молчать и делать вид того, что они незнакомы, но его односложные ответы заставили ее разозлиться еще больше. Она не понимала , что с ним происходит, не понимала, почему же живой человек, родной для нее, ведет себя так. Она вновь вспоминала то, как Джин и Кловер, погибшая уже довольно, кажется, давно, говорили о Блэр, о том, как Тэд реагировал на ее действия, и ненавидела девушку вновь. Хотелось разорвать ее на части, веря в то, что это поможет. Рикки думала о Блэр, а после вспоминала о словах Лили, чьего друга она убила, пытаясь защитить брата. Теперь младшая сестра Крайтона сомневалось, что ради такого человека, как Тэд, стоило лишать кого-то жизни. Пускай это было случайно, но теперь Рикки мечтала вернуться назад, на несколько месяцев в прошлое, чтобы все исправить. Девушке, что была схожа цветом волос на старшего Крайтона, снилось, как они с Тэдом вновь вместе, как он учит ее тому, что знает, но после, неожиданно, этот сон всегда превращался в кошмар: появлялся кто-то, кто менял ее брата, кто заставлял его игнорировать свою младшую сестру. Этого монстра она ненавидела, но ей было легче верить, что этот монстр существует, и именно из-за него Тэд ведет себя вот так. Хотя, Рикки даже не помнила, когда брат стал таким холодным с ней. *** -И чем все закончилось? – предугадывая появление седого мужчины в этой каморке, изолированной от всего остального здания, спрашивает Алона, делая занятой вид. Ее глаза усталые и она сама еле держится, чтобы не потереть переносицу. Все это напрягает ее, заставляет волноваться, потому что Дуглас одержима своей идеей и властью. -Зачем ты спрашиваешь, сама ведь все слышала, - закрывая дверь с отчетливо слышным глухим хлопком, Билл опускается на небольшой стул, чувствуя, что все лишь скатывается вниз. Кажется, проблемы навалились на старика с того самого момента, как он переступил границу ворот на станцию. -Мне интересно твое отношение к тому, что происходит, - не отрицая того, что крики Агаты и Билла были громкими, думая, что не только она, но и другие, различали причины дискуссии, Белчер аккуратно переставляет баночки с тихо звучащими таблетками, которые стремительно уменьшаются в своих количествах. Женщину радует только то, что в летний период, обычно, меньше болеют. -Я никак не отношусь к тому, что происходит. – Билл угрюм, а его недавний спор с женщиной, что теперь управляет всем здесь, совершенно не подтверждает последней фразы. – Это ее дело, и ей решать, чем все обернется. -Ты ведь видел, как опустела оружейная и как малы запасы еды? – намекая на распоряжение Дуглас о том, что мертвецы, подходящие к забору, должны быть ликвидированы, а вылазки за пределы станции сейчас слишком опасны, то ли спрашивает, то ли пытается вразумить доктор Белчер. Тот лишь угрюмо кивает, вспоминая о Ходячих, которые начали собираться в стадо, очередное за этот месяц... – Да и черт с ним, что с твоим состоянием? -Все в порядке, - всем видом показывая, что подобная тема нежеланна сейчас, выдыхает старик, задумчиво теребя светлые волосы бороды. Но женщина смотрит на него уверенно, замечая любые отклонения от нормы: побледневшая кожа, пятна на лице. -Билл, ты ведь понимаешь, что дальше все будет только хуже? – на мгновение ее голос становится серьезным и почти что угрожающим, но старик научился игнорировать такое вот состояние женщины. Он никогда не любил врачей, да и меняться не собирается. -Все будет хуже в любом случае, если эта толпа не пройдет мимо. – это была смелая попытка перевести тему или состроить из себя дурака, и Биллу бы все удалось, если бы не категоричный ответ Алоны, отвлекшейся от лекарств. -Я не об этом, - пряча несколько баночек с таблетками в глубокие карманы жилетки седого мужчины, она смотрит сверху вниз, сомкнув брови на переносице. Как врач она не может вот так вот игнорировать состояние старика. -А я об этом, - отрезая подобной фразой любые пререкания, старик недовольно поглядывает на карман с лекарствами. Он бы оставил их здесь, но жить хочется. Без них он был бы слишком простой и громкой мишенью для мертвецов. – Я не могу винить Агату в том, что происходит. Пускай она и виновата, но сам я не лучше. Я действительно сбежал и не жалею об этом, даже возвращаться не хочу. -Останься здесь хоть на пару дней, - из-за интереса к состоянию здоровья старика или из-аз того, что происходит на станции, просит доктор Белчер, смотря уверенно, говоря своим взглядом, что Биллу есть на что еще посмотреть в этом месте. -Черт с ним, - выдыхая, смирившись, соглашается старик, поднимаясь со стула. Кивнув Алоне, он выходит, думая только о том, что приближающееся стадо тревожит его больше, чем обычно. Биллу бы в любом случае пришлось остаться на станции, потому что переждать время, пока орда будет шествовать по лесу, в своем старом покосившемся охотничье домике невозможно. *** Марко быстро пробежал мимо меня, будто куда-то спеша или от чего-то убегая, а я лишь проследила за ним взглядом, не утруждаясь поинтересоваться, что случилось. Людей здесь, на внутренней части станции, было много. Палатки расставлены, а я была рада, что находились желающие спать на улице. Мне же этого не хотелось. Но и ночевать в той комнате, на том же матрасе, желания не возникало. Я бы или не спала, или сбежала бы куда-нибудь в лес, в домик охотника или на старую базу. Впрочем, от того места посреди леса, где когда-то ночевали любители оружия и звериных следов, ничего не осталось, кроме груды обломков: прошлое стадо разрушило его до самого основания. Агата негодовала и из-за того, что удалось собрать лишь половину тех припасов, которые, по инициативе Билла, хранились там на всякий случай. Этим своим высказыванием: «Все из-за безрассудства Билла!», она настроила людей против старика, а меня против себя. -Блэр, ты не видела Сэм? – Гари наткнулся на меня случайно, ища свою дочь, которая, вероятнее всего, проводила время с Мэтом. Я лишь отрицательно помотала головой, будто немая, продолжая идти куда-то к небольшому местечку, где вечерами разводили костер. Здесь, на раскладном стуле, сидела Эмма, откинув голову назад, подставляя открытые участки тела солнцу. -Не хочешь присоединиться? – замечая мой безмолвный взгляд и довольно долгое бездействие, женщина чуть приподнимается, смотря в мою сторону полуприкрытыми глазами, которые, вероятно, чуть ослеплены ярким солнцем. -Это помогает отвлечься? – усаживаясь на соседний стул, смотря вокруг, будто пытаясь заметить угрозу, которой сейчас является каждый человек на станции, спрашиваю я у подруги Крайтона, стараясь не вспоминать их близость и страсть. -От окружающего да, но от собственных мыслей – нет, - словно рассказывая забавную историю, Эмма улыбается, чуть меняя позу, поворачивая ладони к солнцу. – Если тебе нечем заняться, то просто попробуй. Это приятно. -Приятно? – будто удивляясь такой глупости: разве осталось что-то приятное в этом мире, переспрашиваю я, но женщина лишь кивает на мой вопрос, закрывая глаза и расплываясь в блаженной улыбке. Решая довериться словам Эммы, я следую ее примеру, почти растекаясь на солнце, будто кусочек желтого масла. Сначала ты не чувствуешь ничего, борешься с желанием подняться и уйти, но после, от того, что ты находишься на одном месте, тебе постепенно становится тепло, а потом жарко. И ты ничего не можешь поделать, потому что твое тело плавится, силы исчезают, и ты словно прикован к этому стулу такими же цепями, которые держат тебя на станции. Когда ты закрываешь веки, и на лицо тебе светит солнце, то кажется, что ты уже оказался в аду, где все вокруг красное, пламенное и горячее. Кажется, твоя кожа темнеет до ужаса быстро, покрываясь темной коркой, но ты не можешь открыть глаза, чтобы убедиться в этом. Потому что если откроешь, то ослепнешь. Безвыходная ситуация. И Эмма оказалась права: ты забываешь о том, где находишься, не чувствуешь людей вокруг, вещей и даже не слышишь ничего этого, но оказываешься теперь в своем сознание, которое становится таким же ярким и горячим, словно солнце. Ты отвлекаешься от реальности, но погружаешься в свой мозг, в свое безумие, от которого отчаянно бежишь. «Почему ты сидишь здесь одна?» –неожиданный вопрос, прозвучавший, как оказалось, в моей голове, заставил меня подскочить на месте, но вялое и бессильное тело, подчиненное солнечному теплу, смогло только странно дернуться. Да и глаза я не могла открыть, как бы не хотела. Светлое и яркое, будто солнце, сознание превратилось, начиная меняться, в забытые воспоминания: ночная прохлада осени, холодная бетонная стена и выглядывающий из-за арки светловолосый парень, улыбающийся уголками губ. «Мне так нравится», -собственный голос отвечает за меня, но я совершенно точно понимаю, что это лишь воспроизведенные памятью ответы. Парень опускается совсем рядом, позволяя мне рассмотреть его лицо в самых деталях. От этого хочется подскочить еще раз, но на этот раз собственное тело даже не дергается. «Тебе нравится быть одной даже теперь, когда живых осталось слишком мало?» - его лицо еще не тронуто кровью, он еще не знает о том, что произойдет, он еще жив, сидит здесь, рядом со мной, а я понимаю, что соленая слеза скатилась по щеке, попадая на покусанные губы. «Ты не поверишь, но да», -как бы я хотела прокричать обратное, как бы хотела завопить о том, что парень не должен выглядывать из-за стены, но не могла. Взгляд почему-то переместился на еще одинокий крест у сетчатого забора, который раньше пугал меня своей хилостью. «Знаешь, когда в школе ты всегда говорила, что хочешь зомби–апокалипсис, я не понимал, но думаю, теперь понимаю», -голос Криса звучал наивно, доверчиво, а я старалась запомнить любое изменение в интонации, любую особенность его слов. Мне просто не хотелось, чтобы этот момент заканчивался, не хотелось возвращаться из этой темной ночи, когда все еще были живы, туда, в солнечную реальность, где я потеряла почти всех, кого встретила. «-В пустых улицах, домах, в том, что никто не запрещает тебе что-то делать, есть своя прелесть». «Ты ничего не понял», - категорично отрезает собственный голос, словно осуждающий парня. И с этим я согласна, потому что в этих улицах нет ничего прекрасного, они ужасно пусты, они причиняют боль своей пустотой. В них нет ничего, даже воспоминаний. –«Представь, там, на этих пустых и пугающих улицах, повествующих лишь о смерти, ты - последний человек на земли и тебе все равно. Ты можешь быть дьяволом или Богом, хорошим, плохим, святым или же гнилым и мерзким. Никто не осудит, не похвалит. И жизнь в одиночестве покажется тебе вечностью, надоедающей и бессмысленной». «Я пожалуй пойду, у тебя не лучшее настроение», - Крис поднимается с земли, а я отчаянно пытаюсь подчинить себе собственное тело, желая схватить его, вновь предупредить, остановить. Только не уходи туда, откуда невозможно вернуться, только не снова. И после этой мольбы, которую слышу лишь я, вновь раздается выстрел, мир вокруг вновь меняется: теперь раннее утро после дождя, и тело Криса, лежащее на мокром асфальте. По щеке стекает слеза, смешивающаяся с кровью парня, брызги которой разлетелись во все стороны. Кажется, я теперь просто скулю, стараясь не смотреть на это, но я из прошлого широко открывает глаза, заставляя меня переживать все это вновь, вновь чувствуя боль, страх, ненависть и желание уснуть. Теперь сознание протаскивает меня по всем моментам, расположенным не в соответствии со временем: Отис, брошенный в лесу, Кристиан, укушенный из-за какой-то глупой ошибки, Джейн с перерезанным горлом, Джефф, который был слишком самоуверен в последнюю нашу встречу, Грэхем, погибший в аварии, Майкл, чье тело пронзили свинцом, Кловер Эйбрамсон. Множество лиц, образов, воспоминаний проносится мимо, и я понимаю, что кладбище в моей голове вновь открылось. Только теперь крышка поднялась не чуть-чуть, а распахнулась, позволяя всему смешаться, почти разрывая голову. Тело мое в реальном мире было словно бессознательно, но вот сознание играло в игры… «Что ж, ты не волнуйся, мы просто зададим пару вопросов. Это, знаешь, чтобы познакомиться. Как тебя зовут?» -Кристиан, давно нашедший покой в земле, спасенный Вэл Бенсон, что сократила его муки, приятно улыбается мне. Жаль, что тогда я не поверила в его искренность, отвечая довольно грубо и сдержанно. Мне противны собственные поступки. «По-моему, лучше знать, что стало с твоей семьей, чем жить в неведении», - пожимая плечами, Джейн смотрит на огонь, разведенный чуть дальше. Неожиданно ее побитый образ меняется веселой девушкой с уложенными волосами. – «Я так волнуюсь из-за завтрашнего теста!» «Я не буду с ним спать», - категорично заявляет Отис Кит в моей голове, прежде чем дать нам узнать, что он укушен. Моменты той тяжелой для всех ночи, а после и ужасного утра, кода пришлось расстаться с другом, мелькают и стремительно проносятся мимо. «На кой тебе снотворное, не спится?» - почти насмешливый голос Джеффа пролетел тихо, словно свист ветра, смешиваясь с последующим ругательством по поводу того, что коробки с фотографиями свалились с чердака, разлетаясь во все стороны. «Майкл погиб», - замогильный голос Грэхема тут же смешался с чавкающим звукам Ходячих, разрывающих тело мужчины на части. Отголоски криков Марты доносились откуда-то издалека. «Блэр, если мы не встретимся, оставайся той, кого я знала. Не сходи с ума!», - призрак Кловер почти улыбнулся, после растворяясь в шуме дождя. Только лужа осталась на том месте, где стояла подруга, давно погибшая, но чей образ воссоздало сознание, подчинившееся безумию. -Если бы сейчас ты шла и увидела церковь, что бы ты сделала? – неожиданный голос совершенно не мертвого человека донесся до слуха, и тело наконец подчинилось мне, позволяя подскочить на месте, захлопывая всеми силами шкатулку с мертвецами. Солнечный свет ударил в глаза, а одышка сменила спокойное дыхание. Джин смотрел на меня, ожидая ответа, но, кажется, я прослушала вопрос. По щеке скатывалась слеза, которую я поспешно вытерла, заставляя парня недоверчиво покоситься в мою сторону. Игнорируя его присутствие, я огляделась вокруг, понимая, что Эммы давно нет, да и положение солнца говорило о том, что сейчас около половины третьего. Кажется, я даже задремала. -Ты слышишь? – опускаясь на раскладной стул напротив, туда, где сидела недавно женщина Тэда, позвал старший Янг, держа в руках какую-то книгу. -Если бы сейчас ты шла и увидела церковь, что бы ты сделала? -О чем ты? – все еще не понимая, часто моргая, стараясь привести мысли в порядок, я шмыгнула носом, втягивая воздух, глубоко вдыхая. Сердце начало восстанавливать свой нормальный темп. – Который час? -Это неважно, просто ответь, – то ли теряя терпение, то ли желая услышать ответ, парень теребил корешок книги в темной обложке, что лежала на его колене. -Я бы остановилась и вошла внутрь, - смотря теперь в самые глаза Джина, пытаясь понять причину такого вопроса, ответила я. – Будь она пуста, я бы стала на колени и сделала вид, что молюсь. Ты не знаешь, но Ему нравится холодность и неискренность, он любит наблюдать за тем, как мы пытаемся солгать ему, проливаем фальшивые слезы, задыхаемся от отчаяния. Ему нравится все это. На какое-то мгновение Джин замер, понимая, что не такого ответа он ожидал. Хотя, скорее всего, он даже не знал, чего именно ожидал. Он какое-то время смотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или нет, а после тяжело выдохнул, заглаживая волосы привычным жестом, который теперь давно не свидетельствовал о волнении. Теперь это движение говорило о страхе, об усталости, о чем угодно, но не о волнении. - Тебя даже могила не исправит, ты дура. -Ты не лучше, Джин. – слова друга были даже обидными, показались резкими, что я приняла в такой же манере. - Ты меняешься слишком быстро, поддаваясь тому, что можешь считать неправильным. Ты зависишь от людей… -Господи, сейчас каждый зависит от людей! – неожиданно парень подскочил, словно не желая даже слушать того, что я говорю. Он явно нашел меня не с той целью, чтобы спорить, но все превратилось именно в это, как случалось последнее время все чаще. -Нет, это твой выбор и только твой, просто ты не выживешь, если будешь один. Представь, что Марко умрет, что ты будешь делать? – поддаваясь взбудораженному состоянию Джина, я тоже поднялась со своего места, по-прежнему чувствуя вялость во всем теле. -Заткнись, не смей даже говорить об этом, - неожиданно Джин зарычал, словно собираясь замахнуться и бросить книжку, что держал в руке. Я поняла, что перегнула палку, но вид парня заставлял меня держать позиции, показывая упрямство и раздражение. -Может быть, прямо сейчас он в опасности! – практически прощаясь с ощущением границ, которые не стоит преступать, я вспылила, указывая рукой в ту сторону, куда какое-то время назад убегал младший брат Джина. -Пока ты пытаешь доказать мне свою фальшивую правду. -Каждый имеет свое мнение! Ты ведь понимаешь это, всегда понимала! – парень завелся не на шутку, почти крича, заставляя людей вокруг обращать на нас внимание. Но, кажется, чужие взгляды сейчас воспринимались как еще один раздражающий фактор. -Но твоя правда ненастоящая, это иллюзия и заблуждения! – я вскрикнула, вырывая из рук Джина книгу, довольно тяжелую и увесистую. Не знаю, зачем я это сделала, то ли боясь, что она прилетит мне в голову, то ли просто, как способ страховки, но предмет я удержать не смогла, позволяя упасть на потрескавшийся асфальт, раскрываясь на одной из страниц. Почему-то это привело нас в чувство, позволяя прекратить рычать друг на друга, собираясь вгрызться в глотки. Только теперь, замечая оставленный посредине - там, где книга и раскрылась, упав вниз- крест, я осознала, что это за «учебник». Это была библия, что принадлежала Отцу Питеру. Игнорируя Джина и все остальное, я подняла книгу с земли, понимая, что сердце учащенно забилось. Скольких убийств и истязаний был свидетелем этот предмет, что он видел и чему помогал. Руки неосознанно задрожали той дрожью, которую ты не можешь остановить, даже приложив все усилия. Эта библия не была самой обыкновенной, хотя бы потому, что на краях, где были пустые места, свободные от печатного текста, карандашом или ручкой были оставлены заметки, которые выводил своей рукой священник, пришедший к нам когда-то давно. Словно желая узнать какую-то тайну, Джин выглядывал из-за моего плеча, замечая дрожащие кисти, но ничего не говорил. «Я много ходил по земле, подобно Агасферу - вечному жиду, обреченному на долгую жизнь до второго прихода Христа. Я освобождал людей, как велел мне Господь, когда наткнулся на существ в лике человека, что были страшнее дьявола. В них я узрел само воплощение тьмы и гнили этого мира, саму суть уродства и злости. Саму жестокость. Они были истинными носителями всех грехов, человеческих и иных, неизвестным нам- простым людям. Их группа, их я не смог освободить от отчаяния в этом мире, от существования. Я и не хотел помогать им – они достойны только того, чтобы существовать с мертвецами. Дети Божие, те, кого я не успел освободить, если вы нашли то, что было дорого мне,- эту книгу- то берегитесь Юго-запада. Смерд и зловоние, смешанные с алчностью и жаждой крови идут оттуда. Само зло подземного мира изрыгнуло тех существ, сам дьявол придал им облик человека. Они скоро будут здесь, потому что им остается лишь одно в этом мире – веселиться и разрушать. Отец Питер». -Что это значит?– не понимая, вероятно, ни слов, ни смысла написанного, словно прочел какой-то бред, спросил Джин, все еще заглядывая в книгу через мое плечо. Для меня же это все было спутанным, но жутким. Книга - как способ донести что-то до людей даже после своей смерти. Казалось, сам мертвец обращается к тебе с пожелтевших страниц. -Кто такой отец Питер? -Это священник, пришедший к нам когда-то. Люди все еще верят в Бога, но этот человек не был святым. Он был безумцем, сошедшим с ума, когда понял, что Бог перестал любить этот мир, если он существовал вообще. Он пришел к нам, сначала просто проповедовал какие-то вещи, делал вид, что помогает, а после люди начали умирать. Бен, Роуз, Рейчел, Джейн. Для тебя эти имена мало чего означают, но эти люди были важны для каждого здесь. -Но он о чем-то предупреждает? – предполагая или спрашивая, парень забирает из книги крест, что, вероятно, служил закладкой. – Я нашел ее в сумке, которую притащил Билл. Думаешь, старик о чем-то знает? -Билл приехал? – я почти потеряла интерес к книге, даже не задумываясь над тем, почему Джин рылся в вещах старика. Скорее всего, это было указание Агаты… - Где он, ты его видел? Неожиданно, будто кто-то не хотел, чтобы я нашла старика, раздался крик откуда-то со смотровой площадки на крыше станции. Люди на внутренней территории рефлекторно запрокинули головы, стараясь разглядеть хоть что-то, когда стало понятно, что крик этот сопровождало что-то еще: со стороны ворот поднимался серый, пока еще слабый дым. Все застыли, не смея даже дышать, ожидая, что же случилось, а после с высоты станции начало падать тело. По мере того, как дежуривший парень приближался к земле, взгляды оказавшихся в этом месте зрителей тоже стремились вниз; книга Отца Питера выскользнула из моих рук, а ее глухой хлопок слился с чавкающим звуком разбивающегося черепа. Кровавая лужа расплылась так быстро, будто кто-то разбил стакан с томатным соком, а брызги разлетелись в стороны. Секунду все молчали, словно пытаясь осознать происходящее, а после все потонуло в панике, что волной накрыла внутреннюю территорию станции. Люди бросились в рассыпную, ища помощи, подбегая к телу мужчины, которого было тяжело узнать. Неожиданно в стороне ворот послышался громкий звук, заставивший меня почти поверить в то, что происходит нечто, чего никто не ожидал. Поиски Билла отложились на неопределенный срок. -Джин! Найти Марко! – парень, словно очнувшись, всем видом говоря, что о подобном ему напоминать не стоит, рванул в сторону здания, отталкивая кого-то в бок. Плевать ему было на этих людей, которые никогда бы не помогли тебе, брат Джина, возможно, в опасности. Возможно, мы все в опасности. Лишний раз лучше перестраховаться, чем после винить самого себя. Я успела заметить только скрывающийся силуэт старшего Янга за тяжелой дверью внутрь здания, когда меня толкнули куда-то в сторону, заставляя повалиться на асфальт, чуть сдирая кожу с ладоней. Вместе с властвующим в округе страхом и паникой раздался повторный грохот. Прогремели выстрелы: одинокие, револьверов и пистолетов с винтовками, и частые очереди автоматов. Люди кинулись врассыпную; на мою левую кисть кто-то наступил, заставляя закричать от боли. Сжимаясь в комок, боясь быть растоптанной и задавленной этим безумным стадом, что бежало от огня, выстрелов, грохота и взрывов, я не понимала, что происходит, но сознание шептало лишь запомнившиеся буквы на пожелтевшей бумаге: « Само зло подземного мира изрыгнуло тех существ, сам дьявол придал им облик человека. Они скоро будут здесь, потому что им остается лишь одно в этом мире – веселиться и разрушать». Библия лежала недалеко, но ее листы разрывались от того, что книгу пинали из стороны в сторону; но она, словно живая, продолжала будто шептать. Неожиданно выстрелы стали такими близкими, что, осознав их близость, я успела заметить лишь то, что люди падают на землю мертвыми трупами с дырками в головах. Они падали словно мешки картошки не пытаясь смягчить падение или сгруппироваться. После этой очереди, что до сих пор эхом звучала у меня в голове, здесь, в радиусе нескольких десятков метров, стало тихо. Но дальше шум лишь нарастал. Послышались два шаркающих шага, а через мгновение рядом с моим лицом оказалось лицо Гари. Глаза мужчины были расширены от ужаса, а рука потянулась ко мне: -Защити Сэм, прошу… тебя… - этот прощальный хрип врезался в память лучше любого громкого выстрел над самым ухом, оглушая. Губы мои задрожали, руки затряслись, а после дрожь пронзила все тело. Я лежала посреди поля мертвецов, которые смотрели куда-то невидящим взглядом, а со всех сторон шум лишь нарастал и приближался, будто обхватывая тебя кольцом. Но здесь все поистине было тихим и кладбищенским. Послышались голоса незнакомцев, а после звук открываемой тяжелой двери, что вела вовнутрь здания станции. Неожиданно кто-то выживший, притворившийся, как и я, мертвым, подскочил на ноги, стараясь забежать за арку, убегая бы от выстрелов и смерти. Но пули настигли его быстрее, чем что-либо другое, заставляя только вскрикнуть, тут же падая лицом вниз. Я зажмурилась, прижимаясь к асфальту, игнорируя содранную с ладоней кожу. Если я ничего не сделаю, то люди- я даже не знаю, сколько их, кто они- зайдут внутрь, окажутся там, где еще остались живые. Я надеюсь на это. Я могла лишь вертеть головой, чтобы не выдать своего живого состояния, но этого было недостаточно. Откуда-то сверху, с плоской крыши станции, посыпались мелкие камни вперемешку с осколками. Я должна была хоть что-то сделать, но я не сделала ничего. Я начинала понимать, что эти люди – звери. Звери, которых я боюсь, которых остерегаюсь, от которых бегу. Скрип и хлопок вывели меня из какого-то оцепенения, заставляя дернуться. Прижимаясь к земле, я чуть приподнялась, тяжело дыша раскрытым ртом, шальными глазами ища уродов. Все внутри колотилось, и мне казалось, что каждый мертвец слышит этот бешеный стук моего сердца. Медленно дрожащей рукой я потянулась к пистолету за поясом, когда кто-то подстреленный, такой же, как и остальные тела, покрывающие землю, закашлял. Тут же автоматная очередь прозвучала в воздухе, а пули впивались в уже мертвые тела или асфальт. Один заряд отскочил от твердого покрытия совсем рядом со мной, царапая щеку. Сердце ушло в пятки, а я мечтала исчезнуть. Тела некогда живых знакомых, друзей, отцов и матерей дергались в разные стороны, когда пули набивали их ткани и мышцы. Я теперь хотела только лежать, боясь сделать хоть что-то, когда человек, оставшийся у тяжелой двери( все его приятели «нырнули» внутрь станции), засмеялся, любуясь своей работой. Я подняла глаза, чувствуя, как злость заполняет каждую клетку тела, мозга. Гнев пропитывал каждый миллиметр, стоило этой твари зарокотать, убеждая меня в его принадлежности животным. «Нет!" - внутренний голос успел лишь оскалиться и устало протянуть, намекая на мое безрассудство, когда тело совершило совершенно неожидаемые мной действия. Я подскочила на ноги, игнорируя все вокруг, тут же стреляя: - Сдохни! Искреннее удивление мелькнуло на лице мужчины, когда он понял, что пуля попала в него, а он не успел нажать на курок автомата, слишком поздно замечая меня. Ублюдок, приоткрыв губы, из которых потекла теплая струйка крови, прижался к бетонной стене станции, на которую и посягнул со своими друзьями, а после съехал по ней вниз, прижимаясь спиной. Кровавый след остался на сером бетоне, чуть нагретом солнцем этого лета. Тяжело дыша, почти задыхаясь от гнева, я подбежала к массивной двери. Останавливаясь, смотря в самые глаза этого человека – животного с такой ненавистью, на которую только способен человек, с такой ненавистью, что сжигала сердце, испепеляя сосуды и вены, я со всей силы нажала на курок, словно пытаясь сломать его. Вся обойма оказалась в черепе животного, который гордился убийствами, это приносило ему удовлетворение, радость. Патроны были редкими, но для этой мрази, я не пожалела бы и нескольких десятков: он и его дружки заслуживали куда большего. Интересно, каково этому ублюдку оказаться на месте жертвы, а не охотника. Бросая взгляд на изуродованное лицо, чьего хозяина было не узнать, я открыла двери, прикладывая усилия, как и всегда. Темнота и прохлада встретили меня без единого звука. Только солнечный свет попадал через дверь, не погружая все во мрак. Почему-то в этот момент я начала бояться темноты, словно вернулась в детство. Казалось, что сейчас ужасные монстры покажутся во тьме, утягивая тебя за собой, но за спиной раздались повторные выстрелы и взрывы. Я не понимала, что происходит, не понимала, почему мы не оказываем сопротивления, но знала только то, что пришедшие животные – не друзья, что именно они разрушили Холвудс. Именно они и должны здесь умереть. Словно моя злость и ненависть были осязаемы, люди станции заставили новую партию незнакомцев немного потерять свою уверенность, открывая огонь с крыши. Пули эти несли возмездие. Сейчас всеми, наверное, двигали месть и ненависть. Плевать я хотела на то, что это плохие чувства. Я забежала внутрь, словно оставляя все разборки на людей, засевших на крыши, скрываясь в темноте, растворяясь в ней. Тихо передвигаясь, почти прижимаясь к холодным стенам, я искала угрозу, опасность. Но внутри не было ничего: ни своих, ни чужих, даже трупов не нашлось. Поднимаясь по лестнице, уже не боясь шуметь, я только слышала отголоски сражений снаружи: где-то громыхало, где-то раздавались крики. Комнаты станции были пустыми, совершенно. Я подошла к столовой, заглядывая внутрь, но ничего не нашла. Страх закрался в самое сердце, когда я перестала слышать звуки снаружи: все затихло. Пробегая по коридору, я резко затормозила у излюбленного окна, замечая пламя. В одно мгновение стало так жарко, что казалось, горит сам бетон. Все вокруг станции полыхало: зеленое пространство превратилось в оранжевое, оставляя только болотный цвет жилетки Билла. А голубое небо превратилось в пламенную воду, жаркую и горячую. От одного взгляда на мир ты обжигался, чувствовал боль. Вся северная часть леса, а вместе с ним и небо, пылали, исчезая в огне. А потом внизу раздался взрыв и крики, разрывающие затишье. Все звуки вновь вернулись, только теперь к ним добавились хрипы и рычание – забор проломили. Я почти вылезла из окна, поглощаемая этим ужасным зрелищем, когда справа послышался щелчок оружия и тяжелые шаги. Но я думала только о том, что у нас есть шанс отбиться, потому что проломленная в заборе дыра –ничего страшного. Главное уничтожить незнакомцев, зверей. Вдохнув, я резко повернулась, натыкаясь на Мэта, который и наставлял на меня оружие. -Что ты?...- в глазах парня читалась ненависть и отвращение. Его рука не дрожала, но он смотрел на меня, собираясь убить. Я почти пожалела, что была с ним груба. Выстрел прогремел. Я молча раскрыла рот, но только через секунду почувствовала, что новой боли нет. Позади меня что-то упало, это был огромный незнакомый человек . Я тяжело дышала от страха, а потом испуганно посмотрела на Мэтью, словно ища чего-то. – Спасибо… Теперь наши взгляды были устремлены на повалившегося мужчину, который схватился за грудь. Он лежал, не шевелясь, а я боялась, что Мэт теперь выстрелит в меня, ведомый какими-то непонятными чувствами. Все же, кажется, ненавистно он смотрел на меня, а не на этого человека. Надеюсь, мне просто показалось. -Где остальные? – не подходя к незнакомому мужчине, который определенно является напавшим на станцию, я еле шевелю отчего-то опухшими губами. Словно меня кто-то ударил в челюсть, может, я даже не заметила этого среди всех тех спотыкающихся о мое тело ног людей, что убегали от смерти с автоматами. -Я никого не видел! – словно оправдываясь, Мэтью почти вскрикнул, выглядывая в окно. – Смотри! Эти уроды отступают! Они идут к воротам! -Где Сэм? – припадая к открытому окну, чувствуя жар огня, и страх, схожий с тем, что испытывал Джеймс, смотря на мои волосы, я получаю лишь определенный жест, говорящий, что парень понятия не имеет. – Нужно найти остальных, идем. Прежде чем исчезнуть с этого этажа, выбегая на улицу, где нужна была помощь, я выпустила пулю прямо в голову мужчине, чтобы убедиться, что он не встанет. Нет, не потому, что это было милосердие, а потому, что это уродовало его лицо. Хотелось, чтобы незнакомцы, может быть, найдя труп этого ублюдка,- такого же, как они сами -поймут, что лучше бы им было никогда не появляться ни здесь, ни в Холвудс. Мы с Мэтом бежали, но бежали вниз, потому что там помощь нужна была больше, внутри же, кажется, все вымерло. Мы не обнаружили даже тех людей, что зашли передо мной. Вероятно, они следовали за выжившими, что напротив бежали из здания станции. В происходящем было тяжело понять, какое действие было более правильным, потому что незнакомцы действовали непредсказуемо. Вместе со светловолосым парнем мы выбежали в том же месте, где ковер тел покрывал асфальт. Палатки были изрешечены пулями, а трупы принадлежали не только нашим людям, но и чужакам. Мэт бросился в сторону арки, желая прорваться к оружейной, делая бы при этом круг, когда я успела схватить его за горло майки, повинуясь какому-то шестому чувству, оттягивая назад, не позволяя выглянуть. Тут же пули врезались в бетон, заставляя кусочки отскакивать. Билл и Роб пробежали мимо арки, в ту же сторону оружейной, поочерёдно отстреливаясь от тех, кто, вероятно, преследовал их. В голове все стучало, а удивленный взгляд Мэта лишь подтверждал, что это было чудом, каким-то предсказанием. Смерть Криса вновь пронеслась перед глазами, и я поняла, что сейчас могло случиться то же, что уже случалось. Не давая Мэтью рассыпаться горохом, я потянула его вперед, когда мимо, следуя за Биллом и Робом, пробежали незнакомцы. Старик, мельтешащий где-то впереди, стрелял в людей и, кажется, ни одна пуля не пролетала мимо. Я почти обрадовалась, слыша смелые крики Роба, который отшвыривал тварей и Ходячих в стороны, когда земля под ногами задрожала, а странный шум все приближался. Билл с Робом уставились на забор, когда доски треснули, щепками разлетаясь в разные стороны. Грузовик въехал на стоянку станции, тараня легковушки, а Мэт резко дернул меня в сторону, помогая уцелеть и не попасть под колеса машины. Теряя из виду Билла и скалу, мы почти прыгнули за горящую легковушку. Судя по звукам, из грузовика появились еще люди. И они смеялись, радовались. Я стиснула зубы, чувствуя, как рука дрожит. Щека, на которой пуля оставила кровавый след, словно обжигающий кожу, заныла. Не дожидаясь чего-либо, люди, появившиеся, разрушив забор, давая понять, что это место теперь никому не принадлежит, кроме мертвецов, начали стрелять во все стороны, бросая гранаты. Одна из них приземлилась в нескольких метрах от ног Мэтью, заставляя того заскулить, округленными глазами смотря на меня. Хватая парня за руку, боясь, что через секунду и от него, и от меня останутся только конечности, я подорвалась с места, чувствуя, как спину обжигает огнем. Чужаки вели себя так, будто сами могли выжить в пламени. Мэта и меня взрывная волна отбросила в сторону, заставляя почти прокатиться по земле кубарем. Взгляд был устремлен только вверх, только в небо, а пальцы не гнулись. Я слышала где-то рядом сбивчивое дыхания Мэтью, да громовой смех незнакомцев. Небосвод пылал, мне было жарко и больно. Что-то запомнить: лица, образы, я не могла. Стена огня закрывала меня и светловолосого парня от ублюдков, словно спасая и убивая одновременно. Я слышала треск досок, осыпающиеся звуки бетонных стен и выстрелы. В памяти мелькали ухмылки чужаков, их оскалы, смех и нажимающие на курок пальцы. Хотелось отрезать эти сардельки, покрытые человеческой кожей, и заставить сожрать, давясь от отвращения и мерзости. Но все силы исчезли, позволяя только думать. Я снова почувствовала себя как в тот раз, сидя на раскладном стуле, поддаваясь теплым лучам солнца: ты отвлекаешься от окружающего мира, но уходишь в свой собственный. Я закрыла глаза, но не смирилась. Я просто ждала, наверное, того, когда мое тело вновь станет послушным. А вокруг были звуки, говорящие о смерти знакомых, их крики, скрежет ножей о кости. Я слышала или представляла, что кому-то перерезали горло, выпуская кровь, расплывающуюся лужей. Острое лезвие ножа так легко резало плоть, позволяя увидеть мясо и сухожилия. Я слышала это все, Мэт тоже слышал, уверена, но мы не шевелились. Уже и не знаю, не могли или не хотели. Когда площадка у оружейной, скрывающейся в подобии подвала, в который ведет дверь с улицы, оказалась тихой и пустой, а вся какофония перенеслась в другие участки станции, я заставила себя подняться. Спину Мэта лишь немного опалило, но он пытался быть мужественным, не принимая помощи девушки. Мы скрылись за дверью оружейной. Парень хватал все оружие, которое только мог. Его кожа была опалена, а футболка разорвана, поэтому он схватил единственную пыльную футболку большого размера, надевая ее поверх клочков майки. Прочные сумки быстро наполнились оружием и патронами, а я наделась, что этим мы хоть как-то поможем тем, кто еще борется. Мы ведь не можем оставить станцию, то , что произошло с Холвудс не может повториться снова. -Давай, нудно бежать! –прислоняясь к двери оружейной, собираясь прорываться даже через трупы, Мэт держится за ручку, хватая сумку с оружием, оставляя на меня другую. Он похож на обезумевшего зверя, улавливающего каждый шорох. -Что? Там наши люди! – наконец осознание того, к чему стремится парень, приходит, позволяя мне поставить под сомнения хоть какую-то надежду на спасение станции. –Мы должны помочь, ты ведь слышал все это, они кричали! -Это место обречено! – Мэт почти удивился моим словам, не понимая, что заставляет меня говорить подобное. Он говорил очень громко, а его голос отскакивал от серых стен почти опустошенной оружейной. Ну, конечно! Мы забирали оружие не для того, чтобы остаться на станции. Я действительно плохо отдаю отчет всему, что происходит.– Ты ведь никогда не была альтруистом, что с тобой? -Убейте их всех! – грубый голос, прокуренный и пропитый, заставил наш спор прекратиться, предупреждая о том, что кто-то оказался с той стороны двери. Кто-то опасный и суровый. Мы почти поджали хвосты, превращаясь в тихих мышей, который могут только беззвучно переглядываться, будто спрашивая друг у друга, что делать дальше. -Но зачем? – какой-то голос, менее уверенный, если вообще уверенный, прозвучал как-то тихо, утопая в грохоте и рокоте всех звуков. - Они же ничего нам не сделали? -Нет, не сделали, но они опасны, эта шайка идиотов. Глупость и миролюбие – главный враг нашей жизни в этом мире, - тут же находя, что ответит, первый мужчина, вероятно, больших размеров, похоже, хлопает парня по плечу. Почему-то странное подозрение закралось в мою голову, и я начала судорожно что-то перебирать в памяти, пытаясь понять, почему такое странное чувство поселилось внутри. Казалось, этот голос я где-то уже слышала. Нет, не тот, грубый и суровый, а другой - неуверенный и тихий, но с вечной ноткой веселья. Это сомнение в своих действиях…Оно что-то напоминало, вернее, кого-то. -Куда ты? - когда снаружи стало тихо, не было ни шагов, ни разговоров или выстрелов, я опередила Мэта, дергая ручку двери. Запах дыма и паленой кожи тут же ударил в нос, заставляя меня поморщиться. -Нужно идти, -очередной взрыв, от которого казалось, что все стены ходят ходуном, грозясь обвалиться в любой момент, лишь подтвердил мои слова. – Станции не поможешь, история Холвудс повторяется. Быстрее! И все действительно было схоже с разрушенным супермаркетом. То есть, ничего не осталось. На моем плече свисала тяжелая сумка из плотного материала с оружием, на бедрах висела толстовка, а палец был готов нажать на курок. Языки пламени медленно устремлялись вверх, искажая пространство своим жаром, заставляя дорогу впереди расплываться. Совсем скоро под гнетом оружия и людей станция превратится в груду камней, которую никто не сможет отличить от разрушенного супермаркета. Электричество, комнаты, кабинет Бронсона, еда, сон в безопасности – все это исчезнет, станет мифом. Прошлая жизнь, новая, но прошлая, уже исчезала, быстро и стремительно, стирая жизни в порошок. Я бежала, надеясь лишь на то, что Мэт не отстанет, когда пуля врезалась в асфальт под моими ногами, заставляя почти отскочить в сторону. В двадцати метрах, на поваленных бетонных кусках, словно выдранных из земли, стоял человек, кому и принадлежал этот выстрел. От всей этой жары, от всего пламени и запаха паленых тел, мне начали мерещиться люди и образы, давно исчезнувшие. Только когда Мэт толкнул меня локтем, говоря, что нужно бежать, пока выстреливший парень выглядит растерянным, я поняла, что мне не кажется и не мерещится – на кусках стены станции стоял Итан. Я замерла, хотя и так стояла на одном месте. Кажется, Итан стал моим отражением в зеркале, потому что превратился в такого же неподвижного человечка, смотрящего на меня, словно поглощающего каждый миллиметр лица и тела. Молодой парень, которого я встретила в самом начале, который спас от обезумевшей от горя женщины, стоял на одном месте, не напрягая взгляда, окончательно понимая, что я действительно настоящая. Хотя во все это верилось с трудом. На лице Итана читался страх того, что он мог убить меня тем выстрелом, сначала его руки, в которых безвольно висело оружие, дрожали, а после даже дрожь исчезла. Я не могла описать то, что чувствовала. Мы встретились в такой период, когда не понятно, враг он или друг. Мы замерли среди этого хаоса, не веря ничему вокруг. Веселые лица Итана и Тома всплыли в памяти, позволяя всему стать на свои места. Их фразы, поступки, жизненные цели и приоритеты, казалось, вырвались наружу, словно кто-то запустил фейерверк воспоминаний. Я вспомнила все, он вспомнил все, а после улыбнулся, расслабляясь, начиная верить в то, что я все же здесь, что он тоже здесь, что мы не можем быть врагами. Теперь он начинал верить в то, что его глаза не обманывают хозяина. -Блэр! Бегите! – неожиданный крик Джона – мужчины, что упустил меня у самых ворот, когда я пыталась найти Дарлин в ночном лесу – заставил почти отшатнуться, вновь слыша звуки реальности. Рефлекторно поворачивая голову на голос, я ужаснулась. -Нет! – оружие мужчина наставлял в сторону Итана, который совсем растерялся, не осознавая реальности, все еще пребывая в ином измерении. Я замахала руками, стараясь подать сигнал Джону, но тот даже не смотрел в мою сторону, одержимый местью. – Стой! Не стреляй, Джон! Остановись! Но выстрел прогремел, как бы я не кричала и не дергалась. Только звук гильзы, упавшей на асфальт, нарушил повисшую после в воздухе тишину. «Лучше знать, что твои родные и друзья мертвы, чем жить в неведении», - голос Джейн пронесся в голове. Девушка словно мстила мне за что-то, словно желала о чем-то напомнить. Крик застыл в горле. - «Все когда-то умрут». Пуля не прошла мимо, не просто задела Итана, а попала точно в цель. Он смотрел на меня так же удивленно, как тот человек, что стрелял в людей у самой двери в здание. Итан будто решил, что я предала его, что я отдала приказ,- он захрипел. Когда его ноги подкосились, отрывая от меня свой взгляд, словно не в состоянии видеть моего лица, он посмотрел на расплывающееся красное пятно, что пачкало его синюю футболку. Звук упавшей гильзы все еще звенел в голове, а Итан что-то прошептал одними лишь губами. Он упал, сваливаясь с «пьедестала», который составляли обломки бетона, спускаясь «на землю». Я тут же дернулась, собираясь бежать к нему, чувствуя, как глаза наполняют слезы. Но чужая рука схватила меня за предплечье, дергая назад, в противоположную сторону, заставляя спотыкаться на ровном месте. Душа во мне надорвалась в тот момент, когда Итан упал на колени, после совсем скатываясь вниз, а окончательно разорвалась в тот момент, когда я не приближалась к нему, умирающему и одинокому, который даже не сказал «Привет», а, напротив, удалялась. Тут же, словно в замедленной съемке, мир начал замирать, позволяя видеть каждую эмоцию на лице Тома, прибежавшего на звук выстрела. Том опустился на колени рядом с другом, начиная вопить от боли, а меня все тянули куда-то назад, не ослабляя хватки. Лицо парня менялось с такой скоростью, что мне становилось страшно – он, кажется, чувствовал все в этот момент. Итан уже не дышал, уже не смеялся и не сомневался в том, что они делают. -Не-е-е-т! Господи, нет! Что вы сделали!?- даже не смотря в мою сторону, Том кричал, разрывая голосовые связки. Его руки оказались запачканы кровью, а голова Итана безвольно повернулась в сторону, заставляя парня теперь смотреть на меня своими мертвыми глазами. Том словно укачивал Итана, судорожно вдыхая воздух. Слезы текли из глаз, слюна изо рта, скривленного в искалеченной, как и он сам, букве «о». Часть моей души теперь не принадлежала мне, оставаясь вместе с Томом и Итаном. Это было платой за близость с этими людьми. Это было справедливо, пускай даже теперь мое безумие получит больше власти над разумом и сознанием. Я хотела бы оказаться там, рядом с ними, хоть что-то сказать, хотя бы прикоснуться кончиками пальцев, но руки светловолосого парня тянули меня в совершенно иную сторону, заставляя только задыхаться от слез. А после я ничего не чувствовала. *** Зеленая листва, шуршащая на ветру, успокаивала, приносила знакомое умиротворение. И только сейчас я поняла, что нет ни дыма, ни огня. -Где мы? –я словно проспала целую вечность после того, что произошло на станции. Я не помнила, как выбралась, с кем была, чем все закончилось, как оказалась здесь, но рядом, под деревом, сидел Мэт, чуть бледный, скорее всего от усталости и страха. – Что случилось? События смешались в голове, постепенно восстанавливаясь в хронологическом порядке, но, кажется, полное осознание давно уже посетило меня, напоминая о главных моментах сегодняшнего дня, что начался совсем спокойно, только погано. -Станция рухнула, нет смысла возвращаться, - словно предугадывая попытку, которую бы любой предпринял, тихо оповестил парень, заставляя сердце издать болезненный ударный звук. -Мы далеко от разрухи здесь никто тебя не найдет. -Меня? – я поднялась с земли, замечая запачканные грязью содранные раны на ладонях. Кажется, все тело заныло после таких резвых действий, и я поспешила прикрыть глаза, словно привыкая к новому телу. – Что с тобой? Мэт смотрел на меня снизу вверх, прислоняясь к стволу дерева, улыбаясь каким-то своим мыслям, а, возможно, моему поведению, а после заговорил, словно подготавливая к чему-то важному: -Я знаю, что был противен тебе с самого начала, еще с того раза, как заговорил об исключении Отиса, но я такой человек. Прости, если сделал что-то плохое, - парень прикрыл глаза, а мои мысли только болезненно протянули, понимая, к чему клонит Мэтью. Люди начинаются извиняться только в самом конце, когда итоги известны, а результаты подсчитаны. – Я укушен. -Нет, -я закрыла лицо руками, проводя грязными ладонями вниз, словно умываясь. – Черт! – теперь пришло иное ощущение, и я схватилась за собственные волосы, отворачиваясь и делая несколько шагов в сторону от Мэта. Почему это всегда происходит? -Когда мы бежали, я оказался слеп, как ты и говорила, поэтому попался, – он ждал, пока я повернусь и посмотрю на него, отдавая все свое внимание. Желание мертвеца – закон. – Но я смог сохранить сумку с оружием, не две, но думаю, это поможет тебе выжить. -Ты идиот, –заключая, я опустилась рядом с парнем. Это было полнейшее разочарование, которое я ощущала каждый раз, стоило кому-то попасться так глупо. – Ценнее человеческой жизни нет ничего, никакой сумки с оружием. Жаль, что те люди, напавшие на станцию и Холвудс, этого не понимали. -Все уже случилось, - словно смирившись, что было непривычно для меня, ответил Мэтью, чего имени я не переносила всю жизнь. Только сейчас я понимаю, что пословица : «Горбатого только могила исправит» правдива. Оказываясь на пороге смерти, ты переосмысливаешь все, что делал, все, чем жил. Переосмысливаешь самого себя. Самое ужасное, когда ты ошибаешься в людях, а понимаешь, что они другие, только в самом конце. И лучше, если это твой конец, а не их. Мэт казался мне высокомерным и глупым, зацикленным на своем достоинстве и том, что никто не может ему отказать, но парень оказался обычным. Не супер добрым или искренним, но обычным, со своими проблемами и заскоками. Стало так стыдно от того, что стремление казаться кем-то более важным я приняла за совершенно другие качества. Возможно, будь все иначе, он бы не умирал сейчас. Будь все иначе, многое бы не произошло. -Можно последнее желание? – словно у палача, который натачивал топор, спросил Мэт, смотря на меня затуманенным взглядом. Его голос был таким тихим, но каким-то забавным, будто все это его веселило, что по коже прошелся холодок. -Ты еще не умираешь, - стараясь как-то отвлечь его от подобных мыслей, хотя они и были правдивыми, я почти отрицала действительность. Наверное, я делала это из-за того же стыда, из-за собственного неправильного мнения. И даже то, что каждый имеет право на ошибку, не утешало меня. -Мы оба знаем, что все уже началось, процесс пошел, - глаза Мэта выглядели усталыми и хитрыми, но где-то в глубине мелькал страх. Замечая мой удивленный взгляд, в котором читался лишь вопрос о причине такого спокойствия, парень показал наполовину скуренную сигарету с травкой. Мне стало так смешно, но засмеяться сейчас, было бы ужасной вещью.– Так что, последнее желание исполнишь? Я смогла лишь кивнуть, думая даже не о самом желании, а о том, что происходит в этот момент, не только здесь, но и в других местах. Мне стало так любопытно, что случилось в иных штатах, что я даже неожиданно решила, что если никого не найду, то отправлюсь в путешествие. Можно посмотреть разные места, заглянуть в магазины. Такие вот глупости часто помогали отвлечься от действительности, страшной и жуткой. -Один поцелуй? – вырывая меня из грез, в которых не было ни безумия, ни укора собственных мыслей, произнёс Мэт, не боясь услышать отказа. Я бы улыбнулась, но не смогла. Действительно, желание мертвеца – закон. Это было прощанием с моими ошибками, с моим милосердием и последними остатками разума. Я спасалась безумием, сумасшествием ограждала себя от боли. Этот поцелуй был поцелуем с самой смертью. Я смогла почувствовать ее дыхание, ее холод и пустоту. Ничего нет там, за рубежом, за гранью реального мира. В тот момент я поняла, что смысл моей жизни - не надежда. Не она нужна мне, чтобы выжить. Его губы были холодными, словно вся кровь уже давно исчезла из его тела. Мне стало так же прохладно, словно мороз проник внутрь, в самое сердце, сковывая многое, что было живо до этого момента. -Ты всегда будешь жить в моей шкатулке мертвых, - проводя рукой по волосам блондинистого цвета, я кивнула, подтверждая свои слова. Теперь на мне было клеймо не только страданий, но и самой подруги–смерти. Мы связаны договором. Этим поцелуем я заключила этот контракт: умру тогда, когда захочу. -Спасибо, - бескровные губы дрогнули, расплываясь в прощальной улыбке, а после я выстрелила, даже не отворачиваясь, лишь закрывая глаза. Лед будто сковал эмоции: сначала Итан, теперь Мэт. Сколько должно погибнуть людей, чтобы эта чертова земля успокоилась? «Все до единого», - зашептало безумие, которое я окончательно приняла, решаясь научиться существовать с ним, очевидный ответ. Единственный верный ответ, который каждый знал где-то в глубине сознания, но не хотел этого признавать. Черный ворон с кусочком чего-то серебряного пролетал в небе, оставляя за собой темный след перьев. Я запрокинула голову, смотря на него, запоминая каждый взмах, каждый протяжный и громкий крик, который словно передразнивает саму тишину. Ворон летит медленно, крыльями перекрывая солнце, а я слежу за ни, будто понимая, что он – вестник разрухи. Шкатулка мертвецов вновь открылась, кладбище заполнилось.