Abuse

You don't know the half of the abuse. twenty one pilots — heathens

      Если честно, Санс остался здесь только потому, что не имел ярко выраженных наклонностей к самоповреждению и суициду. Ну, и из-за своей… альтернативной версии. Из-за грубой, не лезущей за грязным словом и каламбуром в карман своей куртки, да, определенно альтернативной версии. И не то, чтобы их что-то связывало… в смысле, никаких чувств, Сансу даже казалось, что в этих красных глазах он видит самые настоящие черные точки сохранения, символизирующие источаемую ненависть ко всему сущему. Ну, этот Санс был не самым приятным парнем. Но именно из-за него выброшенный на обочину вселенной скелет в синей худи был еще жив.       С самого первого случайного боя… озлобленная версия спасает его. И Санс благодарен. Вот только, думается ему, Красному стоит лучше держать себя в руках, и не только себя самого, но и кости. Да, кости тоже стоит придержать при себе. Это неприятно: видеть, как кто-то похожий на твоих соседей и прохожих, что ежедневно скудно прикупали у тебя хот-доги, грозятся распасться в пыль.       Или даже делают это.       — Сколько раз тебе говорить, синий ты обдолбыш, милосердие тут не в почете, — он скалится и передергивает плечами, ежась, словно от холода. Но скелеты не чувствуют перепады температур.       И Санс неожиданно не может винить.       Справедливости ради, скелет все же зажег свою сине-желтую магию, и эта претензия от острозубого наполовину теряла свою актуальность. Эджи разворачивается и медленно уходит, не желая мусолить эту тему.       — Не кипятись, чайник. Я костьми лягу, но не умру, — Сансу стоило огромных трудов не отшатнуться от представшего зрелища, не вызвать атаку. И сейчас вместо этого он, словно ничего не произошло, гасит пылающий глаз, идет к спасителю, что безынтересно плетется вдаль, словно оттягивая момент, когда они сравняются.       — Отличный каламбур, но не подохнуть он тебе не поможет, — Красный скосил взгляд, на секунду притормозив — и стало ясно, что даже столкнуться с Синим не было для него столь жутко, как дойти до того места, куда он по привычке отправился. По направлению к тому, что оба по какой-то ошибке называли «домом», вело множество дорог и коротких путей, которые одинаково часто использовали оба скелета. И, кажется, они так же одинаково сильно не любили это место. Вечная агрессия пропитала тот воздух: духота, малое количество кислорода. — Вот когда почувствуешь всю тяжКОСТЬ своего положения один на один, тогда и поймешь, о чем я тут втираю тебе. Чью пыль, ха-ха, — он только что убил слабенького монстра, которого достаточно было напугать. Санс считал, что черный юмор тут неуместен.       Да, иной причины у Фелла дать Сансу фору и быть не могло.       Красный передергивает плечами, и это уже, вероятно, нервное.       Сансу хочется верить, что он не один так мыслит.       Но это было очевидно — то, почему Красный Санс все это делает. Если в скудном, но все же внешнем мире подрабатывал защитником именно он, то «дома»… они менялись местами. Синий единственный, кто смог устоять под натиском этого Папируса, который слабо напоминал доброго и парадоксально искренне высокомерного младшего братишку, которого он так хотел защитить. Этот Папирус вызывал больное чувство раздражения и сдержанное чувство вины. Санс выдыхал и смотрел ему точно в глаза, настаивая на своем и, в конце концов, побеждая.       Что-то давным-давно пошло у этих братьев не так. Синий не успел заболеть этим чем-то. Пока что.       Эджи прятался за ним, хватаясь за рукав худи, как за единственную спасительную вещь в этой буре, в это же время удерживая от необдуманных поступков. Кого-кого, а своего брата он никому бы не позволил ранить. Даже если ему самому придется терпеть боль.       Какая жертва.       Санс протестовал слишком тихо, боясь нарушить хрупкий баланс этой системы сдержек и противовесов; к тому же, его альтернативная версия уже была слишком сломлена, чтобы менять что-то безболезненно для себя. И, тем более, казалось, нельзя было вмешиваться самому.       В таких случаях надо бежать от агрессора. Но Красный не согласится. И будет прав. Эта клетка чертовски мала. Бежать просто некуда.       Хруст снега, сминаемого тапочками, тихо растекался фоном для потока мыслей в черепе; умиротворенные, но жестоко холодные пейзажи мелькали вокруг: в бездне незаметно сверкало замерзшее озерцо, снежинки отражали скудный свет, что лился словно изнутри их причудливых форм; лес так спокойно принимал на свои веки огромный груз — и деревья давно не просыпались. Санс остановился, чтобы всмотреться в окружение и почувствовать себя в относительном одиночестве леса, так похожего на иной, сейчас далекий, и его же относительную безопасность, обратность которой уже осточертела до глубины души.       — Привет, Санс, — человек очутился около него, стоя аккурат в радиусе полтора метра, соблюдая дистанцию. Скелет вздохнул, пытаясь нащупать привычное в общении с ними спокойствие, но испуг от неожиданного появления было непросто моментально отогнать. Обычно так появлялся он сам.       Человек заговорил первым.       Фриск, обнаруживши аномалию в пространстве, не пошли дальше исследовать подземелье, как собирались ранее. Это показалось странным, но, спустя секунды неловкого молчания, они прозрачно намекнули на свои мотивы.       — Он впервые на моей памяти выглядит сколько-то оживленным, — проговорил тихо ребенок. Цветок на его плече непонятливо хмурился, глядя человеку в лицо, затем вновь обращаясь стеблем к скелету — наученный горьким опытом, он не доверял. — Но чтобы измениться, чтобы что-то поменять в своей жизни, он должен сам этого захотеть.       «Маленький психолог», — с иронией подумал Синий, мысленно соглашаясь и со вздохом кивая. Снег запорошил его череп и волосы замерзающего человека.       — Малой, что ты сейчас собираешься делать? — как ни в чем не бывало, он улыбнулся и легким движением смахнул образовавшийся сугроб. — Я леденею от своих предположений.       Они поджали губы, как всегда подслеповато — хоть что-то не поменялось — взглянув в темные глазницы:       — Я понимаю, о чем ты. Но если меня не убьют, я не сброшу, — решительно прошептал ребенок. — Это вряд ли произойдет в ближайшее время: я не ухожу из Сноудина, да и Санс смотрит за мной с удвоенной силой. В основном, потому что вас теперь двое, — они тепло, но несколько измученно улыбнулись.       — Ха-ха, да уж, — Санс оценил игру слов и как можно мягче потрепал ребенка по голове, так же смахивая снег. Цветок зашипел, а Фриск вздрогнули, но затем с замиранием подались к костяной руке, подставляя голову.       Здесь был дефицит нежности. Настолько, что становилось страшно.       Если бы ребенок сбросил, все слишком очевидно вернулось бы на свои места, в свои собственные вселенные. Синий все больше не хотел этого допускать. Красный, если не желал рисковать сойти с ума в этом жестоком мире, вступающем в противоречие с его натурой, все больше — просто не мог.       Ведь в том и было дело: они оба могли быть вынуждены применять жестокость (Санс заносит это слово в список «употреблять чаще»), они оба могли быть вынуждены убивать, или порой лгать своим братьям (экая константа), но они никогда не хотели этого. В смысле…       Это причиняло боль. Несомненно, меньшую, конечно, что приносили они, но это чувство, словно должен быть, был другой выход, но ты просто его не увидел… вызывало удушающую вину и иррациональную злость. На себя, на человека.       И страх. Теперь страх за Красного, которому было еще хуже.       Фриск сохраняются, озаряя подземелье светом полыхнувшей точки сохранения. Наблюдавший за этим Санс выдыхает через носовое отверстие, не разбираясь в выматывающей смеси чувств. Он каждый раз дает своему человеку шанс. Этот тоже достоин его.       А этот Санс достоин поддержки.

***

      А они все нетерпеливее с каждым сбросом. Дошло до геноцида, и Санс устал бороться с забвением вокруг, устал прозрачно намекать, что это… В какой это раз?       Фриск отвратительно беспощадны, обратная функция существует для них только как обманный маневр, и скелет это давно взял на заметку. Забавно. Уподобился братоубийце.       Как же сильно Санс хочет навсегда покончить с этим. Бластер вспыхивает, свечение наливается энергией в глазницах звериного черепа; скелет готов стереть этот таймлайн, обманываясь, будто бы следующего не будет.       — Очнись!       Ни золотого зала, ни Фриск с ножом, сметенных лучом в прах. Душная тьма, разбавляющаяся лишь красными огоньками неспокойных глаз и снегом за окном, как всегда сверкающим и свежим. И только альтернатива. Взволнованная альтернатива ему самому, которая до этого всего наверняка преспокойненько спала на полу.       Он громко шептал что-то про то, как это дерьмо его напугало и как оно чуть не снесло одну из стен. Санс прислушивается, стараясь отдышаться, и отзывает бластеры; он лениво, не в силах поменять положение, осознает, что на этот раз было не так — его терпение. Оно лопнуло в том сне, и скелет поменял все, что только мог: от места смерти убийцы до собственных комбинаций атак. Не то, что бы это как-то помогло…       Эджи бушует, словно тысяча смерчей, бормочет хитросплетенные оскорбления, потирая череп и заспанные глазницы. Папирус прямо за стеной, и Санс должен бы напомнить об этом, да только голос не подчиняется в должной мере.       И душа в грудной клетке ноет и быстро стучит, неярко и мягко подсвечивая футболку. Фелл не заметил этого либо просто решил не комментировать — магия и души скелетов более нестабильны и легкодоступны, нежели у других монстров. С этим просто приходилось жить.       — А хотя… я должен был догадаться, — вдруг одергивает острозубый себя, — что тебе тоже снятся кошмары. Столько сбросов… оставляют отпечатки, — он устало и медленно подсаживается спиной к недавно спящему на матрац, у которого сломаны пружины уже лет этак пять, и горбится, сам не зная, чего ждет. Но Санс вспомнил, что ему самому нужно, чтобы кто-то — раньше всегда Папирус (он старается не думать о своем брате, умиравшем столько раз) — был рядом после очередного такого сновидения. Да, ему тоже нужно было догадаться, что они так схожи.       Скелеты замолчали, замерли, словно немые, поддерживая друг друга, не смотря и не прикасаясь. Хотя, несомненно, из этой ситуации можно было извлечь потрясающе большое количество тем для разговора, но, прежде всего, Санс ненавидел говорить о сбросах и таймлайнах. С Папирусом ли, с человеком, да даже с самим собой. Скорее всего, другой Санс эту ненависть разделял. Да и если бы они начали говорить: во что бы это вылилось? Во взаимное нытье и жалость? Коалицию против людей?       Какой бред.       Красный слегка оборачивается, проверяя, не заснул ли еще гость из другой вселенной, и натыкается на спокойное осознание в светлых огоньках чужих глазниц.       Как так вышло, что собирался вытаскивать Синий, а в итоге вытаскивают его?       Санс тянет ослабшие костлявые руки к чужой грудной клетке, обнимая и еле уловимо прислоняясь черепом к ребрам, что все в трещинах. Облезший свитер пах горчицей и теплом красной магии, отдающей яростью и решимостью.       — Ч-что ты делаешь? — Фелл напряжен и очень взволнован, судя по голосу, но Синий бросает взгляд на его лицо, и судя по зрачкам, тот не собирается атаковать, поэтому обнимающий скелет возвращает голову на изначальную позицию, стараясь успокоиться.       — Ничего, — хрипло шепчет, выдыхая этот запах, неожиданно весьма приятный.       Красный в контраст задерживает дыхание, и Синий чувствует, как затрепетала чужая душа.       А дальше он впервые за долгое время здесь готов применять кости: Эджи опрокидывает его на матрац, да так, что и титановым усилием с примесью магии не получается вырвать руки из его стальной хватки. Таз придавливают чужим весом, и те самые пружины весьма неприятно впиваются в позвоночник и ребра. Синий пытается сопротивляться, но у них у обоих всего одно очко здоровья, они оба слишком хрупки, и из-за этого он делает это слишком вяло.       А Красный и не считает это за сопротивление. Лишь показушничество жертвы, призванное раззадорить. Синий начал с легкой провокации, показом своей слабости, а закончил набиванием себе цены… Фелл усмехнулся: именно так все начиналось у них с братом. Но почему-то те воспоминания нельзя назвать светлыми.       — Так вот, чего ты хочешь. Да, давай поиграем, — его голос дрожит, а глаза опасно сверкают, но пылает только один, левый, что вообще делает его похожим на кого-то сумасшедшего. Тело Синего цепенеет, он может лишь в непонимающей панике смотреть, как тот, кому он почти доверял, сейчас грубо задирает его футболку, обнажая душу. Смотреть то на руки, то на сумасшедшее лицо. Сансу страшно. Его разум на волоске, еще чуть-чуть — и разбит.       Чужая рука тянется под ребра, к отливающей синей магией белой душе, отличающейся от человеческой только цветом да направлением, и грубо хватает ее, доставая. Синий не хотел этого, и, возможно, именно поэтому это ощущалось так, будто его конечности вырвали с корнем. Очень больно, удушающе, невозможно противно.       Но со стороны это выглядит, как мгновенное мазохистское удовольствие. Конечно же, это не сеет сомнения.       Фелл острыми костями пальцев, которые они оба обычно прятали в варежки, усиленно трет душу, которая слишком слабо, по его опыту, истекает магией. Возможно, это просто первый раз… Эта мысль успокаивает и льстит хозяину пальцев в одинаковых пропорциях.       — Остановись! — голос наконец подчиняется, тихий и охрипший после кошмара. Так много страха в его интонации было в последний раз тогда, когда он увидел шарф брата, покрытый его же прахом.       Это насилие.       — Да неужели? Ты действительно хочешь, чтобы я это сделал? — Эджи спрашивает это заискивающе, несерьезно, готовый послать к черту любой ответ. — Грязная сучка.       В момент, когда его душу сжимают, боль становится невыносимой. И Санс понимает, что нужно что-то сделать, что это не прекратится, не остановится. Он не остановится. Нужно защитить себя.       Санс зовет на помощь.       В комнате члена королевской стражи фиксируется громкое копошение, а его брат, сидящий на тазовых костях Санса, ошеломленно не понимает, в чем проблема.       Как медленно до него дойдет, что Санс не был в курсе, что он якобы хочет секса?       Несколько вечных для них обоих секунд.       — Блять, я… М-мне так жаль… — заикаясь, он выпустил из дрожащих пальцев измученную душу и в спешке слез с паникующего и вспотевшего Санса, бросая взгляд на его лицо и глубоко ужасаясь: отвращение и ненависть, такие четкие и обвиняющие.       Через секунду дверь в комнату отворяется, почти снятая усилием с петель, Папирус с хорошо скрытым волнением вваливается в комнату, но никого кроме держащейся за свою грудную клетку до странного доброй версии своего брата в комнате не находит.       — Что это было, Санс? — он обращается к нему с высокомерной твердостью, без толики нежности, и Санс вдруг спрашивает себя, потому ли, что он не его брат, или так всегда было?       Что остается?       — Ничо страшного, бро. Просто ночной кошмар.