L E T'S GO N O R T H

Я чувствую холодные подушечки по самой поверхности кожи, что чертят свою линию, разрезая бархатную кожу под собой. Накаленный воздух лежит слоями в нашей комнате/нашем собственном мире, сдавливает все жалкие попытки движения, словно желе, обволакивает, глотает каждый звук. В руках опухают и рвутся вены в бесконечной ломке, а на поверхности запястий вырастают синие разводы, словно пролитая краска. Жесткая веревка славно контрастирует и я точно знаю, что этот вид взрывает у нее внутри целые вселенные и ей бесконечно за это больно. Закрытые глаза — целые стены, что разрушить, кажется, невозможно - ломаются, потому как язык шершавый раны открытые вылизывает перед тем, как впиться зубами и разодрать. Слушать мои стоны/крики в действительности, может, местами мольбы и горячее, больное, одержимое бормотание, перемолотое со специями болезни и помешательства. Глотать закаты, пережевывать, громко заглатывать красное солнце и облака втягивать вместе с дыханием. Блевать рассветами, чувствовать кислоту утренних туманов и полоскать рот почти замерзшими озерами. Я почти уверена, что это неправильно, да только кто я такая, чтобы перечить своим демонам, или, в конце концов, ей? Глаза закатываю, улыбаюсь, почти смеюсь, окунаясь в высокую траву с холодной росой на тонких шейках. Моя шея, думаю, так же хрустит под ее тонкими пальцами. Она разрывает мое горло ногтями и вырывает звуки изнутри, не ждет, пока они выйдут и обожгут. В глазах еще теплится жизнь, даже осмысленная, почти внятная. Губы раскусываю в нетерпении, облизываю, чувствую металл и ее горечь на них. Вздохи рвутся на части и камнями обрушиваются, калечат сознание, ведь да что там чертово тело вообще значит, если я слышу ее. Пальцами мой язык сжимает, нёбо исследует, царапает. Дыхание обрывается, как самая тонкая нить, а в глазах расфокусировка, словно вся жизнь — объектив старой камеры. Я, кажется, на это рождество выбирала ей варежки теплые, мягкие. Я, кажется, выбирая подарок для нее, пила какао горячий, наблюдала за пташками-снежинками в вечернем свете гирлянд, слушала, как приятно хрустит, лопается снег под ботинками и куталась в теплое пальто. Я, кажется, даже когда-то и не знала, какие демоны внутри истосковавшиеся, извращенные, низкие. И я точно не знала, что когда они прогрызают путь наружу, чувства обостряются, оголяются и болят, но в миг доводят до сокрушительного огразма. На улицах было холодно и много снега, когда я перестала говорить. Холод вгрызался тогда, словно собака бешеная в предсмертной агонии, а я открывала для себя подарки-понимания, что самые низкие желания превозносят к самой высшей черте. Не понятно только было, рай это или ад. Мы танцуем с ней, прижимаясь каждым атомом, душами, почти электрическим разрядом окутанные, на грани ножа. Лезвие лижет нежную кожу, разрезает ее, разрывает связки, омывается в горячей крови, точно в лаве. Боль, точная и резкая, принимает в свои объятия, мягкие, обманчивые, будто пелена. И нам так хочется поддаться обману, поверить в сладкую горечь эту, пить ее, согреваться и дуреть, будто мы совсем глупые. Жить пополам с самим собой, почти свихнуться можно. Я смотрю на себя в зеркало, а вижу другую девушку. Мы почти похожи, да только самое то «почти» вгрызается, вклинивается не в тот рассказ, не в то место, не в ту жизнь. Существовать, бояться той самой жизни и давить то, что важно, сродни мазохизму, неправильно, вот, что неправильно. Думать, что звери от голода и клетки не обозлятся, утихнут и больше не покажут оскала — ошибка. Она вырвется, разорвет душу и разгромит все, агонируя, умирая, потухнет, как спичка, но наследит, поверьте, безбожно.