Проклятие (бойся страхов своих!)

Мы расположились на клетчатом пледе под большим дубом в Кенсингтонском парке. Невдалеке виднеется ограда дворца бывшей маггловской принцессы (кажется, Дианы), погибшей много лет назад в какой-то глупой автокатастрофе. Я лежу на спине, и мне в лицо, пробиваясь сквозь узорчатые листья старого дуба, светит солнце. Гарри, приподнявшись на локте, лениво водит травинкой по моим губам. Это одновременно щекотно и приятно. Сгребаю в кулак его клетчатую маггловскую рубашку, притягиваю к себе и целую. Какая-то пожилая женщина неодобрительно смотрит в нашу сторону и цедит: — Расплодились! — Это она о чем? — спрашиваю я у Гарри. — Вероятно, не любит волшебников... или геев. Скорее всего, конечно, второе. В данный момент волшебников в нас может разглядеть разве что другой наш собрат, для всех прочих мы — просто пара влюбленных мужчин, один из которых здорово старше своего партнера. Не обращая внимания на осуждающие взгляды некоторых пуритански настроенных маггловок, я запускаю руку под выбившуюся из джинсов рубашку Гарри и круговыми движениями глажу его спину. Гарри прикусывает губу, и взгляд его ярко-зеленых глаз, благодаря магической коррекции зрения больше не спрятанных за нелепыми очками, темнеет. — Сев, я сейчас кончу. — Не кончишь, тебе не пятнадцать лет, чтобы кончать от прикосновений, — на самом деле я совершенно не уверен в том, что говорю: мы женаты уже пять лет, и за все эти годы Гарри не устает удивлять меня — что в мирной жизни, что в постели. — Кончишь — наложу очищающее, — расслабленно заявляю я. — Ты что? — просыпается в нем аврор. — А магглы? — А невербальное тебе на что? Они даже и не почувствуют, — я нахожу под рубашкой его сосок и начинаю ласкать его, при этом с самым невинным выражением глядя ему в глаза. Он тихо стонет и незаметно придвигается ближе ко мне. — Ты бы хоть заклятие невидимости наложил, что ли, — советую я, расстегивая молнию на его джинсах. — А ты... как... думал! Уже! И Магглоотталкивающие... и Дезиллюминационные... и Заглушающее... Нет, мы, конечно, не ополоумели до такой степени, чтобы заняться любовью прямо на глазах у офигевших (как смеется Гарри) от такой наглости магглов, да и мой блюститель порядка никогда не даст свершиться такому безобразию, но если он уже все равно наложил чары... не пропадать же им теперь! Это интересно и жутко возбуждающе. Люди ходят вокруг нас, но явно ничего не видят и огибают наш дуб стороной. Я разворачиваю Гарри спиной к себе, приспускаю с него джинсы — вот черт, трусов на нем нет, видимо, мелкий пакостник на что-то надеялся, когда уговаривал меня сегодня «погулять в парке». Я произношу про себя «Любрикус», сгибаю его ногу в колене и, слегка растянув для проформы (хотя при той частоте, с которой мы с ним занимаемся любовью, подготовка ему абсолютно не требуется), медленно вхожу, слышу его «Ах-х» и начинаю двигаться короткими, сильными толчками. Он стонет, его гибкое, молодое, тренированное тело выгибается, член горячо пульсирует в моей руке. Я ускоряюсь, и он с криком выплескивается мне в кулак одновременно с тем, как я изливаюсь в него. Я целую его в затылок и накладываю очищающее. — Ну я же обещал, — говорю я с тихим смехом, пока он приводит в порядок одежду. Магглы, кажется, вообще не обращают внимания, когда под дубом снова возникают двое мужчин, только на сей раз они немного запыхавшиеся и раскрасневшиеся. Гарри кладет мне голову на грудь — сейчас это не возбуждает, а даже успокаивает. — Сев, а чего ты боишься больше всего? — неожиданно спрашивает он. — Не чувствовать! — Что ты имеешь в виду? — Ну... Вот как тогда, в Мунго. Когда я вроде бы осознавал, где я и что со мной, но не мог ни сказать ничего, ни пошевелиться. Ощущаешь себя как в коконе — ни ты пробиться наружу не можешь, ни к тебе. Он смотрит мне в лицо своими невероятными, сводящими с ума глазами, которые сейчас цветом напоминают листву у нас над головой. — Наверное, было очень страшно? — говорит он тихо. — Словами не передать — насколько... А я вроде бы всегда считал себя достаточно смелым человеком! И еще одиноко... Знаешь, вселенское такое одиночество. Это, пожалуй, трудно объяснить. — И не надо! — он еще крепче прижимается ко мне, и в этом его жесте совершенно нет похоти, одна любовь. — Больше ты такого никогда не испытаешь! Теперь мы вместе! — Да, — шепчу я, обнимая его. — И это прекрасно!