Культура общения

— Кому в рожке, кому в шоколаде? — оживляется Виктор, завидев на набережной фургончик с мороженым. — Угощаю своих укешек. Те, как и положено в таких случаях уке, возмущаются, а Юри и вовсе отказывается, сославшись на то, что блюдёт форму. Но Виктор только больше расходится и на глазах у прохожих жамкает их в объятиях, как плюшевых. — А я буду, только отвали уже! — Юрию, в отличие от Юри, нужны постоянные, пусть даже пустяковые, подтверждения любви и заботы, и он никогда не упускает случая заставить Виктора лишний раз раскошериться хотя бы на безделушки. — Ледяному тигру России — фруктовый лёд! — Юри, а ты не хочешь? Или не можешь придумать слоган? Давай помогу. Самой горячей котлетке Японии — мороженое в горячем блинчике! — Нет, спасибо. — Твой тренер сделает тебе поблажку. — Спасибо, вынужден отказаться. — Как знаешь. Надумаешь, скажи. Юрии выбирают скамейку под тенистым деревом. Один садится на спинку, второй — как все воспитанные люди. Юри очень хочется заговорить с Юрием, неважно, о чём, только бы слушать его голос, недовольный бубнёж, который, если не прислушиваться, очень походит на тихое урчание. — Хороший сегодня день. И море красивое. — Кацуки не уверен, слышит ли его спутник, потому что в ушах у того вакуумные наушники, но продолжает: — Знаешь, Юр-чан, море разное в разную погоду. Нет, оно каждый раз неповторимого цвета. Сегодня такое яркое, как глаза Виктора. И твои тоже. — Да, погодка сегодня отпад. — Юри первый раз видит его довольным. Уголки губ плывут вверх, как у кота, которого почесали за холкой, а в глазах пляшут насмешливые бесенята. — Я начинаю понимать, что он в тебе нашёл. Второго такого придурка ещё поискать. Говорить о погоде с тем, с кем ты кувыркаешься в кровати... Чё ты на меня вылупился? Смотри на своё море. Плисецкий, смущённый собственными словами, сползает вниз и снисходит до того, чтобы снять наушники и позволить обхватить себя за плечи. Юри заправляет выбившиеся светлые пряди за ухо и целует его в губы. — О чём вы тут ворковали? — подошедший Виктор берёт Юрия за подбородок и урывает их ещё не остывший поцелуй. Протягивает ему клубничный фруктовый лёд, а себе оставляет со вкусом зелёного чая. — О цвете моря, — говорит Юри. — О-о! Юри, ты видел картины Айвазовского? — Виктор наваливается на него с другой стороны и шуршит обёрткой. — Вот уж кто в морской палитре... — Бля-а-а! Сейчас начнётся часовая лекция. Ты вчера про русскую живопись рассказывал. Лучше соси. Своё мороженое. — Юрио, знаешь, что делают с плохими мальчиками, которые опошляют романтический момент? — Виктор тянется через Юри и пытается ухватить Юрия между ног, тот отбивается. В какой-то момент надкушенный кусок клубничного фруктового льда падает прямо в пах Юри, на светлую ткань спортивного трико. — Упс! Теперь ты точно не отвертишься от сладенького. — Никифоров наклоняется и захватывает в рот маленький отделившийся айсберг. На штанах остаётся мокрое розоватое пятно. — Оля-ля, наш ледяной тигр потёк на тебя своей ледяной клубничкой. — Раз такое дело, давай, свинка-чан, сосни разок. — Перед лицом Юри начинает маячить фруктовый лёд. — Ты же любишь сосать. — Виктор ведёт холодным языком по его шее, они с Юрием прижимаются к нему теснее, бедром к бедру, так безжалостно-возбуждающе. — Открой пасть, будь хорошей свинкой. — Юрий тычет своё угощение в его губы. Кацуки краснеет от ассоциаций, но не поддаётся. По видимому, его бывший соперник намеревается отомстить ему за то, что было в примерочной. — И нечего отказываться и набивать себе цену, как последняя дешёвка. — Юрио хочет сказать, что для нас ты бесценный и ты соблазнил нас и без этого. Давай Юри, тренируй ротик. Нет предела совершенству. Юри не размыкает губ, потому что не хочет, чтобы этот поток медово-пьянящих речей перестал литься в его уши. Выжидательно и хищно прищурив глаза, он молча смотрит то на одного, то на другого. Его штаны порядком натянулись и оттопырились, и он удивляется, как это ещё не последовало подколов по этому поводу. — Виктор хочет сказать, что ты только для того и рождён, чтобы работать ртом. — Ого! — присвистывает тот. — Юрочка быстро учится. Ну же, Юри, открой ротик, а то он обскачет тебя в культуре общения. Или ты предпочитаешь кое-что натуральнее и в другое место? — Ну бля! Долго я твои вареники мороженым мазать буду? Кацуки уже знает, что такое вареники — нечто очень отдалённо напоминающее димсамы. Это сравнение губ с ними кажется ему таким точным, экзотичным и будоражащим. Неужели их юный кот и впрямь считает его губы такими аппетитными и пухлыми? На висках выступает испарина. — Юрио, а ты попробуй попросить ласково. Скажи, что если он будет послушным, ты поцелуешь его туда, куда ещё не целовал. — В коньки что ли? Т-ч! — хохлится Плисецкий. — Я ж не такой извращенец, как ты. Давай, Юри, моя маленькая шлюшка. Не хочет. Может, лучше ты его попросишь грубо? — Будешь упрямиться, мы прямо здесь спустим с тебя штаны и отшлёпаем поводком Маккачина и ладошками так, что сесть не сможешь, а потом затащим в пляжную кабинку и будем пороть по очереди без смазки и подготовки. Не слова, а волшебное заклинание, дающее доступ ко всем отверстиям Юри. Фантазия у него будь здоров, он живо представляет себе эту сцену со стороны: себя распрастанного на стене тесной кабинки, Виктора, раздвигающего его ягодицы так сильно, что его дырка растягивается, превращаясь в горизонтальную щёлку, их с Юрием, смачивающих его слюной, и... А потом... И даже... Сопротивление Юри сломлено, он раскрывает губы уточкой, облизывает фруктовый лёд, отмечая, насколько запах последнего лубриканта был похож на этот продукт, который так любит их зеленоглазый мальчишка. — То-то же. А ты не хотел. Один раз не жиробас, — нежно успокаивает тот. — Наслаждайся, пока я не повзрослел. А пока всё самое вкусное и горячее — для тебя. Кацуки прекрасно знает, что это правда. С Юрием Виктор не очень приветствует проникновения, всегда деликатничает, чаще всего предпочитая петтинг. Юри в открытую восхищается его выдержкой и изобретательностью. В последний раз на яростные попытки Юрия соблазнить его и громкие просьбы задвинуть между ног, Виктор так и сделал — сложил его ступни лодочкой и толкался в образовавшуюся щель. Юри вспоминает эту сладостную картину: кругленькие гладкие пятки и член с чётко обрисованной, сочной, истекающей смазкой головкой, скользящий над ними. И с губ невольно срывается протяжный глухой стон. — Смотри, как он тащится. Сейчас захрюкает. Юри обводит языком продолговатую ледышку. — А теперь оближи по всей длине, не стесняйся. В какой-то момент два голоса сливаются, понизившись до мефистофельского шепота, Кацуки не разбирает какой кому принадлежит, не сразу осознаёт, что «давай глубже» звучит не на родном японском, а на русском, но он прекрасно понимает, покладисто «угукает» и позволяет фруктовому льду приятно холодить нёбо. — Какой ты грязный! — Это Юрий. Он пальцем останавливает бегущий по подбородку Юри сок, отнимает мороженое и даёт обсосать палец. — Грязная, липкая свинья. — Может, Юри таким способом хочет сказать нам, чтобы мы сами, без мороженого, заляпали его всего. Сделать так, чтобы с твоего лица всё капало? Юри кивает, сжимает бёдра в жажде сдавить свой член, потереться им о собственное бельё и получить долгожданную разрядку, но Виктор отодвигает его колено, неодобрительно покачивает головой и присвистывает: — Какой ты нетерпеливый и ненасытный! Тогда пососи сразу два. Юри полизывает и посасывает кончики двух сладких орудий. Он не может вспомнить, чтобы за весь сезон охоты за горячими ощущениями он отсасывал сразу двоим. Возможно, ему самому следовало бы проявить инициативу, взять пример с Юрия, который уж если что надумает и нафантазирует, получит своё любыми путями, никогда не упустит шанса. Как тогда, когда они ублажали друг друга в душе. Виктор буравил Юри сзади, а хитрожопый котёнок пристроился спереди, всё глубже надеваясь на его член. Юри тогда не мог себя контролировать — он переживал такие эмоции, как будто кружит-кружит и никак не может приземлиться. Юри не терпится достать член и передёрнуть. Пары размашистых движений хватит, чтобы мутные брызги летели во все стороны. Но у Юрия хватка действительно звериная, а объятия Виктора сейчас не мягче железных тисков. — Мне нравится, как работает твоё воображение, — голос Никифорова, низкий, напряжённый, змеится в сознании. — Сублимировать желания на фруктовый лёд, мечтать о том, как в позе «по-собачьи» намотаешь на кулак мои волосы, которые я давно отстриг. Бунтарская часть Юри вопит и зовёт на баррикады. Что это за тень усмешки в его словах? Что это грязный приёмчик и верх цинизма — использовать его же, Кацуки, слова, однажды обронённые в предоргазменном состоянии. Ему хочется ответить Виктору чем-то едким и колким. — А разве ты не об этом мечтал, когда вертел передо мной голым задом? Мечтал быть оттраханным. В пер... первую встречу всем, что у меня есть и всем, что попадёт под руку. — С этого места валяй подробнее! — подзадоривает Плисецкий. — Хотел в себя мои пальцы, язык, член... — С этим ясно, как день, — кивает Виктор, загадочно улыбаясь. — Давай про то, что было под рукой. — Я не знаю, — у новоявленного семе горят щёки, полыхает шея, вздуваются вены на висках. — На-например, насадки для душа. — Ха-ха! Тебя сейчас уделают, Витюша. Ставлю на Юри пять тысяч иенн. — Я тоже ставлю на Юри столько же, — поддерживает Виктор. — Мы засунем ему деньги в трусы, только сначала наш сексуашка потанцует, повиляет и потрясёт перед нами своими прелестями, как и положено. — Я надыбаю для тебя леопардовые стринги, — откровенно веселится Юрий. — Знаешь, как они выглядят? Там такая тонкая полоска на жопе. — Даже дырочку нормально не прикрывает. Нам с Юрио не придётся с тебя их снимать, мы просто отодвинем эту нитку. — Виктор закусывает мочку уха Юри, а тот почти до крови впивается ногтями в собственные ладони, чтобы боль перекрыла напирающее на низ живота наслаждение. Если он кончит прямо здесь, то будет щеголять по всему городу в ещё более испачканных брюках, только и думая о том, как бы лучше замаскировать компрометирующие пятна. Немного утешает то, что одежда обоих его возлюбленных тоже пострадала — растаявший фруктовый лёд беспощадно стекает им в рукава. «А если не кончу сейчас, то лопну!» — думает Кацуки и закусывает губу, сильно, до белых искр перед глазами. — Ты чё сам себя кусаешь? Лучше попроси меня, я тебя разукрашу. — Зелёные глаза озорно сверкают. У Юри отнимают фруктовый лёд, от которого тянется тонкая ниточка слюны. — Завалишься на пресс-конференцию с засосами, вся Япония узнает, что ты своим выступлением добился цели и тебе засадили весь огород цветами. — У-м-н! Котёнок, не надо, — сипит Юри из последних сил, когда чувствует остроту его зубов на своей шее. И Виктор туда же. — Я же сейчас... Нет... — Ага, щас, мечтай. Не остановлюсь. Ты от меня не избавишься. Ни-ког-да, усёк? — Н-м... Обещай, котёнок. Обещай, что всегда будешь рядом. — Не сомневайся, мы с Виктором тебя из под земли достанем. В душе Юри высвечиваются первые впечатления от их выступлений, которые он заполнил надолго, вспоминается восхитительное физическое чувство наполненности, когда они с Виктором переспали в первый раз. И снова понимание: ему всегда будет мало всего, что связано с ними. — Юри, даже если кто-то увидит твои засосы, никто и никогда не узнает всей глубины наших с Юрой и с тобой чувств, того, как мы не можем насытиться и надышаться друг другом... Мне плевать на весь мир, кроме вас двоих. Юри ведёт от этой близости, в голове становится звонко и стерильно — ни одной мысли, он не видит ничего вокруг не ощущает собственного тела, как будто плавая в невесомости. Если бы его не подпирали с двух сторон, он уже съехал бы со скамейки на землю. Его мелко потряхивает, в брюках разливается теплота. — Я с тебя фигею! Кончил от мороженого на палочке. Эрос ходячий! — Плисецкий делает вид, что исходится от злобы и зависти. Юри затапливает нежностью, сердце разрывается от зашкаливающей благодарности. Он расплывается, как интернетовская собака-улыбака, обнимает своих любимых ещё крепче и томно, тягуче говорит: — Настоящий всё-таки лучше. — Настоящий член? — Виктору в некоторых вопросах подавай конкретику. — Настоящий лёд! — цокает Юрий, строя невинность. — Настоящий пломбир, — эйфорично вздыхает Юри. — Самое время угостить вас настоящим! — таким же вздохом отвечает Никифоров. Юри кладёт руки на ширинки Юрия и Виктора и по этим выпуклостям понимает, что без пляжной кабинки им не обойтись — он-то всласть насосался, а они так и остались голодными. * — Юри, прости, — говорит Виктор по дороге домой, и на его щеках начинает играть розовинка. — Прости, если мы где-то переборщили. Мы, когда возбуждённые, дурные. — Говори за себя! - куксится Юрий. — Я не дурной! Хотя бы потому что я вас... я вас... короче, вы поняли... Чё вытаращились, придурки? — Ты слышал?! Юрочка нас любит! Он почти это сказал. Ы-ы-ы... Дайте платок. — Ты чё, правда заревел? Всё, нафиг! Я в этом дурдоме больше не участвую! Юри не даёт ему убежать вперёд. Теперь он жмякает своих русских любимых, словно плюшевых. Один отбивается, как угорелый, другой шмыгает носом и размазывает слезы. — Вы самые лучшие! — Аг-га! Особенно я! — Нет, я!!! * После насыщенного дня вечер выдался на удивление тихий и домашний. Виктор листает мангу, Юрий мучает геймпад, Юри общается по Скайпу. — Семпай, было бы так здорово приехать к вам в Хасетсу. Вы бы показали мне город? — Конечно, Минами-кун. — А я бы за это угостил вас мороженым. Юрий ставит игру на паузу и навостряет уши. Виктор откладывает томик, хмурится и встревает в их разговор: — Мороженое только под моим чутким контролем! — Чего захотел! Мороженое он только с нами ест! — взрывается Юрий. — Это наша свинья и мы её доим! Минами ещё долго извиняется за то, что не знал, какой у Кацуки-семпая строгий тренер, и за то, что не понял, о чём говорил Плисецкий. И видимо, юный русский фигурист вообще не так истолковал его, Минами, слова. Языковой барьер, он ведь такой.