Кронос

I

детям, по которым не скажешь, что они перестанут быть детьми. юношам, что утыкаются в углы всякого пространства, где находятся. девушкам, которые улыбаются всякий раз, когда не знают, как быть дальше. словом, исцелимым, но не Лазарям, я говорю одно: истлевшему не выжить. но раствориться в океане.

II

город Лондон построен на копьях – это я узнал при первой встрече. помнится, я принял тебя за продолжение автомобильной свалки, где ты восседал на капоте ржавого жука, держа в руках ставшую позже символичной сигарету. ты вписывался в пространство так, что становилось сложно считать тебя отдельным объектом со своими органами чувств и мышления, голубыми глазами и прокуренным голосом – все это было частью воздуха, тебя окружающего, а потому любящего. да и весь ты был скорее персонажем Лема, нежели кроманьонцем - в тебе всегда было больше божества, нежели человека, и это я принял сразу. «Санджи, - сказал ты, раздавливая ногой окурок. – меня зовут Санджи» сразу после ты завел рассказ о подземельях Лондона (зачем-то упоминая еще и Короленко) и о том, что тени из прошлого плачут, стоит им показать настоящее. это – неделимый атом, то есть, в будущем это мнение может измениться, но на данный момент это - кирпич мироздания. хотя моим с тех пор стал ты. может, дело бы в моем патологическом атеизме, может, в присущем таким, как я, суеверии, но в тебя я возверовал тогда, когда увидел шрамы на запястьях, будто их пришили обратно. («возверовать» – от слова «зверь», а потому мне подошло больше «доверия») жизнь тянулась чередой неурядиц, складывавшихся в бесконечное бегство от самого чувства бегства, и ты смотрел на крошащееся мироздание и ломающиеся судьбы глазами мальчишки, которому на восемь лет подарили управляемый поезд. в этом я с тобой был солидарен. вообще, отношение к хаосу у тебя было грандиозное: все гладкое надо смять, чистое окунуть в грязь, целое раскрошить. когда я в первый раз, по неосторожности, задал вопрос: «зачем?», ты долго смеялся и показывал свои запястья.

III

вышагивая по плитняку мостовой под руку с тобой, дрожащим от собачьего холода, в своем франтовском костюме и лакированных ботинках westwood, из-за чего ты казался мне совершенно обычным лондонцем, я понимал острее, чем в любое другое время факт того, что бездна влечет бездну, ибо сам горел желанием сбросить с Тауэрского моста в Темзу с десяток прохожих, которым ты улыбался хоть на один процент также, как и мне. через какое-то время это стало патологией (это я понял поздно) – без твоего присутствия рядом я терял информацию о себе. я не знал, как меня зовут, откуда я, и что делаю на свете этом. пространство в такие моменты схлопывалось до состояния туннеля, свет в конце которого – солнце твоих волос, что пахли ржавым железом.

IV

если говорить о железе, то в то время я чувствовал его как кровь (очень удивился, поняв, что они разного цвета) – железо струилось по жилам, разносило кислород по телу, словно мальчишка, который нашел подработку велосипедным почтальоном – явление весьма естественное по своей сути, но в некоторой доле недосягаемое, ведь как матери могут позволять им крутить колеса в таком количестве? железо было второй кровью, первым смыслом (не считая, конечно, тебя, но ты в определенный отрезок стал мне нулем, и черт знает, натуральным или нет, я привык считать, что ты был константой, от которой я мог вести летоисчисление, ты был началом моей эры). позже ты мне сказал, что железо – это тот, кого я когда-то любил и потерял, а теперь транслирую. я смеялся, целовал тебя, чтобы не разбивать кулаками твое прекрасное лицо и не истерить на постоянном повторе заткнись_заткнись_заткнись, когда потерял из виду оттенки красного. это ты, конечно, тоже видел.

V

я отчетливо помню, что говорил тебе что-то о законе бесконечного отеля и в принципе незаканчивающихся предметах, когда ты дернул плечами и сказал, что тебе холодно. помню потому, как бесконечно голубое небо стало сереть не от туч и перестало быть бесконечным как таковое.

VI

в те дни пространство начало сужаться с огромной скоростью, и ко времени дня икс границы дошли до узкой койки два на полтора, на которой ты метался в острой горячке, подхватив, кажется, простуду. для меня, воспитанного промозглым ветром севера королевства, это было сущим пустяком, на который я не обратил внимания, из-за чего и понял, что у божеств отсутствует иммунитет как в принципе. в этой вселенной бог может умереть от укола об иглу веретена, ибо ни в ней, ни в какой-либо другой не найдется принца, что был бы достоин. и я не был тоже. «отвянь, - сказал ты тогда после очередного приступа кашля, - ты не знаешь молитв чужим богам. не изгаляйся, любовь моя» золотой цвет испарялся на глазах, а я даже не пытался его запомнить. твоих волос мне всегда было достаточно.

VII

ты умер в среду. на улице был морозный солнечный день, и дети достраивали грандиозного снеговика, когда я грузил гроб в катафалк. с тех пор по средам я носил черное, по прочим дням тоже, правда, уже не намеренно. просто теперь кроме черного ничего и не было.

VIII

сложно описать потерю бога. можно терять любимых и близких, ориентиры и цели. места и эпохи. раньше я думал, что нельзя потерять только веру, но цветы забвения, не выросшие на твоей могиле, потому как я залил ее бетоном, говорили мне: несуществующее не исчезает, родившиеся не остается. тогда я понял очень четко, что годы вырисовывал твой абрис в воздухе и любил его, в то время как от тебя там и был-то только угольный эскиз вдоль позвоночника. проще терять бога, когда вера в него слабеет, но боли от этого не меньше. это я тоже понял поздно.

IX

будущее наставало с присущей ему неторопливостью, жестокостью и шорохом приподнимаемого подола неминуемого. будущее брало мое лицо в свои мозолистые прозрачные руки и целовало в губы, дарую несуществующее. ограждая от парапетов и петель. на пути резни приветствуется сострадание, шептало оно мне. будущее на тот момент было мне самой пылкой любовницей из всех, что я встречал. прошлое, завязав корсет потуже и натянув чулки повыше, отдалялось с той скоростью, с которой юные девы на пятнадцатисантиметровых шпильках покидают своих любовников – стремительно, но давая шанс. моя жизнь была, как мне кажется, одним сплошным вторым шансом, а потому я только окинул прошлое взглядом напоследок и перевернулся к окну, где вставало бесцветное - отныне - солнце.

X

скребя пальцами по полусгнившему паркету, я кричал и хрипел Твое имя, читал молитвы чужих богов и отчаянно повторял цвета Синие, как глаза Твои Желтые, как локоны Твои Красное, как кровь Твоя Синие, как глаза Твои Желтые, как локоны Твои Красное, как кровь Твоя синеежелтоекрасное синеежелтоекрасное тытытытыты Санджи Бог Ты по ту сторону паркета я слышал смех и рыдал от счастья, ибо Ты мне отвечал. (на самом деле все вокруг было белым и мягким)