Размышление о блаженстве

Чуть тронув тёплыми губами головку моего болезненно ноющего члена, Джейк отпрянул. Я решил, что всё-таки каким-то чудом Джейк остался в живых, ну, или фантастически разыграл весь этот садистский цирк… Не важно. Зато теперь я твёрдо уверен, что в образе так называемого светловолосого Юнги, тот устроил нам с Тэ настоящий жёсткий концлагерь. — Меня зовут Юнги, выброси из головы всё остальное. Ты ничего не должен знать больше. Я — Юнги. Я научу тебя всему, что тебе следует знать для комфортной жизни. Отныне не придётся влачить жалкое существование, потому что я рядом. Я пришёл, глянь, я прямо здесь, перед тобой, — спокойно объяснил Юнги, и его пальцы прошлись от основания ствола натягивая кожу кверху. Резкая пронзающая боль. Тепло и кровь. Я лишился крайней плоти. Должен сказать сильнейший шок немного притупляет боль. — Как насчёт мастурбации? — шепелявил блондин, роясь в кейсе. Я ничего не ответил, с тревогой ощущая, как из-под мышек у меня течет ручьями. — Не беспокойся! Здесь мы можем говорить на любые темы. Ты и сам хорошо знаешь это место. Я прекрасно знал, что с квартирой Тэхёна нет никаких проблем, проблемы были со мной. Если все земные океаны равномерно размыть по поверхности Земли, то глубина водного слоя в любой точке планеты составит около трех километров. Когда Бетховен делал себе кофе, он… — Отвечай, — еле слышно, одно произнесённое им слово, сквозь мои всхлипы, мысли, плач, но я расслышал. То были не просто сказанные три слога, то был приказ. Сигнал, поступающий прямо в обе ушные раковины, прорвавшийся в мозг, окутывающий каждую его крохотную часть. Всеохватывающая сила. На мгновение даже показалось, что он — мои мысли, мой мозг, моё сердце, почки, печень, лёгкие, кости, хуй, глаза, губы, волосы, анал, ногти, хрящи, тонкая кишка, толстая кишка, бронхи, гортань, пальцы, лоб. Юнги мои мысли. Если Юнги перестанет думать — я перестану думать, я умру. — Мне больно, — отвечаю с глубоким уважением, прячу лицо, словно абуза, а этот самый садист никак не причастен к повреждённому хуя у меня между ног. Он встаёт и оказывает умелую медицинскую помощь, приказывая терпеть. Поведение ласкового лиса. Чутьё подсказывает о скорой сделке. Я выполняю, что велено, но не понимаю зачем терплю. Терпение распространяется на всё: мои глаза игнорируют тело Тэхёна, мой нос игнорирует запах тающей плоти, моё тело игнорирует боль, сознание мысли. Блокирована вся система. Я постигаю смысл слова «принятие». — Готово, — боль вернулась, — Ты славный, — его лица касается улыбка, в точности такая же, как при издевательстве над Тэ, — У тебя настоящий дар послушания. Юнги натянул мои бельё и штаны обратно, но не стал застёгивать. Седлая мои бёдра, его латексные штаны звучно поскрипывали. Он сел в опасной близости члена. Я смотрел в чёрные глаза, пока конец не давал покоя, словно царапаясь о ткань, как о наждачную бумагу ещё сильнее. — Рад меня видеть? — Безумно, — плаксиво закивало моё лицо и ответило голосом, который я слышу впервые. То говорил не я, или мне так только казалось. Всегда не унимался на тему: «А что реально?..» Сейчас все мои теории верещали как тысяча будильников разом. — Значит теперь ты счастлив, — я мигом почувствовал счастье — оно было тающим, но не делавшим человеку липко или непривычно. Всё моё существо приобрело смысл, предстало теперь неизменно правильным, — Улыбнись, — продолжил свой монолог Юнги, ероша прямые светлые волосы. «Улыбнись», — прямо так и сказал. Что это было? Юнги растрепал свою белобрысую голову, это было так естественно, даже несмотря на сюрреализм ситуации. Такое действие не нарушило общей идиллии, не стало противоречивым, не уместным, хотя вроде как, должно? Я всё-таки улыбался, но так страдал, чувствуя сознанием миг своей никчёмности, что готов был застрелиться на глазах у Него и во что бы то ни стало остро ощущал потребность шевелиться и говорить что-нибудь, лишь бы изменить своё положение хотя бы как-то. Он улыбнулся в ответ. Это была совершенная улыбка, вобравшая в себя весь несовершенный мир, и, от лица всего разом, потешающая надо мной. Моё тело состояло из боли и стыда ровно столько, сколько длилась эта улыбка. Такой человек в политике просто необходим, там все по призванию кровопийцы! Уж он-то даст свои колебания на всю дипломатию страны. — Избавься от тела. — Ладно. «Гипноз? Плохой сон? Плохая дурь? Или наоборот хорошая? Может ничего этого не было?.. Ну, так можно додуматься, что я лежу в отдельной палате, скованный по рукам и ногам, ловя галлюцинации», — проносится секундой в голове, а дальше: Космос официально начинается при удалении на 100 километров от поверхности Земли. Доказано, что почти невозможно убедительно врать тому, кого вы считаете сексуально привлекательным. Человек ежегодно убивает 73 миллиона акул. Я посмотрел на акулу взглядом, выражающим полное сопротивление, получив в ответ куда большее: — Ударь меня, Чимин. Что есть силы. Врежь мне, — его голос пронизан насмешкой. Я отвожу назад ладонь для удара, на секунду задерживаю и бью — рука пролетает насквозь, разрезая воздух, тонет на долю секунды где-то в его голове, не застревая и шустро оказывается с другой стороны безмятежного лица. Я молчу — Юнги тоже. Этот тип настоящий камень. Кто засмеется первым или скажет слово? Тишина, несравнимая с Дзен. Юнги без интереса смотрит сквозь мой левый глаз — я не смею отвернуться, кажется, даже не моргаю. От него исходила уверенность, как от единственной в этой комнате лампы — свет. — Ты должен избавиться от тела, но это подождёт. Хочешь ширнуться, Чимин? Я познаю истину слова «сопротивление»: — Нахуй, мне это? Ты спятил?! — завизжал как устрица, краснея, забывая про боль в хую, но не унимаясь, — Ты только что убил Тэхёна, а теперь предлагаешь мне баян?! Чертов психопат, да, как ты смеешь? Я имею право на страшные сны, право на то, чтобы быть гавнюком, барыгой, атеистом, шизофреником, лжецом, да хоть космонавтом. Я не имею право кричать на Юнги, что доступно объяснил его шикарный удар под дых. Итак он может меня касаться — причём со всей мочи, я не могу больше, чем осторожно упереться головой в его грудь, от ощутимого спазма солнечного сплетения. В мозгу, за ушами, по мимо мысли о физических страданиях пронеслись и другие, совершенно испорченные, сексуально озабоченные мысли. — Я помогу тебе с этим, — дальше блондин маячит перед глазами, на фоне изрезанного Тэ, я провожаю его взглядом, должного уважения, затем стараюсь не смотреть- тоже некий способ почтения. Да, меня охватывает страшное обожание, неизвестно чем вызванное. Последнее, что мелькает в поле зрения — игла на изящном шприце. Я не знаю сколько он вколол мне — грудь немела и дышать я почти не мог. Воздух был приторным и казалось он почти не касался лёгких, а лишь дразнил, просачиваясь внутрь тонкой струйкой, в то время, как я жадно хапал его ртом. Кажется меня сейчас стошнит, а рвота идёт тягуче и будто от самых ног по всему организму, огибая органы и оседая на них смолянистой жижей. У меня подрагивают руки, голова и пах, Юнги же укладывает меня на грязный пол, вытирая слюну, а та будто залилась обратно в глотку и тут же высохла, осыпаясь сухим порошком на язык и зубы. Юнги повернул мою голову вправо, чтобы я хорошенько мог видеть его, после чего принял горсть таблеток, достал топорик и замахнулся над бездыханным телом друга — то был лишь трюк. — Первый урок — не оставляй следов. От биологических избавиться сложней всего. Должно выглядеть так, чтобы было не понятно, где он умер, в случае если его найдут. Урок второй — не сомневайся. Если думаешь, что его найдут, — не берись за убийство, иначе сбрендишь; для того нам и следует избавиться от тела должным образом, не оставляя улик и тем более памятных сувениров. По поводу них я долго думал и остановился на том, что это лишнее, — рукой он поправил Тэхёну чёлку, и волосы легли даже очень красиво, — Послушай, приходи в себя побыстрей, — вежливо договорил он свою монотонную речь, громоздя Тэ на плечо, будто мешок с рисом. Белая акула утащила добычу за пределы моего зрения. Я не слышал ничего. Все звуки в квартире исчезли. Я понял, что окружающий мир испарился из-за какого-то сильного влияния злого духа. Я хуже омерзения: тёплое пиво с мошками, улицы гетто во время проливных дождей, когда вся гадость, скопившаяся в переулках всплывает наружу, как утопленник, как острая форма меланхолии, детская шизофрения, колоссальная степень отравления и опухоль всех органов разом. Все ужасы на свете — это я, несмотря на свою немощность. Таким меня сделал Он. В чём же было такое могущественное преимущество Юнги надо мной? Он ведь как дедушка: хрупкий, спокойный, мудрый, противостоящий «моему поколению», он целиком противоречит мне. Таким образом и происходит дрессировка, перевоспитание. Я познаю себя в борьбе с препятствиями, я прозреваю, но отчего-то кажусь сам себе адвокатом. Во мне идёт борьба — палка о двух концах. Её просто перегнули и круг замкнулся. Имеется теория, что Джейк и есть Юнги — он инсценировал собственную смерть — не смог быть хорошим другом. Ему наверняка очень не нравилась эта дружба и отведённая данной роли добродетель. Борясь со своей натурой, он принял самое тяжелое решение в своей жизни. Но зачем назвался другим именем? Хотел уберечь меня, считая, что не пойму. Только вот, я оказался способен понять такое мировоззрение. Если уж сама природа не разражается громом на человека, отнимающего жизни, то надо ли говорить о моих полномочиях? Ах, как легко быть философом, когда у тебя дерьмо вместо крови. По пояс голый Юнги вернулся в комнату, с появлением которого в мир вернулись звуки, а я отвёл глаза ненадолго, смущаясь обнажённого вида. Я не считаю себя геем, но после случившегося между мной и Тэхёном до его убийства, не утверждал бы об этом так смело, да и дрочить на парней не очень-то отличает юношу в гетеросексуальном плане. Блондин же не обращал внимания на то, что со мной творится — его план был в действии, и, вот, из кейса он грациозно выудил резиновые перчатки, точно распылил на запястье парфюм. Оглядев мой живой «труп», удалился из комнаты, вновь возвращая сюда глухоту. — Хорошо, что пол не из дерева, — окуная семейки Тэ в какой-то благоухающий раствор, Юнги принялся отмывать следы крови, — Обои придётся содрать и выбросить… В перчатках, — говоря уже сам с собой, заключил светловолосый. — Жил-был-пёс, что с тобой? — позвал Юнги, отправляя тяжёлые от крови и воды трусы в ведро, — Хочу кое-что интересное рассказать. Ты слышишь меня? — Угу, — тело ощущало агонию, но слушать я был готов, даже слишком. — Ты опечален смертью Тэ? Не вздумай меня дурить, я пойму, — потрясающая мимика. Эти широкие брови — шедевр. — Нет.