Размышление о блаженстве

Я хотел всё закончить на этом, хотел, чтобы меня убил кто-то вроде дохлого Тэхёна. Я правда хотел, я устал. Теперь выйти наружу в моём состоянии — это даже хуже, чем сидеть взаперти. Все нынешние мои друзья были «интеллектуалами»: быдлолог-ницшеанец Чонгук, Ким Намджун с его прибабахнутыми сюрреальными разговорами монотонным голосом с серьезным видом и сокрушительными (в прямом смысле) руками, ну и сам этот старый добрый Ким Тэхён с такой критической растяжкой в уме, неприемлещей абсолютно ничего; все вместе, включая в каком-то роде собственно и меня, они были потайными беззаконниками с хиповыми одеяниями, подростковыми киношными ужимками бедламщиками и панками новой эпохи, не поддерживающей такой вид людей. Да. Мы были вымирающим видом — мир давно отошёл от героина, однако пересел на что-то, кажущееся ему более менее щедящим. Но надо отдать должное, разумность нашей прежней тусовки была до последнего зернышка дисциплинированной, сияющей и завершенной, хоть и не без этой вот занудной интеллектуальности. А кроме этого, все мои корейские друзья находились в том кошмарном положении отрицания, когда общество низвергают и приводят для этого свои выдохшиеся причины, вычитанные в книжках, — политические или психоаналитические; я же просто носился по обществу, жадный до хлеба и любви, — мне было, в общем, всегда плевать на чужие оценки и самоанализ, «до тех пор, пока я еще могу заполучить себе вот этого мальчика Чимина с этим ма-а-ахоньким у него вон там между ножек, пацан», и «до тех пор, пока еще можно пожрать, слышишь, братан? я проголодался, я жрать хочу, пошли сейчас же пожрем чего-нибудь!» — и вот они уже несутся за пожрать, оставляя меня внутри комнаты. Вечером мне удалось заполучить часок на исповедь: Тэ пришёл ко мне на разговор с ножом, а удвоенная охрана в лице Чонгука и Джуна стояли за дверью. — Говорят, дружба между мужчинами, которые вместе рискуют жизнью, куда крепче обычной дружбы — возможно, из-за того, что оба пережили одни и те же невзгоды, однако, на мой взгляд, здесь не все так просто. Тэхён так внимательно слушал, что даже забывал кивать и соглашаться. — Ну, например, стоит мне завести разговор о планах по возвращению любви всех жизней, как тут же от радости и воспоминаний мне сносит крышу. Но скоро темы для разговора иссякают. Согласен? Нет, не то чтобы нам нечего сказать друг другу, но вся эта обстановка — Тэгу, бомжатская хата — лишает наши философские истории какого-либо правдоподобия, и мне становится невыносимо скучно. Ну, ничего я прощу мир, а мир простит меня. — Если поверить, что Чимина ты задушил, а сам повесился неподалёку, ваши трупы не нашли, мы уже были знакомы, то тогда, тебе походу крупно повезло: не устаёшь от любимого человека, — Тэхён грузно вздыхает. Видимо его уже начала заёбывать любовь Чонгука, а может есть другая причина. — Имей в виду, в поисках этого плута никто не возвращался домой. — Ты всегда отлично насилуешь слова, но не преувеличивай, — теперь Тэ улыбнулся, однако глаза остались каменными. — Я не преувеличиваю. На этот раз. — Бля, я наверное умом тронусь если правда найдём того о ком говоришь…— мерзавец улыбался иначе, его глаза превратились в полумесяцы, в них играл стёб. Тэхён подался вперед, почти впритык к моему лицу, поднося свою улыбку ближе. — Его зовут Чимин. — Ага. Чимин. Покурить не хочешь? — Мгм. Тэхён вышел за дверь, пацаны сразу же заперли за ним на замок, после открыли, вновь появился Тэ, но уже не входил, а прям с порога кинул мне пачку. В пачке была сигарета и красная зажигалка. В зажигалке был газ, а в сигарете не было дури. Во мне разрасталась апатия. Я затянулся первой сигаретой за день — ради подобных моментов стоит делать перерыв. Чонгук тем временем объявил на весь дом, что собрался развлекаться с Тэхёном метом. Когда эти двое порядком напудрились, их поганые рты наконец заткнулись — какое-то гадкое уродство возведённое в абсолют, оно развернулось у меня под носом, это самое изуродованное уродство, к которому впервые был непричастен я. Я теперь даже не нигилист здесь, а обыкновенный иноверец. По какой-то нелепой случайности я возвращаюсь к той же жизни, что была до. Мои кореша, например, свою прошлую жизнь не помнят, но их нынешняя от прежней практически ничем не отличается — тут они должны мне поверить. Есть ли хоть какая-то польза от этого знания? Пока я не могу знать наверняка. Пока я не встречу Чимина ничто не станет однозначным. Так решило для меня неведомое пространство извне. Люди вообще ничего не решают, поскольку внутренний голос говорит им и раздает указания. Можно быть большим идиотом, вроде Тэхёна и Чонгука, что даже не замечать позывы вселенских просьб. Раз я слышу чей-то голос, то мне становится ясно, что я всего-лишь свидетель, ну не более того. Иногда меня просто глушит, но я чётко осознаю, к чему он клонит — такая себе канитель. Сейчас весь смыл отложен нахуй, потому что пробравшийся ко мне среди ночи Тэ, умопомрачительно отсасывает. Этот высококачественный непрерывный глубокий минет, словно моя иллюзия. Я бы хотел так думать. Я расслабляюсь, пытаясь представить Чимина, в то время как Тэ, словно улавливая мою похотливу идею, улыбается краешком рта, не выпуская оттуда пенис. Здесь действует до предела методичное чувственное восприятие, и я знаю, что готов был бы провести множество вечеров, приручая ту симпатичную руку, которая на последних секундах оргазма предается столь любопытным злодействам и царапает мне плоть. Я готов был бы провести целую жизнь, вызывая безумцев на признания. Это люди скрупулезной честности, чья безгрешность может сравниться только с моей собственной. Колумб должен был взять с собой сумасшедших, когда отправился открывать Америку. А ведь как упрочилось, укрепилось с тех пор безумие. Попробуй-ка не придай значения какой-то крошечной ерунде, будь то сумасшедшие или же Чимин, как эта штука сразу вырастет, вымахает и уже она не предаст значения тебе. Мир затянется ею как чёрным глянцевым полотном, а виноват в этом будешь только ты, и даже о твоём проступке никто не будет догадываться, вот до чего эта штука всесильна, раз так легко может превратить любое правое дело иль классного парня в пустое множество. — Если что и может заставить нас приспустить знамя воображения, то вовсе не страх перед безумием, — я выиграл время на разговор, пока вытирал с губ Тэ остатки своей спермы. На деле никто из моих корефанов ни хотел меня слушать — все они посчитали меня чокнутым, а идеи и слова абсурдными. Аккуратнее, ребята, не стоит недооценивать чьи-то слова, ведь тогда сработает тот подлый закон, где ваше отрицание встанет перед вами в полный рост и его уже будет не обойти, с ним придётся столкнуться. — Если кто и способен назвать мои размышления отрыжкой хорошего воображения, то он будет не до конца доволен результатом. Этот сюрреальный подход… В конце концов, он даже не чужд некоторой возвышенности мысли. Понимаешь? — Юнги, ты опять за своё? — Да нет, ты только послушай. — Хорош. — Нет, послушай пожалуйста, это важно, — бля вот о чём я ему толкую. Неужели так сложно понять? Когда человек говорит подобное не стоит думать о его внешности, о сексе с ним, о любви к нему или о чём-то ещё. Надо слышать смысл — это ведь банально. Самое сложное оказывается обычно тем, что всегда мы воспринимали за пустяк. Об этом стоит помнить. — Ну и вот, напротив, реалистическая точка зрения представляется мне глубоко враждебной любому интеллектуальному и нравственному порыву. Она внушает мне чувство ужаса, ибо представляет собой плод всяческой посредственности, ненависти и тупорылого самодовольства. Именно она порождает в наши дни множество смехотворных книг и вызывающих досаду диалогов между людьми в парках. Она делает своей цитаделью примитивный современный народ, верящий в деньги, продукты из супермаркетов, одинаковое обучение, одинаковый выбор стиля одежды. Вот их реальности, та, что потворствуя самым низким вкусам публики, губит науку и искусство; провозглашаемая ею ясность граничит с идиотизмом, со скотством. Ее влиянию подвержены даже лучшие умы современности, даже я, сечешь? Видишь, я панк. Таких сейчас не встретишь, ну, просто не панкует никто. Да, и вообще система власти у нас другая, не то что в Америке, там-то этого говна навалом — здесь же анархия никогда не воспринималась всерьёз. Верно? Да. А раньше? Лет 7-10 назад таких как я было дохерища и тут, улавливаешь параллель? Я не сам это выдумал, а поддался влиянию. — Но ведь кто-то это выдумал. — Ты сказал прекрасную вещь. Но если сейчас начать рассуждать, у меня просто бошка взорвётся. Окей, в литературе, например, любопытным следствием такого положения вещей является изобилие романов. Каждый автор приходит в сферу писательства со своим небольшим «наблюдением». Не так давно, ощущая потребность в чистке, я провёл внутренний диалог и выяснил, что будет лучше для меня, да и для многих людей, — это путь наименьшего развития (в лучшем случаи обет молчания или столбняк). Посуди сам, эти книги, чтение никогда не остановят и не успокоят твой ум. С самого начала постижение сути было жутким и неправильным. Это как панк — кто-то его придумал. Однако сдержал ли я свое слово? Хмм. На самом деле, я думаю, ты всё сейчас понял неверно. — Я всё понял, — Тэхён сидел передо мной по-японски (на своих коленях) с ровно выпрямленной спиной, а его смуглые руки мирно и едва заметно наглаживали ткань шорт. Несмотря на то, что вид у него был примерного ученика в младшей школе и пусть даже он всё хорошенько расслышал, всё равно, клянусь чем угодно, Тэхён понял всё не правильно. Ничто не сможет меня уверить, будто этот школярский вид вполне уместен для Тэ, когда тот верно понимает меня или кого ещё — нихуя! Он похож так скорей на комнату, описания которой можно даже найти в чьей-то книге, а описания из этой книги вполне тянут на литературное описание картинки в каталогах с мебелью. Что я должен увидеть в этой «комнате», мой дорогой Тэ-Тэ? И все же он напрасно терял время: в эту комнату я даже не войду. Все, что порождено ленью, усталостью других людей, не задерживает моего внимания. У меня слишком неустойчивое представление о непрерывной длительности жизни, а потому я не стал бы считать лучшими мгновениями своего существования минуты духовой пассивности и расслабленности. Я хочу, чтобы человек молчал, когда он перестает чувствовать. И я вовсе не вменяю в вину отсутствие оригинальности лишь из-за отсутствия оригинальности. Я просто хочу сказать, что не принимаю в расчет моменты пустоты в своей жизни и что кристаллизация подобных моментов может оказаться делом, недостойным любого человека. А посему я пропускаю это поганое лживое описание, а далее и множество других. — Сегодня я, а нет, получается уже вчера, брал немного пороха у Сен-Джи, того не было, был какой-то Сейн или Маркус, подозвал парнишку… — Бля, это всё классно Тэ, прости, что перебил, но я заканался, ёбаный в рот. Я выхожу отсюда, чо мы как дети? — Нет, я не могу, ты ведь знаешь. — Чтож. Мне придётся тебя убить. Это всё равно пришлось бы сделать, только, по порядку, через человека, смекнул?