Размышление о блаженстве

Прошло ещё три-четыре пустых бесполезных дня, Тэхён пока не объявился. — Юнги, поешь, — в специально выпиленное отверстие в двери, Чонгуки впихнул поднос с тарелками. — Зайди ко мне, заебал, я не буду бить тебя. Если хочешь, можешь взять с собой нож. Чонгук?! — Юнги, поешь, ладно? Ты же понимаешь, я не могу, да и не хочу, вот честно… После того раза, знаешь ли совсем желания не имею. — Тэхён не вернулся? — Ты же знаешь, что нет, нахуя спрашиваешь? Давай, я пошел. — Да то, что ты, блядский уёбок, можешь просто не сказать мне! Ослопас херов, когда-нибудь я тоже буду базарить с тобой через дверь. Гондон! Чонгук ушёл. Он всё равно ни черта не смыслит в ломках. Он и приход нормально ловить не умеет. Когда я колол ему, ну или кто-то другой, тот вечно заваливался на пол, словно приговоренный к смерти. Даже если я уменьшал дозу, Чонгук ложился на пол и лежал, пока не закончится трип. Балда! Я не помню ни своего, ни его лица. Тарелка с лапшой летит в окно и разбивается о решетку, я бы очень хотел полетать ещё немного. Казалось, для этого не нужно спускаться. Я поднимаю большой масленый осколок выпуклой формы, под ним расплылась лужа коричневого бульона. — Я сейчас вены порежу, слышь! — Ой, мой милый, маленький психопат. Теперь я точно не зайду к тебе — это слишком опасно. Зачем ты разбил тарелку? Слушай, давай-ка мне остальные. Там у тебя поди накопилась целая гора посуды, а мне в следующий раз, просто положить будет некуда. И вообще нахуй не колоти ничего. Ты заработал, скажи? Заработал на них? Не бей посуду. — Ты чо? По ноздре двинул? Шмыгая носом, Чонгук зачем-то постучал в дверь, как будто пришёл только-что и не хотел бы мне помешать. Ебал я его деликатность. — Всё. Давай сюда тарелки. — Марафет есть, падла? — Есть немного. — Дай мне чуток, заебал. — Ты же знаешь, что не могу. Гони тарелки назад, пока и их не разбил. Да, я бы мог, но после этой бесячей фразы, совершенно отпало всякое желание. Я просовываю через дверную щель плошку с тухлыми яйцами. — Почему ты не поел яиц? — Сам жри свои яица! Мне не до еды, сечешь? Бля, дай порошочка немного, может на отходах и поем чего. — Давай остальные тарелки. Я точно не дам тебе ни-че-го из кайфа. — Пидор! Иди нахуй! — Может, когда Тэхён вернётся, ты сможешь его уболтать. Меня ты не сломишь, я не такой сентиментальный и мне вообще не плевать на твоё здоровье. Ты понимашь о чём я? Посмотри, до чего ты доводишь себя: клянчишь какую-то вшивую крошку кокса. — Ты не знаешь ничего. Бля, если надо я даже сосну тебе за эту крошку кокса. Вот до чего я себя довёл. — Давай тарелки, Юнги. Я просовываю через щель большую тарелку испорченного Хе из мяса, которую обычно любовно облепливали стаи мошек. — Заебал! Я гонял в другой район за творим любимым блюдом, урод! — Я не просил. — Иди сам нахуй, всё! Теперь ты точно ничего не получишь всю неделю. Даже если Тэхён вернётся, мне плевать, — наркоты ты не увидишь, запомни. Тут меня окутала, будто бы предвоенная депрессия — летать я больше не мог, однако чётко догадывался, что скоро мне придётся ползать. И не прогадал. За стенкой Чонгук и Тэхён базарили на полутонах, и я затаился, чтобы разобрать их пиздёж. Не вышло нихуя. Я решил, что может Тэ всё-таки зайдёт навестить меня, как никак он должен испытывать вину, раз по его милости, я сижу взаперти в собственном доме. Незаметно резко комната погрузилось во тьму, а раз выключатель находится на обратной стороне стены, мне придётся сидеть в темноте. Сон ко мне конечно же не шёл, и этому есть причины. Одна из самых весомых: ебля моих приятелей за стеной. Другая — шуршание потустороннего мира в пустом шкафу. Я лёг на матрас и протянув ноги к окну прямоугольной формы (мне всегда хотелось иметь круглое окно, как иллюминатор, только больше), стал вслушиваться в неведомые, но часто возникающие здесь, звуки. Вера в жизнь, в реальную жизнь рано или поздно доходит до пика, а после стабильности в восприятии — кончается тем, что в конце концов эту самую веру вовсе утрачиваешь. Я был приговорен к заключению, по причине, что был прозван законченным мечтателем, но теперь, еще с большей силой во мне растёт недовольство собственной судьбой. Чтобы восстановить гармонию в доме, подбодрить всех его обитателей, я бы заказал нам Шаманский чай, доведя привычный ход мыслей до эмпатии друг к другу и самим себе. Еда, как теперь и другие предметы пользования, навязанные мне же собственной беспечностью, страданиями, почти всегда — страхами, с трудом удается обозреть и уж тем более привычно начать использовать. Отныне мой удел — величайшая скромность: я знаю, какими парнями обладал, в каких идиотских ситуациях побывал; богатство и бедность для меня — пустяк; в этом смысле я остаюсь только что родившимся младенцем, а что касается суда совести, то я вполне могу обойтись и без него. И если моё «Я» ещё и сохраняет некоторую ясность взгляда, то лишь затем, чтобы оглянуться на собственное юношество, которое каждый раз, пусть и является почти одним и тем же, но не теряет для меня очарования, как бы оно не было искалечено монотонными заботами и расспросами Чимина. Однако, именно без его вмешательства (как, например, сейчас), в силу отсутствия всякого принуждения, передо мной открывается возможность прожить несколько жизней одновременно, и я целиком погружаюсь в выпавшую иллюзию. Пустота — единственное, что роднит все сюрреалистические миры. Только Чимин в состоянии перекрыть эту пустоту. Я продолжаю желать привычного: чтобы любая вещь давалась предельно легко, немедленно. Этим пидорам, что сейчас трахаются за стеной, вероятно на моем диване, им всё доступно, им самые скверные материальные условия кажутся превосходными. Комната полностью светла или стены предельно темны, никогда не наступит сон. Думаю, Тэхён очаровательный парень жертвенной породы, в самый раз для Гука, но всё у них какое-то каждый раз спешное, нереальное. Я имею ввиду отношения. То ли дело я и Чимин — реальнее некуда. Разуй глаза, мерзавец, ты не найдешь его сидя здесь, ты вообще не должен ничего искать. Я знаю чего ты хочешь. Этого все хотят… Умиротворения, успокоения, итога. Зачем тогда куда-то рыпаться? Подобного я произнести не могу даже мысленно, виною страх нереального, еще не начатого и пустого. Я как и все стараюсь хоть на чём-то утвердить свою жизнь, заранее обречённую на гибель — всем это известно, но повод для радости сомнительный. Однако, подонки Гук и Тэ по прежнему считают, что любая моя мысль всегда случайна; однако воображение не способно слишком долго играть эту роль невежды — обычно я предпочитаю предоставить человека его беспросветной судьбе, не зависимо понимает он мои слова или же нет. И если позже этот самый человек, ощутив, что мало-помалу жизнь теряет всякий смысл, поняв, что неспособен удержаться на высоте исключительных ситуаций, таких, например, как любовь, он попытается любым способом вернуть утраченное, ему это не удастся. Причина в том, что отныне он душой и телом подчинен моей властной практической необходимости, которая не допускает, чтобы о ней забывали. Данный пунктик обязателен, поскольку в одиночку искать этого пройдоху Чимина — никак не тру. И вот я обрекаю своих извечных союзников на быт обывателей. Сперва поступкам человека будет недоставать широты, а мыслям — размаха. Ни в коем случае он не сумеет увидеть в событиях своего спасения. Милое воображение, за что я больше всего люблю тебя, так это за то, что ты ничего не прощаешь. А я, как и не многие, не забывшие о своём предназначении люди, и добиваюсь высшей справедливости. Только в воображении я способен представить себе то, что может случиться в конечном итоге, на финальной части моего плана, но пока подобное удаётся лишь во время глубокой медитации, поскольку мой разум не чувствует себя в безопасности на таком «расстоянии». Остается безумие, «безумие, которое заключают в сумасшедший дом», как было удачно сказано. А всем блюстителям закона просто невозможно, что безумие приходится только для нас, поэтому мы забаррикадировались у меня. Война близится — я слышу как снаряды лупят по соседским домам. Я подползаю к щёлке, вдыхая запах чуть более свежий, чем здесь. А ведь действительно, галлюцинации и те же иллюзии — это такие источники удовольствия, которыми вовсе не следует пренебрегать. Я решил, что во что бы то ни стало, я обязан выклянчить хотя бы малость наркоты. Судя по всему, мои корейские дружки-партизаны кончили — тишь охватила всё за пределами комнаты, где лежал на полу, возле двери я. — Эй! Тэхён! Эй-ё, чо каво, парень? — Ты совсем поехал головой, бедолага. — Сюрреализм — это я! — Слушай, говори что хотел, мне некогда с тобой базарить. Я вообще-то работаю, — я не видел его лица, но ясно представлял, какую надменную гримасу тот состроил, — Ты часом не на полу? Встань. — Скотина! Какая в пизду работа? Твой очередной выебон это — не более, — и тут меня понесло, — Ссаный хуесос, только и можешь, что лизать мошонки и сосать члены, скоро будешь брить кому-нибудь яица за одну вшивую вону. Чонгук-то знает, что у тебя за работа? — Скотина! — Или ты с него денег не берешь? Бля, да любому пацыку известно, что ты с ним, чтобы как-то скрасить одиночество. А заешь что? Ни черта у тебя не выйдет. Тэхён уже ничего не мог мне сказать, в ответ он заплакал, явно чувствуя физическую боль от сказанных мною слов. — Заткнись, я знаю в чём ирония, — еле слышно прошептал Тэ, вероятно, чтобы его хахаль не услыхал. Н-да, а ведь всё вокруг — сплошная липа. И тут началась такая неразбериха: замахали-закидали, вмешался Чонгук, и все были кто во что горазд — петухи. Кто ударит сковородкой, кто кулаком, на худой конец просто плюнет исподтишка. Шпионы! Они просто застали меня врасплох. Нет. Они радовались, колошматя меня, а я просто летал по комнате. Дауны блядь, даже всякое желание пропало работать с ними сообща когда-либо.