"Are we getting closer"

I was a heavy heart to carry, My beloved was weighed down, My arms around his neck, My fingers laced to crown Florence And The Machine "Heavy in Your Arms"

Утром он обнаружил на кухне записку от Грега и второй ключ: «Привет! Извини, возникла небольшая проблема. Вернусь к 11». Он в задумчивости постучал ключом по столу, затем включил чайник и взглянул в окно на присмиревшее за ночь море. Ветер разогнал тучи, но небо ещё не приобрело свой прежний цвет, и даже в лучах октябрьского солнца гладь воды играла не так, как день назад. Майкрофт любил море, но у него никогда не было возможности насладиться им полностью. До рождения Шерлока они каждый год ездили в Нормандию, но потом всё изменилось. Брат часто болел, ему были противопоказаны переезды, а когда ему исполнилось пять лет и они всё-таки, первый раз после перерыва, вернулись во Францию – Шерлок за несколько дней умудрился разнести съемный коттедж, а затем слечь с температурой и, как только ему стало чуть легче, семья была вынуждена вернуться в Англию. Единственное, что Майкрофт успел сделать – в первый же день вместе с Шерлоком собрать ракушки, обкатанные морем кусочки стекла и главное сокровище – череп чайки. Свой клад братья зарыли в саду дома, он позволил Шерлоку собственноручно изготовить и карту, и серию ловушек, чем тот был несказанно горд. Сейчас, впервые за всё время, Майкрофт задался вопросом, а помнит ли Шерлок их короткое летнее приключение. Пожалуй, лучше не знать ответа и тешить себя надеждой. Без Грега в коттедже было странно, но всё равно не пусто, как будто, даже несмотря на редкие визиты хозяина, дом впитал в себя то ощущение света, которое всегда ассоциировалось у Холмса с детективом-инспектором. После завтрака он прошёл в кабинет, где все полки были уставлены книгами, на полу также лежали книги и какие-то папки, на окне стояла банка с ракушками. Он не заметил её в первый раз. Майкрофт поджал губы – они были очень разными, во всем. Грег хранил свои воспоминания, Майкрофт – прятал. Один за другим Холмс открыл ящики старого, с потрескавшимся лаком и следами от горячих кружек, письменного стола. Потрепанные записные книжки, скрепки, огрызки карандашей, фонарик, футбольные карточки... В одном из ящиков он обнаружил бумажную папку выцветше-рыжего цвета, а в ней – карандашные и пастельные наброски. Марины, деревенские улочки, бесконечные рыбины со скорбными ртами на прилавке рынка. Некоторые рисунки получились лучше, другие чуть хуже, но Майкрофта привлекла серия карандашных набросков одного и того же очень красивого молодого человека. На рисунках стояли даты. Грегу семнадцать, изображённому молодому человеку, на вид, чуть больше. Первые рисунки, как будто сделаны тайно, из укрытия, быстро, нервно, нечётко, на выдранных из записной книжки листах. Последний – настоящий портрет пастелью на плотной бумаге и подпись «Томас». Не нужно было смотреть дважды, чтобы отчетливо увидеть в лице и глазах молодого человека отсвет недавно удовлетворенного желания. Чуть вьющиеся светлые волосы, голубые глаза, мягко очерченный рот. Безо всякого сомнения, это был первый любовник Грегори. Майкрофт не отрываясь смотрел на портрет несколько секунд, затем аккуратно сложил все рисунки в папку и медленно задвинул ящик. Он поправил неровно лежащие на столе книги и бросил прощальный взгляд на банку с ракушками. С высоко поднятой головой Холмс вышел из комнаты.

***

Одинокая чайка вышагивала у кромки воды. Ночной шторм принёс водоросли, обрывки сетей и различный мусор, явно ее интересовавший. Майкрофт расстелил плед на сухом участке пляжа, застегнул куртку и плотнее намотал шарф, ему не хотелось оставаться в доме. Пожалуй, если бы не правила приличия и полчаса, остававшиеся до обещанного Грегори возвращения, Холмс вызвал бы машину и как можно скорее покинул Дорсет. Он размышлял о своей прошлой ошибке. При опыте его оперативной работы он должен был быть настороже со всеми, и после, анализируя, Майкрофт признал, что не увидел опасность... потому что не хотел её видеть. Он самонадеянно решил, что сможет забыть четыре года хождения по краю, нервного напряжения, ощущение тяжести оружия в руках и лица убитых им людей. Единственное, чего он хотел – собрать по кусочкам и увидеть в глазах другого человека того Майкрофта, которым он был до согласия работать на разведку. Он пошёл на поводу у своего страха и желания. В этот раз всё повторилось. Майкрофту даже стало смешно. В работе – осторожный, точный, беспощадный. В том, что осталось от его личной жизни – жалкий трус и дурак. Он сжал кулаки и почувствовал, как камушки и осколки ракушек впиваются в ладонь. Он слишком сильно захотел стать человеком и, закрыв глаза на реальное положение дел, малодушно убедил себя, что имеет право на вторую попытку. Жизнь была ни при чём. Он сам сыграл с собой злую шутку: позволил испытывать чувства к человеку, готовому стать ему только другом. И «был» – ключевое слово, потому что теперь, конечно, ни на что, кроме недоумения, а потом и презрения, Майкрофт не может рассчитывать. Своим указанием на рисунки и утренней запиской детектив-инспектор дал ему ответ на ещё даже не заданный, а неосторожно проскользнувший в глазах и предательски дрожащих пальцах вопрос. Раненый, исковерканный зверь, изголодавшийся по человеческому теплу, оттаял рядом с Грегори. И начал просить, требовать. Своей жаждой большего и неумением скрыть эмоции Майкрофт отпугнул Грегори.

***

Этой ночью, несмотря на успокоившуюся боль, Грег не мог уснуть. Они разошлись заполночь, но детектив-инспектор ещё долго не ложился. Он сидел на тёмной веранде, освещённой светом небольшого камина, и смотрел сквозь стекло на тьму за окнами. Шторм всё-таки задел их бухту. Подушечки пальцев жгло от воспоминаний о теле Майкрофта. Его первый опыт был с мужчиной – парнем, чуть старше него самого. Несколько приключений в университете, не зашедших дальше поцелуев, да и то – после изрядной порции алкоголя. Иными словами – ничего серьёзного. Детектив-инспектор не скрывал свою бисексуальность в юности, в чём и был обвинен бывшей женой во время бракоразводного процесса. Она пыталась объяснить свои измены прежними, ещё до знакомства с ней, «извращёнными пристрастиями этого человека». Он хотел курить. Приоткрыть окно и вместе с горьким дымом отпустить в ночь мысли о Майкрофте, но они словно впитались и проникли в кровь. После развода Лестрейд вообще не желал думать ни о каких чувствах, ему вполне хватало товарищеских и дружеских отношений с коллегами, но с появлением Майкрофта в его жизнь вернулись восхищение, преданность, искренняя дружба, а теперь его глупое сердце всё испортило. «Когда?» – спрашивал он себя. По пути из Лондона, когда Майкрофт задремал и Грегу вдруг захотелось разгладить морщинку на лбу? Когда они вместе сидели в первый вечер у камина? Когда Грег успокаивал Майкрофта от ночного кошмара, а тот, не в силах проснуться, пересохшими губами шептал его имя и цеплялся, как утопающий?

***

Рано утром он получил смс от Линн, та просила приехать – требовалась помощь с поваленным штормом деревом. Это было к лучшему, Грег чувствовал, что ему нужно отвлечься от мыслей о Майкрофте. Но, оказалось, что и в сорок лет он не научился распознавать женские ловушки. — Итак, что пилить? Куда тащить? — спросил он, допивая кофе с молоком, который приготовила ему Линн. Паровозик Томас на кружке также был готов к трудовым подвигам. Эдвард вздохнул, многозначительно посмотрел на Грега и, ничего не сказав, ретировался с кухни. — Ну? — Линн отодвинула свою чашечку кофе, сложила руки на столе и вся подалась вперед. Грег опять попался. Это была не женщина, а маленький розовый паровой каточек. Несмотря на то, что своему мужу она доставала едва до плеча и рядом с ним выглядела как Златовласка на фоне медведя – она верховодила мужем, детьми, двумя собаками, соседями и всеми школьными друзьями, которые имели неосторожность остаться жить в Дорсете в радиусе тридцати километров от её поражения. Линн была на три года старше Грега и считала себя то ли его сестрой, то ли матерью, но с обязательными функциями психотерапевта. Её никогда не смущало то, что в детстве и юности они виделись только летом и иногда на Пасху – с первой встречи Грег бесповоротно попал под её опеку. — Слушай, ну прекрати, пожалуйста, — попробовал Грег по-хорошему. — Я – взрослый мужик и, если забыла, детектив-инспектор Скотланд Ярда. — Взрослым ты будешь, когда поумнеешь и начнёшь меня слушать, — отрезала она. — Выкладывай. Кто она? — Да отстань уже! — Грег попытался выглядеть сердитым, но сам понимал, что дело это совершенно бесполезное. На Линн не действовало ни-че-го. — Оу! По тому, как ты злишься и морщишь нос – дело серьёзное. — Линн, мне жаль тебя расстраивать, но я здесь с другом, — Грег в примирительном жесте сложил руки. — Мы в некотором роде коллеги. И, я тебя очень прошу, прекрати свои попытки меня женить – мне не нужна женщина. Она наклонила голову, от чего светлая прядь легла на ворот розового с весёленькими цветочками халата и внимательно посмотрела на Грега. Лучи солнца осветили её волосы, и они показались Лестрейду ангельским нимбом, а лицо стало совершенно другим – серьёзным и будто наполненным каким-то тайным, недоступным ни ему, ни любому другому мужчине, знанием. Он опустил глаза. — Ладно, раз уж приехал – помоги Эдди оттащить ветки. И... — она протянула руку через стол и положила на его ладонь, но ничего не сказала, — давай, иди! Зря я тебя что ли тут кофе поила. Эд ждал его в саду. — Как прошёл допрос с пристрастием? — спросил он, подавая Грегу садовые перчатки. — Даже не знаю. Похоже, твоя «старушка» сдаёт позиции, — пошутил он, похлопывая друга по плечу. — Эй, полегче! Она на самом деле за тебя переживает, — он посмотрел на Грега тем взглядом, которым только семейные, счастливые люди смотрят на своих одиноких друзей. На самом деле с деревом всё обстояло не так плохо – сломалась только одна ветка и придавила хризантемы на клумбе. Вдвоём они достаточно быстро отпилили сук, собрали более мелкие ветки и немного прибрали в саду. Старшая девочка, крестница Грега, была в школе, а младшие дети вместе с собаками сразу же бросились в получившуюся кучу листьев и пытались утянуть туда и Лестрейда. Прощаясь, Линн всучила ему пакет с ещё теплым багетом, каким-то свёртком и вином. Они обнялись, и Грег зашагал к машине. Эдд махнул ему рукой и вернулся в дом, к детям. «Прости меня», – вдруг услышал он и обернулся. — И, Грегги, пожалуйста, дай шанс и себе, и ему, — Линн сделала несколько шагов, и он увидел, что в её глазах блестели слёзы. — Да я же говорю – мы не... — начал Грег, но женщина прервала его. — Тшш, глупый, — она подошла ближе и еще раз обняла Грега, — просто поезжай к нему.

***

Инспектор вёл машину по извилистой проселочной дороге. Он не хотел думать о словах Линн, но, возвращаясь к дому, вместо дороги видел образы проведённых с Майкрофтом дней. Он не знал, как произошла эта метаморфоза в их отношениях. После их первой нерабочей встречи в ресторане всё было нереально – слишком много эмоций и вина. И граппы, и сигарет... слишком много всего, но теперь Грег совершенно ясно ощущал желание быть с ним рядом, прикасаться, слышать его голос, вдыхать запах его кожи, от которого – он зарычал от бессилия и стукнул руль – сносило крышу. Он хотел обладать и принадлежать одновременно. Припарковав машину, он заметил одинокую фигуру на пляже и хотел окликнуть Майкрофта, но передумал и остановился. Ему стало больно и одновременно поразительно легко от мысли, что он всё-таки сделал самое главное – разглядел во всём этом одиночестве, контроле, чувстве вины и недоверии его – настоящего Майкрофта. Яркого, смелого, доброго и даже сострадательного человека. Желанного... любимого... и недоступного – не желало униматься сердце. Он знал, что Майкрофт изменился рядом с ним – обрёл силы, отогрелся, избавился от своих кошмаров – и теперь нужно дать ему уйти. Он встретит кого-нибудь из своего круга, это было ясно. Но почему же так тошно от этой простой истины?! «Заткнись!» – приказал он сердцу, и то в отместку ответило разлившейся по всей груди серо-стальной болью. Холмс так углубился в свои мысли, что услышал подходящего Лестрейда только за десяток шагов. Грег принёс большой бумажный пакет, в котором оказались бутылка красного вина, хлеб и кусок чеддера. Майкрофт подвинулся, и он сел на плед рядом. Чайка, до этого игнорировавшая Холмса, подлетела ближе и теперь прохаживалась в нескольких метрах, кося на пакет жадным красно-жёлтым глазом. — Давно здесь? — спросил Грег, бросая кусок багета птице. — Не очень, — он посмотрел на чайку, расправляющуюся с хлебом. Майкрофт ещё утром решил, что не будет спрашивать, но слова сами слетели с языка. — Решил свою проблему? Грегори внимательно посмотрел на профиль сидящего рядом друга. — Да. Самое главное решил. Пришлось немного повозиться у Эдди и Линн – ночью в саду сломало дерево, — он достал из кармана куртки складной нож, нарезал багет, сыр и положил на пакет. — Я не знал, что ты не дома, так что штопора и бокалов нет, — Майкрофт ничего не сказал. От слова «дом» стало грустно. — Представляешь, дети опять спрашивали меня о полицейской собаке! Помнишь то чудовище на рисунке?! — Лестрейд засмеялся, но осёкся, увидев строгое выражение Холмса. — Да, примечательный рисунок, но твои мне понравились больше, — его голос был сдержанно-холодным, и Грег вздрогнул, — особенно, портреты. — Но я не рисую портреты, — Лестрейд растерянно улыбнулся, и Майкрофту стало больно от его улыбки. Грегори все ещё с непониманием смотрел на него, и Холмс вдруг на мгновение усомнился в правильности своих выводов. — Я говорю о Томасе, — Майкрофт нервно сглотнул и на мгновение замолчал. Он знал, что лучше остановиться, но ничего не мог с собой поделать. Рядом с Грегом вся его логика и контроль рушились. — Я видел рисунки и портрет твоего близкого друга, — ровным бесстрастным голосом закончил он фразу. — Ясно, — он бросил чайке ещё один кусок, и она ловко подцепила его острым крючковатым клювом. — Томми. Он гостил в соседней деревне две недели, — он немного помолчал и покачал головой. — Не знаю, что на меня нашло, не мой типаж, — Грегу явно не хотелось говорить о Томасе, и было видно, как он сожалеет о том, что среди рисунков попался тот портрет. — Я свалил всё свое рисовальное барахло в стол. Там были рыбины? Одно время мне ужасно нравилось их рисовать, — он поймал себя на том, что пытается оправдаться за мимолётное увлечение более чем двадцатилетней давности... Майкрофт почувствовал себя обескураженным. Нет, обескураженным идиотом, распоследним ослом с желе вместо мозгов. Он откинул голову назад и зажмурился. Даже то, что Грег совершенно ни на что не намекал, не меняло ситуацию – Лестрейд всё равно видел в нём только друга, и Майкрофт услышал голос Шерлока в своей голове: «Получил по своему длинному носу?» Холмс знал, что должен встать и уйти, навсегда. Но мысль о том, что он больше никогда не увидит Грегори, не услышит его искренний смех и то, как тот произносит его имя, не почувствует тепла, охватывающего его рядом с ним – эта страшная мысль не давала пошевелиться, причиняя почти физическую боль. Он обхватил голову руками. — Что? — видя, как изменилось лицо друга, Грег тронул его за плечо, но Холмс вздрогнул, и он сразу же убрал руку. — Это из-за шторма? Скоро пройдёт, — ободрил он его. — Смотри, небо над горизонтом совсем прояснилось. «Беспощадные тучи – недолго им быть победителями, Недолго им владеть небом, это только кажется, что звёзды проглочены ими», – процитировал он. Паника подкатила к горлу – это были строки одного из любимых стихотворений Майкрофта, и он сдался. Внезапное желание открыться скрутило его мысли колючей проволокой — и он произнёс то, что никогда и никому не говорил. — Ты делаешь меня слабым, — выдохнул он, и его руки безвольно скользнули на плед. — Что же... — детектив-инспектор поддел носком ботинка ракушку, выступающую из песка, — мне жаль, — он почувствовал, что всё было кончено. Холмс никогда не позволит себе быть слабым. — И даёшь мне силы, — тихо добавил Майкрофт. — И что будем с этим делать? — дыхание перехватило, и в груди стало жарко. — Не знаю, Грегори, — голос Майкрофта дрогнул. — И прошу за это прощения, — совсем тихо добавил он. То, с какой интонацией Холмс произнёс его имя, в одну секунду развеяло все страхи. Лестрейд повернулся к нему всем телом. Он смотрел и не понимал, как этот умный, решительный человек, у которого всегда имелись ответы на все вопросы, мог не осознавать простейших вещей. Одно неловкое слово, движение могли всё разрушить, спугнуть его и заставить вновь закрыться в своей броне, и Грег чувствовал, будто идёт по тонкому льду. — Улыбнись. — Или что, — он нервно засмеялся, — арестуешь меня за скисшие во всем Дорсете сливки? — Майкрофт чувствовал, что Грег не сводит с него глаз, но продолжал смотреть на барашки волн, не в силах поднять взгляд на детектива-инспектора. — Плевать на сливки, — Грег придвинулся чуть ближе, и Майкрофт на мгновение задохнулся, как от удара, — и на Дорсет. — Тогда что? — он наконец повернулся и в упор посмотрел на Лестрейда – под темными улыбающимися глазами залегли новые морщинки, губы обветрились от солёного ветра, а жилка на посеребрённом сединой виске билась, как безумная. Они не отрываясь смотрели друг на друга – молча, изучающе. И страшась, и надеясь. — Я хочу поцеловать твою улыбку.