"Are we getting closer"

No more pain and no more shame and misery You can't take me down You can't break me down You can't take me down Michael Kiwanuka “Love & Hate”

Майкрофт проснулся от надрывных криков чаек за окном и несколько минут лежал в постели, разглядывая отсветы занимающегося рассвета, льнущие к белым с голубыми цветами занавескам. Судя по тишине в доме, Грег ещё спал. Холмс встал, поёжился и, накинув халат, прошёл к окну. Он стоял неподвижно, опустошённый, без единой связной мысли в голове. Ночной кошмар и его неожиданное разрешение, казалось, перевернули все его представления и о самом себе, и о Греге. Он принял душ, надел джинсы и белую, в мелкую клетку рубашку. Вернувшись в комнату, Майкрофт достал из дорожной сумки небольшой ящик чёрного дерева и медленно провел указательным пальцем по расписной крышке. На ней был искусно выполнен зимний пейзаж с лисом кицунэ Кюби[1] на переднем плане – девять рыжих хвостов вздымали вихрь искрящихся снежинок. Он довольно улыбнулся и сердце забилось чаще от предвкушения – ему редко удавалось позволить себе это удовольствие. Холмс тихо спустился в кухню, включил электрический чайник и зажёг лампу над столом. Затем – снял с полки небольшую миску и наполнил её горячей водой. Он извлёк из ящика колодочный ремень, тюбик, помазок и последними – овальную керамическую чашу с рельефным карпом на дне и футляр с превосходного качества клинковой бритвой из стали тамахаганэ[2]. Весь набор был подарком от его единственного университетского товарища. Майкрофт взял под покровительство молодого человека, над которым издевались однокурсники: прознав, что его семье принадлежит сеть парикмахерских, юношу дразнили «токийским цирюльником». Первый раз Майкрофт заговорил с ним в заброшенной части университетского сада, где любил читать в одиночестве. В тот день Юки[3] разыгрывал партию из «Фламандской доски», и они несколько часов проговорили и о шахматах, и о литературе. Посылку Холмс получил три года назад, письмо Юки подписал своим вторым именем – Тэтсуя[4], что, по мнению Майкрофта, наиболее точно определяло произошедшую с его товарищем метаморфозу. Если бы те жалкие недоумки в университете только знали, что «токийский цирюльник» стал менеджером высшего звена Ивисаки[5]. Майкрофт скрутил полотенце жгутом и на несколько минут положил его в горячую воду, капнув пару капель чайного дерева из флакона, который также держал в коробке. Из окна кухни он видел светлеющее над морем небо, и ему внезапно захотелось пройтись по берегу, ощутить хруст песка и ракушек под ногами. Гулять просто так, бесцельно, ни о чём не думая, не планируя и не анализируя. Он взбивал пену и думал о том, что благодаря Грегори получил уникальную возможность на несколько дней ускользнуть от своей привычной жизни. Холмс подержал горячее полотенце на лице, давая порам раскрыться, нанёс пену и аккуратно вынул бритву из футляра. Он любил весь процесс, и даже правка лезвия доставляла ему удовольствие. Закончив, он стёр пену полотенцем. Конечно, для лучшего результата пользоваться опасной бритвой следовало каждый раз, а не несколько раз в месяц, когда позволяло время. Он не брал свой набор в поездки, а в рабочие дни ограничивался хорошим английским станком, и только в редкие спокойные дни совершал свой ритуал. Майкрофт нанес пену во второй раз и взялся за бритву. Пальцы привычно легли на рукоятку и спинку, он натянул кожу и сделал первое движение. Ему пришлось долго учиться овладевать искусством опасного бритья, но он рассудил, что, раз Юки преподнёс подобный подарок, да ещё и с его собственными инициалами рядом с клеймом дома – значит, верил в способности Холмса. Он окончил первое, по росту щетины, бритьё и ещё раз нанес пену. Юки угадал даже с помазком – из самой мягкой, взятой с шеи, барсучьей шерсти. С последнего раза прошло три недели, но Холмс был доволен собой – во время второго бритья он также сделал все верно – рука оставалась твердой, и движения были легкими и точными. Майкрофт прислушался. В комнате Грега было тихо, и он решил, что может позволить себе сделать всё, как надо. Он проходился лезвием третий, последний и самый опасный раз, и почти закончил бритье, когда вдруг услышал звук тихо открываемой входной двери и осторожные шаги. Неприятный холодок пополз по спине. Над его безопасностью работали определённые люди из команды, но у Майкрофта никогда не было, в привычном смысле слова, телохранителей, а сам он не носил оружия. Весь смысл состоял именно в том, чтобы делать своё дело, оставаясь в тени и не привлекая излишнего внимания. Что же, из подручных средств у него были бритва, пара ножей в выдвижном ящике на кухне, шнур от электрического чайника, но добраться до телефона и вызвать подмогу он не успеет — так же, как и долго противостоять вооружённым огнестрельным оружием людям. Дверь на веранду, где спит Грег, расположена в углу гостиной, так что, скорее всего, они видели свет на кухне и пойдут сразу на него. Но у Грега нет с собой пистолета. Последний раз Майкрофт держал в руках оружие шесть лет назад и сейчас представлял собой удобную добычу. Все эти мысли промелькнули у него в голове за долю секунды и были прерваны знакомым голосом: — Майкрофт? И в следующую секунду Грег возник в проеме-арке, отделяющем кухню от гостиной. Он принёс с собой запах утреннего моря и кофе. Майкрофт выдохнул и опустил бритву, стараясь совладать с собой – опасности больше не было, но гормоны в крови этого пока ещё не поняли. — Ты не перестаёшь меня удивлять, — произнёс Лестрейд и, даже не подозревая о том, что секунды назад испытал Майрофт, как ни в чём не бывало прошёл к раковине. Он добавил в электрический чайник воды, достал из шкафчика сахарницу и печенье. — Кофе или чай? Кофеин бы его сейчас просто убил: — Чай, пожалуйста, — он так и сидел с бритвой в руках и пеной на скуле. — Если я тебя смущаю, то могу уйти? — детектив-инспектор вдруг заметил, что Холмс на него как-то странно смотрит. Судя по всему, он не помнил свой ночной кошмар, а вот Грег, как ни старался, не мог забыть то чувство от ощущения тела Майкрофта в своих руках. Остаток ночи он проворочался, забылся сном на несколько часов и, проснувшись совершенно разбитым, решил пройтись до соседней деревни, чтобы привести мысли в порядок. Для Холмса бритьё было неким очень личным действом, во время которого он ощущал себя уязвимым и, самое главное – смешным. Но просить Лестрейда выйти или самому сбегать было бы совсем глупо. — Думаю, ты уже достаточно взрослый для такого зрелища. Тем более, это твоя кухня, — Майкрофт чуть повернул голову к зеркалу и уверенными движениями прошёлся бритвой вверх по скуле. — У тебя хорошо получается. А я, боюсь, скоро перейду на электрическую бритву или вообще отращу бороду, — посетовал Лестрейд, засыпая чай в заварочный чайник. Майкрофт последний раз прошёлся лезвием и стёр полотенцем остатки пены. Грег заворожённо смотрел за его движениями и вдруг, к ужасу Майкрофта, приблизился и коснулся теплой мягкой кожи на только что выбритой щеке. Его пальцы пахли корицей. Майкрофт замер от прикосновения. — Ты опять забыл перчатки? — сказал он первое, что пришло в голову. — Прости, — отдернул руку и отвернулся достать кружки. — Я рано проснулся и прогулялся до кафе в соседней деревушке, — он залил горячую воду в чайник. — Но я ограничился только кофе, так что сейчас моему молодому растущему организму требуется изрядная порция печенья! — Майкрофт фыркнул. — Смейся-смейся! — Кофе был с корицей и сливками, — Майкрофт погрозил ему пальцем. — Да нет, я всё понимаю. После такого жуткого зрелища, как Майкрофт Холмс за бритьём только печенье может поправить твои пошатнувшиеся нервы! — он вымыл, насухо вытер, поправил бритву и под конец нанес на неё немного смазки. Он пили чай, Лестрейд шутил, рассказывал о местных достопримечательностях и своих друзьях, а Майкрофт думал лишь о том, что случилось ночью.

***

— Думаешь, мне нечестно стрелять в тире? — Грег прошептал на ухо Майкрофту. Утром они посетили Этелхемптон-хаус, перекусили и отправились в Уэйтмут, на ярмарку. — У всех винтовок сбиты прицелы, так что ничего нечестного в этом нет, — так же тихо ответил он и прислонился к колонне, наблюдая, как детектив-инспектор целится из старого, с разбитым прикладом карабина. После первых же выстрелов девушка, ведавшая тиром, поняла, с кем имеет дело, недовольно зыркнула на обоих мужчин, но полезла доставать главный приз – огромную оранжевую обезьяну с красным бантом и испуганным выражением пластиковых глаз. — Прости, я всегда так делаю, когда попадаю куда-нибудь, где есть тир. — У тебя, наверное, есть секретная комната, где ты держишь свои, — Майкрофт постучал обезьяну по пластмассовому носу, — очаровательные трофеи? Лестрейд лишь фыркнул в ответ. В детстве его очень обижала странная привычка Роджера, выигрывая какие-либо призы на ярмарках, отдавать их не ему, а какому-нибудь совершенно незнакомому ребенку. Грегу же покупалось мороженое, и они таким образом будто отмечали какое-то событие. Со временем он понял, что дед всегда выискивал наиболее нуждающегося ребенка, и сопоставил рассказы об одном, практически нищенском, периоде его детства. Грег же поддался искушению и первый свой трофей отдал вполне обеспеченной, довольной и собой, и жизнью симпатичной девочке. Критерием выбора стали длинные светлые косы и исходящий из бумажного кулёчка аромат засахаренного миндаля. Юный рыцарь был вознаграждён улыбкой и сладкой миндалинкой. Роджер лишь покачал головой, но мороженое всё-таки купил.

***

С оранжевым чудом они проходили минут пять, пока детектив-инспектор выбирал, по его мнению, наиболее заинтересованного в призе ребенка. Наконец он подошёл к женщине с мальчиком лет шести. Глаза у того были на мокром месте, а женщина, опустившись перед ребёнком на корточки и что-то втолковывая, качала головой и гладила его по маленьким ручкам. По виноватому выражению на миловидном, но усталом лице, ее денежный лимит на воскресные развлечения был исчерпан. Майкрофт окинул её взглядом. Года двадцать четыре, не больше. Мать-одиночка. Учится, работает в парфюмерном отделе супермаркета средней руки. Возможно, подрабатывает официанткой в выходные. — Мэм, — девушка испуганно посмотрела на Грега, поднялась и обняла сына, — меня зовут Грегори Лестрейд. Я – детектив-инспектор Нового Скотланд Ярда, — представился он. — О, пожалуйста, я ничего не знаю о Джимми и его делах. Правда. Он был неделю назад, я дала ему денег и всё, — девушка умоляюще переводила взгляд с Грега на Майкрофта. Он заметил зелёно-жёлтые синяки на левом запястье, и его передернуло от ярости. — Мама не сделала ничего плохого, — мальчик, с пухлыми щёчками и чуть рыжеватыми вьющимися волосами сделал шаг вперед и со всей угрозой, на которую был способен в шесть лет, посмотрел на Лестрейда. Майкрофт улыбнулся и присел перед ним: — Как вас зовут, молодой человек? Мальчик вопросительно взглянул на мать, но она кивнула и погладила его по плечу: — Эндрю Коллинс [6], а мою маму зовут Мэгги Коллинс. Мы живём здесь, в Уэймуте. — Очень подходящая фамилия для такого замечательного мальчика. Миссис Коллинс, — девушка покраснела при слове «миссис», — вам не о чем волноваться. — Мэм, полиция проводит специальную акцию – мы проверяем уровень подготовки детей к экстренным ситуациям, — Грег «включил» профессиональный полицейский голос. — Ты знаешь, как позвонить в полицию или пожарным? — обратился он к Эндрю. — Да. Нужно набрать один, один... — он взглянул на мать, — два. — А если ты вдруг потеряешься? Мальчик замялся: — Мне шесть лет, сэр. Я взрослый и знаю, как добраться домой, — начал он, — но мама говорит, чтобы я оставался на месте, и она меня обязательно найдёт. Это считается? — он покосился на Майкрофта и тот одобрительно улыбнулся. — Конечно, считается. Отлично, Эндрю. Что ты будешь делать, если незнакомый человек пригласит тебя пойти с ним, что-то предложит или попросит о помощи? — Я никуда не пойду, скажу, чтобы просил взрослых, а потом найду маму или полицейского. — Ты молодец. И запомни, что всегда можешь рассказать маме любой секрет или даже тайну. Твоя мама – замечательная и обязательно поймёт и поможет. Девушка стояла, обнимая ребенка за плечи, не веря своим глазам. Она видела удостоверение Лестрейда, но оранжевая обезьяна никак не вязалась у неё с образом инспектора Скотланд Ярда, ни о какой акции она не слышала и чувствовала себя совершенно сбитой с толку. — Ты очень хорошо отвечал на вопросы, Эндрю. Это тебе, — Лестрейд протянул игрушку мальчику и тот с восхищением стал её рассматривать. — А это, — Майкрофт достал из бумажника пятидесятифунтовую банкноту, — премия вам, мэм – за надлежащую подготовку ребенка. Всего доброго. Они ретировались, а девушка продолжала стоять, озираясь по сторонам, и будто ждала, что сейчас кто-то из толпы закричит: «Вас снимает скрытая камера!» Они отошли достаточно далеко. Вдруг Лестрейд резко остановился, развернулся и встал практически вплотную. — У тебя доброе сердце, Майкрофт. Это потрясающе — то, что ты сделал, — сказал он, вглядываясь в побледневшее лицо Холмса. — Я лишь последовал твоему примеру, — покачал головой Холмс. Ему было ужасно неловко и от добрых слов детектива-инспектора, и от собственного нелогичного поступка. – Я обладаю определенной властью, возможностями, но забываю, что иногда даже простое участие, вовремя оказанная помощь могут многое изменить, — он поднял воротник пальто. От моря потянулась легкая белая дымка. Они брели через туман, ища какое-нибудь кафе. Рядом, соприкасаясь рукавами, чувствуя друг друга. Грегори, как этот туман, стирал с его души отметины и шрамы, оставленные Ивом. Очищал, излечивал его, наполнял собой. Он снова чувствовал в себе способность быть счастливым – то умение, которому научил его Лестрейд. И Майкрофту стало страшно от вернувшихся к нему чувств. До этого было почти не больно или, возможно, он свыкся с постоянным ощущением потери и пустоты в душе, а теперь... он потерял контроль и вдруг представил, что вновь сможет испытывать привязанность. Возможно, даже осознанное, не ведомое лишь физиологическими реакциями, влечение к другому человеку. Какому-то другому и абсолютно чужому человеку. Это новое знание обезоружило Майкрофта. Как зверь, долгое время проведший в неволе и отпущенный на свободу, жмётся к клетке, так и он пытался укрыться в своих ледяных стенах, от которых детектив-инспектор оставил лишь подтаявшие осколки. Они нашли небольшое кафе и сели у окна. Пахло ванилью, кардамоном и уютом. — Смотри, скоро будет шторм, — Лестрейд показал на море за окном. Майкрофт вопросительно посмотрел на детектива-инспектора – волны ровно бились о набережную и не предвещали ничего дурного. — Чайки. Они всегда возвращаются на берег перед штормом. Майкрофт вспомнил, что утром небо было белёсым[7], но он так привык полагаться на прогноз погоды, который в Дорсете совершенно перестал проверять, что забыл о простейших приметах, о которых читал когда-то в приключенческих книгах. Подошла официантка, и они заказали напитки. Лестрейд опять забыл перчатки, на этот раз в машине, и уже через несколько минут грел руки о большую кружку американо. Майкрофт взглянул на него, и Грег ответил открытой, счастливой улыбкой: — Все хорошо? Майкрофт сглотнул и посмотрел на детектива-инспектора так, будто увидел впервые, и опустил глаза к чашке чая. — Да. Всё в порядке, — мысли куда-то провалились, и осталось только неясное чувство надвигающейся беды.

***

Возвращаясь, они видели, как на небе стремительно собираются тяжёлые сизые тучи. — Извини, мне надо сделать звонок, — сказал он, когда машина остановилась у коттеджа. Грег кивнул и, отдав ключи от машины, пошёл к дому, а Майкрофт набрал номер. — Антея. — Мистер Холмс, — голос девушки дрогнул. Майкрофт помолчал пару секунд: — Найдите Маргарет Коллинс. Двадцать три – двадцать пять лет. Уэймут, Дорсет. Работает, скорее всего, в Теско. Студентка. Сын Эндрю Коллинс, 6 лет. Позаботьтесь о том, чтобы некий Джимми, фамилию выясните, больше никогда не доставлял беспокойства семье мисс Коллинс. Соберите всё на мерзавца и прижмите по максимуму – детали и способ оставляю на ваше усмотрение. — Все будет сделано, мистер Холмс, — девушка немного расслабилась. — И еще, у меня будет к вам личная просьба... — голос Майкрофта вдруг сделался мягким, — пусть мисс Коллинс получит стипендию или выиграет в лотерею. Три тысячи фунтов. Деньги я переведу на ваш счёт, скажем, в среду. Или вы решили продержать меня в Дорсете дольше? Холмс нажал кнопку «отбоя» не дожидаясь ответа и вышел из машины.

***

Он захлопнул книгу и стиснул зубы, медленно считая до десяти, пытаясь контролировать разлившуюся по всей спине боль. Дыхательная гимнастика тоже не сработала. Ранения, полученные во время январской операции в 2006[8], опять дали о себе знать. Майкрофт не привык и не любил болеть, считая плохое самочувствие предательством собственного тела, к которому и так относился достаточно сдержанно – минимум поблажек и максимум требований. Даже сшитые на заказ костюмы и обувь ручной работы были данью образу, держали фасад. Тело же подчинялось, но не до конца, и время от времени заставляло его вспомнить о своей слабой человеческой натуре, а в этот вечер, кажется, и вовсе объявило войну мистеру Холмсу. Он представил, что промучается так всю ночь, а то и следующий день, если погода не изменится, и решил, что беспокоить Грегори своими немощами будет не слишком вежливо. Майкрофт осторожно поднялся с постели, вышел из спальни и, морщась, спустился вниз в поисках какого-нибудь болеутоляющего на кухне, где, он видел, Лестрейд хранил все лекарства. В гостиной свет был выключен, но камин горел. Перед ним, на мягком темно-красном с узором ковре, сидел Грег в одних пижамных штанах. Футболка валялась рядом. В руках он держал какую-то коробочку или склянку, Майкрофт не разглядел в полумраке. — Иди сюда, — позвал Грегори. — Не хотел тебя беспокоить, — пробормотал Майкрофт, отступая назад к лестнице. Детектив-инспектор поднялся, но остался стоять у камина. Темнота комнаты и свет от огня создавали на его полуобнажённом теле причудливый живой рисунок, от которого Майкрофт не мог отвести взгляда. — Я знаю, что тебе нужно. Давай же, иди сюда, — у Майкрофта перехватило дыхание, и он замер, разглядывая загорелое после лета тело детектива-инспектора. Грег что-то узнал о нём? Это было приглашение? Жестокая шутка? — Я же говорил, что будет шторм. У меня ноют все шрамы. У тебя, похоже, тоже. — Я всего лишь чувствую небольшой дискомфорт, — выдохнул Холмс. — Да ладно, расслабься. Одни чувствуют шторм, другие – нет. Мы с тобой похожи. Я слышал, что ты не мог заснуть, — голос Грега был спокойным и убеждающим. Такому голосу хотелось подчиниться. Во рту пересохло. Майкрофт нервно облизал губы, колеблясь между желанием тотчас же уйти и всё-таки узнать, чем закончится эта неожиданная врачебная консультация пополам с вечерним прогнозом погоды. — Что это у тебя? — победило любопытство. — Это – моё спасение. Лови! — Спасибо, — он поймал брошеную Грегом баночку, в которой оказалась какая-то мазь, — раз уж ты уверен... — поспешно поблагодарил он и ретировался в ванную комнату наверху. В этот раз, видимо, от близости моря, боль была какой-то странной. Из обычно тупой и выматывающей, за несколько часов она превратилась в острую, не дающую ни сосредоточиться для чтения, ни расслабиться, чтобы заснуть. Майкрофт не знал, как должна выглядеть самодельная мазь, и не мог представить, как такое вообще могло оказаться в руках детектива-инспектора Скотланд Ярда. Пахло... Майкрофт втянул воздух – крапивой, каким-то болотным духом и жиром, скорее всего, костным. По крайней мере, не китайской дрянью с опием, удовлетворенно отметил он про себя. Он спустил халат и снял верх пижамы. Потом взял немного мази, растёр между пальцев и аккуратно нанес тонким слоем на левое плечо. Мазь не жгла, а грела, как и должно было быть. Боль стала постепенно отступать, и он прикрыл глаза. Оставалось два шрама на спине. — Можно? — Грег несмело постучал в дверь. — Да, входи, — Майкрофт мгновенно накинул халат и сложил на груди руки, — я уже закончил. Грег внимательно посмотрел на него, закатил глаза и подошёл ближе – Майкрофт чуть заметно напрягся. — Спина? Мгновение они изучали лица друг друга. — Спина, — вздохнул Холмс. Похоже, в вопросах старых ноющих ран Грега было не провести. — Откуда у тебя это зелье? — Эти мази делает тётка моего друга. Мы как-то свалились с дерева. Он сломал ногу и руку в двух местах, а я отделался синяками и сотрясением. Каждый раз, как начинался шторм или менялась погода, его переломы болели, и Анна подняла старые рецепты какой-то своей бабки-прабабки, — он пожал плечами. — Смешно, конечно, пробовать такое в наше время, но потрясающе работает – я на себе уже не первый год проверяю, — Лестрейд улыбнулся. — Жаб и летучих мышей, вроде, нет. — Мне вообще кажется, что здесь у тебя какой-то свой, совершенно чужой мне мир, — ответил Холмс. Майкрофт не увидел, как при слове «чужой» Грегори помрачнел, прикусил губу, но практически сразу прежнее выражение вернулось на его лицо. — Сними халат, — голос Лестрейда был мягким и теплым. Таким, наверное, уговаривают детей принять лекарство, подумал Майкрофт, сильнее обхватывая себя за плечи. Избавляться от халата абсолютно не входило в его планы. — Ты стесняешься шрамов? — Грег с изумлением взглянул на Майкрофта, но тот лишь упрямо уставился в пол. — Брось! Мне разворотили бок и ничего. Вот, смотри, — он задрал футболку и Майкрофт уловил усилившийся от тепла тела запах мази и посмотрел. На правом боку виднелся старый шрам от рваной раны. Он спускался от нижних рёбер к бедру и терялся под резинкой боксеров, чуть выглядывающих из пижамных штанов. Холмс стеснялся не шрамов, а своего нескладного и совершенно непривлекательного, как он считал, тела. Особенно теперь, после того, как увидел Грега без футболки – стройного и поджарого. Ещё в их первую дружескую встречу, в ресторане, он обратил внимание, как тот двигается – прекрасный, сильный зверь, а несколько минут назад, практически без одежды, он походил на героя из книги древнегреческих мифов, которыми Майкрофт зачитывался в юношестве. Он сжал зубы, спустил халат и повернулся к Грегу спиной. Тот несколько секунд рассматривал шрам чуть выше талии и след от ожога на левой лопатке. — Весёлая у тебя была работа, — пробормотал он, нанося мазь и осторожно втирая её в след от осколка и дальше, по всей пояснице. Майкрофт вздрогнул от прикосновения и вцепился руками в край раковины. За шесть лет после Ива у него никого не было. Все его телесные контакты сводились к рукопожатиям, посещению парикмахера и портного и сеансам массажа раз в три месяца. Из кабинета он выходил, как из пыточной камеры, но зато на какое-то время спина переставала его беспокоить. Ощущение теплых, сильных рук затопило его. «Как в том чёртовом сне», — подумал он, не веря, что всё происходит на самом деле. Грег принялся за шрам от ожога, массируя мускулы на плече и лопатке. — Спасибо, — пробормотал Майкрофт, пытаясь вернуть самообладание. Практически безрезультатно. Прикосновения были слишком приятными и, несмотря на всё ещё не отпустившую полностью боль, он мог думать только о том, что стоит полуобнажённый в нескольких сантиметрах от Грега и единственное, что их разделяет – тонкая хлопковая ткань на груди детектива-инспектора и его, мистера Холмса, остатки здравого смысла. Последние, впрочем, были вот-вот готовы выбросить белый, как футболка Лестрейда, флаг. Он взглянул на своё отражение в зеркале и замер, встретившись с Грегом взглядами. Успел ли он уловить и разгадать все чувства, которые, несомненно, отражались на лице Майкрофта и почему так странно смотрит сейчас? Чёрт... рука Грега осталась лежать на плече Майкрофта, жилка на его шее предательски дернулась, и в его глазах метнулся страх. Чёрт-чёрт-чёрт! Детектив-инспектор вздрогнул, мгновенно убрал руку и отвернулся к двери. — Чай? — бросил он, не поворачиваясь. — То, что нужно. Я сейчас, — хрипло ответил Майкрофт. Он закрыл дверь ванной комнаты и чуть ли не сполз на пол, пряча лицо в ладонях. Ему было стыдно за слабость и жутко от давно не испытываемого желания. Что, если Грегори каким-то образом мог догадаться об этих недопустимых чувствах. Перед тем, как выйти, он ополоснул лицо холодной водой, нанёс немного мази на правый бок, где когда-то были сломаны два ребра. Вернувшись в свою комнату, он надел футболку, верх пижамы, глухо запахнул халат и завязал пояс. Сбегать от Грега было бы смешно, тем более, в его собственном доме, и такая обыденная вещь, как чай, должна была бы отрезвить Майкрофта. Да, определенно, это всё надвигающийся шторм и сбивающая с толку боль.

***

Грег дрожащими руками открыл крышку старой железной банки с полустёршимися утками и ирландскими сеттерами. Он был готов биться головой об стену лишь бы избавиться от обжигающих стыдом воспоминаний о том, что случилось в ванной комнате. «Как ты мог, старый ты осёл?!» — ругал он себя, зажмуриваясь, пытаясь избавиться от упорно встающего перед глазами образа Майкрофта. Его идеальное стройное тело, россыпь светлых веснушек на плечах, сильная, и в то же время, отчего-то показавшаяся инспектору беззащитной, спина. Ему хотелось обнять его, защитить, укрыть собой – такого сильного и такого слабого в своей стойкости. Грег чувствовал, что ещё немного, и он сошел бы с ума от запаха своего же геля для душа — базилика и лимона — на коже Майкрофта. И ведь он даже не пил вино за ужином, так что трусливо списать всё на алкоголь было невозможно. Услышав шаги в гостиной, он быстро открыл окно и высунул голову под яростный порыв ветра, надеясь вернуть своим мыслям хоть какую-то ясность. — Пара минут, — крикнул он и вскоре вышел из кухни с чайником и кружками. Майкрофт подбросил ещё поленьев и разглядывал марины, висевшие над камином. — Это рисовал кто-то из местных художников? Церквушку на берегу мы, кажется, видели сегодня из машины, — он поправил чуть криво висевшую акварель и повернулся к Лестрейду. — Можно сказать и так, — Грег смутился, и это не укрылось от глаз Майкрофта. — Это ведь ты рисовал. — Да, баловался в юности. Ерунда, — еще больше покраснел детектив-инспектор, и Холмс невольно заметил, что от этого его лицо стало ещё более привлекательным. Он мысленно выругался и отвёл взгляд, разливая чай. — Ты несправедлив к себе, — мягко произнес Холмс, садясь на диван и обхватывая тонкими белыми пальцами кружку, — очень хорошие работы. Наша с Шерлоком бабушка по маминой линии рисовала, и я достаточно разбираюсь в живописи. Он отметил, что Грег не сел рядом с ним на диван, как за ужином в прошлый вечер, а устроился в большом кресле слева. Майкрофт не без горечи подумал, что иначе и быть не могло – Грег старался держать дистанцию. — Я снова стал приезжать сюда с родителями, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Мне хотелось увезти домой, в Лондон, часть всего этого, а с фотографией я не очень дружил. Вот и втянулся, — объяснил он. — У тебя есть здесь ещё какие-то работы? — Майкрофт сделал небольшой глоток – Грег добавил в чай свежие листики тимьяна, растущего под окном кухни. — Что-то есть в столе, в кабинете. Можешь посмотреть, если хочешь. Потом они сидели молча, пили чай и смотрели на огонь в камине. Что-то неумолимо изменялось между ними, и оба это чувствовали, оба были насторожены перед надвигающейся на них, как шторм на побережье, неизвестностью. Каждый был замкнут на своих ощущениях, и Майкрофт подумал, что такое напряжение более свойственно многочасовым международным переговорам. Он поднёс кружку к губам и присмотрелся к Грегу. Желание казаться спокойным, внутреннее напряжение, недоверие, смущение. Это могло значить только одно – Грег не знает, как сказать, что реакция Майкрофта ему неприятна. Он усмехнулся своим мыслям – жалкое, сломанное чудовище, которое забыло, как это — быть человеком, непостижимым образом получило дружбу Грегори и возомнило, что имеет право мечтать о большем. Майкрофт принял решение уехать на следующий же день. Они посидели еще немного, допили чай и разошлись по своим комнатам.

***

Грег молча садится на край постели и изучающе смотрит. Его глаза кажутся совершенно чёрными, и Майкрофта гипнотизирует этот тёмный, спокойный взгляд. Детектив-инспектор наклоняется, опираясь левой рукой о подушку, прямо у шеи Майкрофта. Правой, едва касаясь, он очерчивает его скулу и подбородок. Замирает. Оставляет большой палец на ямке, чуть оттягивая нижнюю губу и заставляя рот приоткрыться во вздохе. Грегори наклоняется ещё ближе, нависает, останавливается и выдыхает его собственное имя Майкрофту в губы. Майкрофт проснулся от своего же стона и какое-то время лежал неподвижно, проклиная подсознание за сон и одновременно разум за то, что заставил проснуться. Это определённо нужно заканчивать, думал он, вслушиваясь в вой ветра за окном. Нет больше боли, нет больше стыда и страданий, Ты не можешь унизить меня, Ты не можешь сломать меня, Ты не можешь унизить меня. Michael Kiwanuka «Любовь и ненависть» [1] Лис кицунэ Кюби. В японской мифологии это лис-оборотень. Создание обладает большими знаниями, длинной жизнью и магическими способностями. Главная среди них — способность принять форму человека. Кицунэ обычно принимают облик обольстительной красавицы, симпатичной молодой девушки, но иногда оборачиваются и мужчинами. Другие возможности, обычно приписываемые кицунэ, включают способность вселяться в чужие тела, выдыхать или иначе создавать огонь, появляться в чужих снах, и способность создавать иллюзии столь сложные, что они почти неотличимы от действительности. У кицунэ может быть до девяти хвостов, их количество зависит от возраста и ранга. «Девятихвостый лис» получает силу бесконечной проницательности. Одним из знаменитых кицунэ также является великий дух-хранитель Кюби. Это дух-хранитель и защитник, помогающий юным «заблудшим» душам на их пути в текущей инкарнации. Мне больше всего нравятся вот эти. http://lisologa.ru/uploads/foxes/kitsune_seven/mini/the_coyote_dragon_by_kitsune_seven-d3c7q7x.jpg https://pp.vk.me/c407026/v407026801/3923/HKZDv5v7Bh8.jpg http://cdn-nus-1.pinme.ru/tumb/600/photo/48/44/4844201f014b937389631ed934cce104.jpg