Before the Dawn

Утро морозное. На стёклах — узоры, и не видно ничего из-за плотного белого тумана, поднимающегося почти до самых крыш, покрытых черепицей, двухэтажных домов. И мне абсолютно не спится в этой густой предрассветной тишине. Пусть и не мёрзну больше, как в комнате на втором этаже замшелой таверны. Пусть одеяло не побито молью, а в матраце и каркасе кровати абсолютно точно не водится клопов. Пусть простыни пахнут не сыростью, а чем-то едва уловимым, смахивающим на флёр лёгких духов. Абсолютно не сладкий, нейтральный запах. Приятный. Перекатываюсь на спину и пальцами лениво пытаюсь расчесать спутавшиеся за ночь волосы. Выходит плохо, без гребня явно не разобрать. Первые торговцы появляются на улочках, приглушённо вдалеке раздаются их хрипловатые выкрики. По щербатой брусчатке переступая, неспешной рысцой пробегает чья-то звонко отбивающая копытом по камню лошадь. Город, несмотря на рань, медленно оживает. И я тоже не вижу смысла бесцельно валяться на простынях. Проснулся, разумеется, абсолютно один. Лишь помню, как парой часов ранее, ещё впотьмах, сквозь сон слышал скрип половиц и негромкие ругательства. Слышал шелест кожи и щелчок бляшки плаща. Он ушёл, прихватив с собой меч, но оставив остальные вещи в комнате. Он ушёл, как и за день до этого, молча, не сказав ни единого слова. И я бы хотел верить в то, что просто не стал меня будить. Возможно, смог бы себя убедить, если бы был самую малость наивнее или глупее. Он ничего не говорит, потому что не считает нужным. Он молчит, потому что предпочитает обсуждать свои дела с ведьмой, а не с бесполезным в работе мной. Выдыхаю и, вместо того чтобы обиженно фыркнуть, просто прикрываю глаза. Что толку в истериках, если их никто не увидит? А если и увидит, то максимум, что я могу получить, — это нравоучительный подзатыльник. Всё чаще начинаю задумываться о том, что мне мало, впервые в жизни мало быть просто чьей-то постельной грелкой. Мало спать вместе, целоваться и трахаться. Мало быть приятным дополнением, с которым можно поболтать под настроение о ничего не значащих вещах и отпихнуть в сторону, когда всё бесит. Сажусь и рывком, чтобы не передумать, отбрасываю одеяло в сторону. Обнажённой коже тут же становится прохладно. Хватаюсь за свои вещи, наспех одеваюсь и понимаю вдруг, что все мои утра начинаются одинаково. Каждое, независимо от того, где спал. Он больше не берёт меня с собой ни на одно из своих дел, да и не сказать, что после того вампирского притона я особо рвусь, но… Кривит немного. Выбираюсь из комнаты и, прислушиваясь к тишине, осторожно обхожу дом, с любопытством заглядывая в гостиную и библиотеку, полки стеллажей в которой едва не трещат от веса наваленных на них книг. Наверняка на одной лишь магии держатся, в шаге от того, чтобы развалиться. Обхожу весь этаж, не рискнув, впрочем, заглянуть в комнату хозяйки дома. Слишком нагло для гостя, который ей определённо не понравился. Слишком нагло и смело для меня, который определённо побаивается её. Побаивается её чар и взгляда. Истинного облика. Спускаюсь на кухню, но и там тоже пусто. Ряды аккуратных светлых полок, уставленных какими-то склянками и кубышками. Печь, огонь в которой явно не разводили очень и очень много лет. Закупоренные бочонки, пара горшков, начищенные до блеска кастрюли. Массивный, покрытый скатертью стол да три стула. Один с выломанной перекладиной на спинке. Хмыкаю, представив, какого же веса должен был быть тот, кто на неё облокотился. Дверь, судя по смутно витающим запахам, ведущая в кладовую. Живот тут же урчит, но я решаю не своевольничать, а всё-таки найти хозяйку дома, которая, по рассказам чистильщика, если и покидает его, то чаще при тусклом свете уличных фонарей, что зажигаются только ночью. Возвращаюсь в коридор и, прежде чем взяться за перила лестницы, ведущей вниз, в лабораторию, раздумываю ещё раз: а настолько ли я голоден? Но под ложечкой сосёт, а желудок едва ощутимо сводит. Смаргиваю и начинаю спускаться. Куда более резкие, нежели в кухне, запахи опутывают. На этот раз терпкий — серы, палёной шерсти и, кажется, не то чабреца, не то какой-то другой травы, пахнущей столь же остро. — Госпожа? — подаю голос, чтобы не застать врасплох занятую каким-то хитрым зельем ведьму, и она, склонившаяся над одним из многочисленных столов и стоящая ко мне спиной, только отмахивается. Погоди, мол, не мешай. Сегодня выглядит чуть иначе, но всё равно отчего-то кажется, что всю ночь не спала. Не знаю, спит ли вообще или восстанавливает силы при помощи магии. Смешивает нечто непонятного вида на толстенном стекле и взбалтывает тускло светящуюся жидкость в другой пробирке. Заинтересованный, подхожу ближе и останавливаюсь в полуметре за её спиной. Голой из-за откровенного выреза на зелёном, в тон глазам, должно быть, платье. Отчего-то кажется мне такой же холодной, как Анджей, но проверить и прикоснуться не рискую. Слишком дороги пальцы. Живот напоминает о себе снова, и она наконец отрывается от своей хитрой работы. Оборачивается, с ног до головы окидывает взглядом, и как-то совсем по-старушечьи скрипуче усмехается. — А ты не такой смелый, когда один, правда? — звучит вполне нейтрально, но чую какой-то подтекст. Словно меня проверяют, пытаясь нащупать место, в которое можно ткнуть палкой. — Я вообще не смелый, — отвечаю так, словно в этом нет ничего постыдного, и, как если бы пытался сбросить с себя этот вопрос, дёргаю плечом. — Анджей думает о тебе иначе. Думает, что ты способен на большее. Вот как. Оказывается, они обо мне даже разговаривали. Оказывается, он вообще обо мне что-то думает. Становится почти новостью. — А вы что думаете? Выпрямляется и вдруг, прищурившись, разворачивается ко мне уже полностью. Присаживается на стол и складывает руки на полуоткрытой груди. Взгляд её снова становится прожигающе холодным и цепким. Внутренне сжимаюсь в комок весь и надеюсь только, что то, что она выплюнет в ответ, окажется не заклинанием. Не тем, что может оставить от меня лишь кучку пепла на мощённом каменными плитами полу. — Я думаю, что ему стоит внимательнее выбирать того, с кем собирается таскаться. Делать выбор пусть в пользу кого-то менее смазливого, но более полезного. Нащупала всё-таки. Нащупала и не раздумывая ткнула. Повторила ещё раз уже озвученную на днях мысль. Да так будто я мог о ней забыть! Замороженным, перекосившимся ртом хмыкаю в ответ и не нахожусь со словами. Потому что всё так и есть. Потому что я для него бесполезен. Мешающий довесок, который запросто может пострадать в любом мало-мальски серьёзном бою. Который может умереть от лихорадки, заночевав под проливным дождём, или отравиться несвежим мясом. Довесок, иметь который при себе приятно только в койке. Ведьма же тем временем тянется вперёд и берёт меня за руку. И, вопреки ожиданиям, её ладонь оказывается обжигающей. Борюсь с желанием выдернуть пальцы, и это случается снова. То самое. Мне приходится опустить голову, чтобы смотреть на её лицо сейчас. Мне приходится расслабить кисть, чтобы ненароком не переломать её тонкие, хрупкие, подобно сухому хворосту, пальцы. Боюсь навредить ей, но то, что я вижу перед собой, не становится для меня потрясением, как в первый раз. Понимаю, что каким-то образом пробился под наведённый морок, и это кажется чем-то неприличным. Чем-то вроде подглядывания за чужими любовными утехами. Словно касаться чего-то личного. Непредназначенного для чужих глаз. Отворачиваюсь, предпочитая глядеть на лысую, блестящую от бальзамирующего состава голову тролля, и она отпускает мою руку, напоследок легонько уколов острыми ноготками. Почти сразу всё возвращается на свои места. Вместо седого пучка краем глаза улавливаю рыжие, уложенные крутыми локонами пряди. Растерянность и непонимание затмевают голод. — Что ты увидел? — негромко, но слишком требовательно для праздного любопытства. А я никак не могу заставить себя смотреть ей в глаза снова. Вместо красавицы в сознании всё ещё маячит образ маленькой, согнутой годами старухи. — Что бы ты ни сказал, я не съем тебя. Не волнуйся. О да. Помнится, одна из почтенных придворных дам обещала мне, ещё совсем юному и простодушному, то же самое, если я честно скажу, выглядит ли сия кокетливая дама на свой возраст. Помнится, я назвал цифру, превышающую реальную почти что на десять лет. Помнится, синяк от увесистой пощёчины несколько недель не сходил с моего лица, а глубокая царапина от камня в кольце, оставленная на щеке, выцвела лишь спустя целый год. Одно название этим демонам: женщины. — Ну? Неужто уснул? — торопит меня, хмурится, и я решаюсь. Надеюсь не встретить вернувшегося поздним вечером чистильщика, обращённым в жабу. — Я решил было, что померещилось. Всё словно выцвело, померкло вокруг, и магия отступила. Я никогда не видел подобного, но каким-то образом понял. Догадался, что вы скрываете свой истинный облик под личиной, и после — увидел, — путанно выходит, виновато и словно оправдываясь. Ведьма внимательно слушает и, когда в очередной раз пытаюсь отвести взгляд, цепко хватает меня за подбородок, не даёт даже пошевелить головой. Её зелёные глаза, словно диковинные, с далёкого востока привезённые змеи, кажутся ядовитыми. Изучающими меня и ощупывающими не столько снаружи, сколько изнутри. Кивает, наконец, но руку не убирает. — Как ты это сделал? Чем отвёл чары? Отрицательно мотаю головой, в очередной раз давая понять, что не знаю. Не знаю, почему получилось и с помощью какого из чувств. Никаких магических или же даже просто безделушек у меня нет. — Я ещё вчера понял, ну, что вы немного старше, чем хотите… Смеётся тем самым низким, грудным смехом, от которого мурашки бегут по коже. — Немного старше! А ты, оказывается, не только мужчинам угождать выучен! Какие манеры! Да, ты прав, мальчик, — обращение нарочито небрежное, холодно подчёркнутое, — я старше. Старше тридцати, сорока и пятидесяти. Старше ста и, возможно, капельку старше двухсот… шестидесяти. Но это не важно сейчас. Важно, как ты смог это сделать, учитывая, что магии в тебе ни на грош. Или я ошибаюсь? — Нет, госпожа, вы правы, я не умею колдовать. Качает головой и, наконец, отступает к столу. Опирается на него, горбится, вдруг зло зыркает через плечо и хмурится. — Ты мне не нравишься, — прямо в лоб бьёт, не прибегая к уловкам или намёкам. Впрочем, то, что она произносит, не является для меня новостью. С первого же брошенного в мою сторону взгляда всё было более чем ясно. — Но не нравишься не из-за ревности, которую ты так глупо выставляешь напоказ. Вовсе нет. Ты не нравишься мне потому, что пуст внутри. Анджея наполняет пусть и тёмная, опасная сила, подобными мне управляет мать-природа, а что есть у тебя? Что есть, кроме безмерного количества похоти? Она знает. Единственная связная мысль в моей голове сейчас. Она знает! И паникой захлёстывает. Паникой, щедро разбавленной накатившим ужасом. Спина тут же мокрая, волосы ко лбу липнут, и не выходит дышать. Откуда же она знает?! Неужто всё так явственно написано прямо на моём лбу? Оттиснуто на коже? Или же всё дело в её магии? Что, если она могла подсмотреть мои сны? Забраться в голову и все самые стыдные, грязные воспоминания вытащить? — Не трясись так, щенок, — словно через силу из себя давит, и глубокая складка залегает на её лбу. Уходит в себя, о чём-то раздумывая, и, словно решившись, кивает. — Ему абсолютно плевать, как часто тебя имели раньше. Ему плевать, он почти ничего не чувствует. — Этого не может быть. Я отказываюсь верить. Отказываюсь верить в то, что вообще можно существовать так. Наполненным лишь равнодушием и тьмой. Я отказываюсь верить, потому как разочарование в чужих глазах увидеть, оказывается, не так страшно, как принять то, что ему может быть всё равно. Что он может быть полностью отстранён. Но почему тогда не оставил меня? Почему взял с собой? Почему не дал умереть перед тем алым озером? Почему? — Не может? Ты и вправду думаешь, что можно иметь дело со смертью, барахтаться во тьме и при этом что-то чувствовать? Калечить, убивать, сжигать заживо и свежевать? Тогда ты ещё и непроходимо глуп. Монеты — вот что имеет вес. Так уж они устроены. Такой уговор. Не хочу верить. Просто не могу поверить ей. Не могу поверить в то, что он действительно такой. Пусть холодный, чёрствый, циничный и грубый. Пусть. Пусть что угодно, но только не неживой. Ведьма улыбается вдруг, и на месте алых, помадой густо накрашенных губ вижу тёмный провал беззубого старушечьего рта. Мрачнею ещё больше, ощущая, как голод отступает, уступая место куда более липкому, страшному чувству. Холодно становится. Но не снаружи — изморозью словно проходится изнутри. Заставляет кровь медленнее бежать по жилам и пальцы коченеть. — Не веришь? Тогда, пожалуй, я могу показать тебе кое-что. Отходит от стола и, придерживая длинные юбки платья, скрывается за своим экзотическим цветником. Минуты идут, я всё ещё не могу заставить себя пошевелиться, а она всё не возвращается. Восстанавливаю дыхание, ладони растираю друг о друга. Пальцами прохожусь по плечам, обнимая себя, словно в попытке согреться. Жалею, что спустился сюда и вообще выбрался из тёплой, относительно безопасной постели. Жалею, что Анджей принял её приглашение и мы пришли сюда. — Не думала, что достану его ещё когда-нибудь, но… — как ни в чём не бывало, совершенно буднично сетует ведьма, возвращается к столешнице и одним взмахом руки убирает с неё все склянки. Раз — и словно не было. Озоном тянет, поднимается белёсый, едва заметный дымок. Остаточная магия. На освободившееся место ложится нечто невнятное, напоминающее сильно потасканную старую книгу в тонком кожаном переплёте. — Что это? — Его дневник. Даже хмыкаю, только выходит больно уж нервно. — Никогда бы не подумал, что такой, как он, может вести дневник. — Да, тут ты прав. Тот Анджей, которого знаешь ты, вряд ли бы стал тратить время на подобную чушь. Но Анджей прежний записывал. Многое упускал, но и многое осталось здесь. — Пальцы, даже сокрытые личиной, слишком худые и узловатые, с длинными алыми ногтями, постукивают по переплёту. — Ему было нужно это. Чтобы не свихнуться среди всего того дерьма, в котором он оказался. — А после того, как перестало быть нужным, попало сюда, стало быть? Пожимает оголившимся из-за сползшей лямки платья плечом и отчего-то отводит глаза. Так, выходит, Анджей даже не знает, что некогда принадлежавшая ему вещь хранится здесь? — Стало быть, так. Признаться, он думает, что просто потерял его, а на деле же забыл здесь. — И ты позволишь мне посмотреть? Вот так просто покопаться в чужой душе? Просто чтобы доказать что-то? — От удивления забываю о манерах и том, что красотка напротив годится мне в прапра-, а может быть, и в прапрапрабабушки. Не знаю. Не хочу знать наверняка. Упорно не верю ей. Жду подвоха. Обмана. Двойного дна. Жду откровенной подставы. — Почему бы и нет? Почему, если это то, что заставит тебя отбросить все свои глупые фантазии и бежать? — А Анджей? Он разозлится на вас, если узнает? С готовностью кивает и вдруг подходит вплотную. Сжимает моё плечо и глядит совсем иначе, глядит без осуждения или неприязни. Глядит устало и сочувствующе. — Думаю, да. — Тогда я не понимаю… Прерывает, прижав палец к моим губам: — Решай сам, стоит ли его открывать. — Взглядом указывает на безобидный с виду, абсолютно точно не магический, потёртый дневник. — Но имей в виду, возможно, именно там ты сможешь найти то, что в итоге спасёт твою жизнь. — То, что заставит меня сбежать от него, ты хотела сказать. Перестать быть бесполезным, перестать быть обузой. Смотрит с прищуром, сузив свои зелёные, поистине кошачьи, не хуже изумрудов сияющие глаза, и словно оттаивает немного. Добреет. — Возможно, ты не так плох, как мне кажется, дорогуша. — Возможно. Решаю не спорить с ней и всё никак не могу перестать пялиться на стянутые крупным, заскорузлым от времени узлом кожаные завязки сборника чужих откровений. — Читай с любого места. Отходит наконец и, к моему удивлению, оставляет меня внизу, в своей лаборатории. Не гонит и не опасается за сохранность пробирок или редких образцов. Уже на середине лестницы останавливается и, придерживая подол, задумчиво оборачивается: — И всё-таки я попытаюсь выяснить, почему ты можешь видеть то, что не дано другим. Если ты задержишься здесь достаточно долго, конечно. Что бы ни случилось, а в свою прежнюю жизнь я не хочу. Ни в роскошные покои подле сестры, чтобы через внутренние двери, соединяющие комнаты, ко мне мог наведываться её муженёк, ни к отцу, который намеренно вырастил меня почти девчонкой. Тихой и покорной. Уступчивой. Каким бы грубым ни был, я не хочу оставлять ЕГО. Не хочу. — Почему? Почему ты показываешь это мне? Решаю уже было подняться наверх вслед за скрывшейся ведьмой, но что-то словно останавливает меня. Заставляет обернуться к столу и, помедлив, взять замызганную не одним прикосновением рук пухлую рукопись. — Потому что ты второй, кого он подпустил настолько близко за последний десяток лет. Глупо будет позволить тебе остаться рядом, не проверив, достоин ли ты этого. — Её голос, кажется, гуляет где-то под потолком, и не остаётся сомнений: ведьма слышит абсолютно всё, что происходит в её доме. Покраснеть бы, да это кажется слишком неважным. Неважным в отличие от того, что она только что сказала. То, что я услышал из всей длинной фразы и буквально на подкорках выжег, запечатлев в своей памяти. Был кто-то другой. Важный. Важный для того, кто якобы больше не чувствует. — Кто первый? Голод отступает, а голова и вовсе идёт кругом. Ответом мне лишь шелест развязавшегося узла и шорохи старых сухих страниц. *** Держится в тени и всё никак не может решиться сделать ещё один шаг. Туда, в надвигающиеся сумерки, через весь город к главным, всё ещё распахнутым в это время воротам. Всё никак не может решиться сделать шаг и уйти прочь. Наблюдает за тем, как старый, верный теперь уже не его семье, слуга зажигает масляные, развешанные на стенах, громоздкие лампы. Первый этаж… Поднимается на второй… Обида в груди так и бурлит, но Анджею попросту не хватает ни запала, ни смелости для того, чтобы её выплеснуть. Анджей тот ещё трус, не смеющий перечить деспотичному отцу. Анджей, которого фактически продали парой часов назад и, позволив взять с собой лишь дорожный рюкзак, принадлежащий не ему даже, а кому-то из слуг, выставили прочь. За голенищем высокого щегольского сапога — охотничий нож. На поясе даже жалкого подобия меча нет. Да и к чему ему железка, владеть которой он к восемнадцати годам так и не научился? Широкая кожаная лямка сминает светлый кафтан и уродски комкает жабо на тонкой рубашке. Анджей закусывает губу, бросает на массивные дубовые двери последний взгляд и находит в себе силы отвернуться. Замереть. Сделать первый шаг. Постоять немного в надежде на то, что отец одумается и окликнет его. Что всё это лишь жестокая шутка. Спектакль. Наказание за очередную непристойную выходку или недавнюю пьянку. Анджей готов пообещать всё что угодно взамен, только бы это действительно оказалось так. Только бы отделаться привычным нравоучением и полным презрения взглядом. Презирает его? Пусть. Ненавидит? Плевать. Только бы не взаправду всё, только бы очередной дурацкий сон. — Молодой господин! Анджей, кажется, снова может дышать, заслышав выкрик мальчишки со стороны конюшен, и уже было готовится обернуться, как тот виновато, словно извиняясь, договаривает: — Ваш отец велел спустить собак, если вы… Анджей вскидывает ладонь и жестом просит его замолчать. Невыносимо. Слишком для него за один день. Слишком много и страшно. Непонятно. В лёгкие побольше воздуха, заставляет себя выпрямиться и расправить плечи. Его тошнит от страха и откровенно ведёт. Колени подламываются, и он чувствует такую слабость, каковой не бывало в его теле ни после одной из пьянок. Он собирает в комок всё, что только может, все остатки смелости, что нашаривает в своей груди, и, шаркая, едва переставляя ноги, уходит. Сначала за пределы родового поместья, а после, добравшись до центра города, и вовсе плетётся в сторону тех самых ворот, что вот-вот должны запереть на ночь. Его подташнивает от привкуса желчи на языке. Его подташнивает от того, чем должна стать его жизнь. Чувствует себя грязным во вчерашней измятой рубашке. С растрепавшимися, на накалённые щипцы по последней моде накрученными тёмными локонами, небрежно перехваченными шёлковой лентой. Чувствует себя мелкой игровой костью, которой, не задумавшись ни на секунду, пожертвовали, бросив на стол. Впервые в своей жизни понимает, что монет в его кошельке может быть недостаточно для того, чтобы обеспечить себе приличный ночлег и еду. Впервые в своей короткой никчёмной жизни содрогается от омерзения, представляя, в каких клоповниках ему придётся спать и мыться. Если придётся вообще. Если он сможет прожить так долго, что ему понадобится ванная. Почему-то, медленно переставляя налившиеся тяжестью ноги, тащась к выходу на тракт, уверен, что погибнет тут же. Станет жертвой разбоя или диких зверей. Нечисти, что так и кишит в лесах и болотах, коих в избытке водится вблизи рек и даже отдалённых селений. Монстров… — Эй, красавчик! Далеко ли такой смурной? — доносится женский голос откуда-то справа, когда он уже видит блики на панцирях стражников, готовых по отмашке притащить массивный, вытесанный из ствола целого дерева засов и закрыть на ночь ворота. Анджей даже не узнаёт его, этот голос. Не узнаёт, но, одолеваемый смутными надеждами, останавливается. Платье с голубым отливом, туго зашнурованный корсет, пышная грудь и полноватые руки. Светлые локоны и круглое набелённое лицо. Анджей не узнаёт её, но, должно быть, она хорошо знает его. Возможно, это одна из тех трактирных девок, на которой он обещал жениться, изрядно напившись. Возможно, одна из случайных любовниц. Возможно, кто-то ещё. Одно наверняка знает: даже если влюблена в него — не спасёт. — Благородным господам опасно разгуливать в такое время, дорогой, — воркует и берёт его под руку, прижимается к его боку, и запах её духов оказывается ему смутно знакомым. Кажется, так же пахли подушки, на которых он проснулся. Позавчера. Или того позже? Если бы он знал, что всё обернётся так, если бы он знал… Запомнил бы? — Пойдёшь со мной? — Для чего? — отвечает грубовато и понимает вдруг, что, несмотря на страх, ему не терпится убраться отсюда. Как можно скорее оказаться за городской чертой — и будь что будет. Оказаться за городской чертой до того, как по округе разнесётся слух, что отец его выгнал. Смешков и уничижительных взглядов не вынесет. Девица дует розовые пухлые губы и кокетливо глядит из-под опущенных начернённых ресниц. — Мы могли бы выпить вместе, а после потанцевать, а потом… Анджея охватывает злоба. Понимает наконец, кем был для всей своей приблудной свиты и якобы закадычных друзей. Анджей понимает только сейчас, и то, скорее, потому, что впервые за очень долгое и долгое время, с того самого момента, как ему исполнилось шестнадцать, абсолютно трезвый и не под веселящими сознание опиатами. Понимает и не находит в себе сил для сдержанности. Да и зачем? Если эту явно не первой свежести барышню он больше никогда не увидит. — У меня нет денег, — проговаривает очень чётко и сам не верит в это. Первые несколько секунд лишь, после осознание, насколько же всё реально, едва ли не по затылку обухом бьёт. — Отец лишил меня титула и всех средств. Девица меняется в лице и брезгливо разжимает пальцы. Отходит на шаг и смотрит на него так, словно он только что обозвал её потаскухой. Смотрит непонимающе и словно с обидой. Словно он обманул её. В итоге лишь кривит хорошенький рот и, подобрав длинные, цепляющиеся за носы туфель юбки, гордо уходит прочь. Ни разу не оборачивается. — А как же наша любовь? — Анджей кричит ей вслед первую пришедшую ему на язык глупость и нисколько не раскаивается. Немного легче становится. Злость, всколыхнувшаяся новой волной, придаёт ему сил. Словно запрещает жалеть себя. Он успевает выйти за стену в последний момент. Глядит на то, как за ним медленно, со скрипом, больше напоминающим низкий гул, закрываются ещё одни двери, и ступает по широкой пыльной дороге, ведущей от пригорка, на котором и стоит город, вниз, к торговому тракту. Останавливается на ночь, лишь когда полностью стемнеет, в чахлом, больше напоминающим старую вырубку, нежели рощу, пролеске. Нашаривает в рюкзаке огниво, но так и не рискует высечь искру. Боится привлечь к себе внимание голодной нечисти или бродящих по окрестностям крупных городов в поисках наживы разбойников. Кутается в свой тонкий, без подкладки, почти не дающий тепла кафтан и надеется не замёрзнуть до смерти за только-только вступающую в свои права ночь. *** Почти не спит. Оказывается настолько неловким, что не может даже поставить силок на водящихся в округе в избытке зайцев, и потому голодает. Трусливый и слабый настолько, что, решив было покончить с только начавшимися злоключениями, попросту не может сделать это. Сжимает в кулаке нож, держа его лезвием вниз, но пронзить собственный живот не решается. Промерзает до костей, ноги ещё на исходе первых суток оказываются сбиты в кровь. Хромает, и рюкзак, наполовину пустой, кажется ему набитым встречающимися на дороге булыжниками. Идёт вперёд чудовищно медленно и едва не задыхается от облегчения, когда впереди, вдалеке, виднеется обнесённая частоколом большая деревня. И высокая, в самом центре поселения отстроенная, тонким шпилем уходящая в чернеющее небо колокольня. Первая, что он видит, отойдя от каменных стен. Белый густой дым поднимается над трубами и, вместо того чтобы растворяться, уходя ввысь, стелется по крышам домов. У Анджея уходит, кажется, целая вечность на то, чтобы доковылять до деревянных, вовсе не таких массивных, как городские, ворот и, вцепившись непослушными пальцами в колотушку, постучать. Местная полиция пропускает его неохотно, требует три монеты за вход, и Анджей не смеет спорить. Молча платит и получает сальную усмешку, глумливое «добро пожаловать, господин» и поистине шутовской поклон. Цепкий взгляд маленьких блестящих глазок внимательно наблюдает за тем, куда горе-путешественник прячет кошель. Анджей сжимает зубы так же крепко, как и лямку заплечной сумки. Едва переставляя ноги, натыкается сначала на мясную лавку с ломящимися от снеди полками за плохо заколоченными досками окнами и сглатывает слюну. Пустой желудок отвратительно режет. На его счастье, соседствующее с лавкой заведение оказывается постоялым двором. Толкает широкую, укреплённую, видимо, входную дверь и приходит в ужас. Широко распахнутыми глазами пялится на разношёрстный пьянющий сброд и едва было не выходит обратно на улицу. Останавливает себя, понимая, что лучшего ему не найти. Лучшее ему больше не светит. Ни в каком из смыслов. Продирается к длинной стойке, за которой почти никого нет: все завсегдатаи этого заведения, да и редкие постояльцы тоже, столпились вокруг сдвинутых один к одному игровых столов. Одобрительно улюлюкают и азартно режутся в карты. Требуют девок получше и вина. Анджей невольно кривится и едва не сносит с ног спешащую куда-то официантку. Девушка тут же испуганно извиняется, ловчее перехватывает поднос и обещает сейчас же подойти. Девушка, лицо которой украшают по меньшей мере два крупных синяка и разбухший нос. От неё пахнет застарелым потом, выпивкой и, кажется, опрокинутой на серый засаленный передник похлёбкой. И от последнего хочется натурально, по-волчьи, взвыть! Сжаться в комок, обхватить колени руками и прижать их к груди в надежде на то, что желудок будет напоминать о себе чуть меньше. Хочется зубами впиться в собственную руку и с силой сжать их. Боже, как же он противен себе в этот момент. Как же противен и нечеловечески голоден… Девушка — если это девушка, а не приближающаяся к сорока годам, при столь скудном освещении и не разглядишь, женщина, — резво возвращается за стойку и, напропалую заигрывая, спрашивает, чего же изволит господин. Заказывает ту самую, сводящую его с ума своим запахом похлёбку и хватается за деревянную, грубо выстроганную ложку так, словно от этого зависит его жизнь. Возможно, так оно и есть. Варево густое, горячее и даже с кусками мяса. Мяса, которое кажется ему немного странным на вкус, но он быстро об этом забывает. Смутно помнит, что вроде слышал где-то о царящем за стенами больших городов послевоенном голоде, но, по своему обыкновению, пропустил мимо ушей. Что ему до проблем черни, в самом деле? Если бы он только знал. Если бы… Снимает комнату, самую маленькую и дешёвую из пустующих шести, и платит сразу за три дня вперёд. Запоздало понимает, что остался почти без денег. Держится до самой двери в свою временную обитель, но, зайдя внутрь и запершись, позволяет себе опуститься на пол и, глядя на покосившуюся, с торчащими из матраца пружинами кровать, на слой пыли на полу и единственный стул, больше смахивающий на ящик со спинкой, наконец разрыдаться от ужаса. *** Отталкиваю от себя чёртову книжицу так резво, словно её пожелтевшие исписанные листы ядом пропитаны. Отталкиваю и распрямляюсь во весь рост. Откидываюсь назад и пытаюсь продышаться. Содержимое первых пяти страниц поистине страшное. Пропитанные отчаяньем и злобой воспоминания. Содержимое первых пяти страниц заставляет меня самого почувствовать тот лютый голод и страх. Заставляет почувствовать, но одна мысль о еде поднимает волну тошноты. Мутит, глоток воды бы, а лучше под безопасное одеяло спрятаться и запереть дверь. И никогда, никогда её больше не открывать. Никогда, чтобы не оказаться таким же брошенным, выкинутым на большак. Дышать выходит через раз, но более всего прочего осознание другого бьёт. Бьёт так, что уж лучше крепкую пощёчину получить, чем такую моральную оплеуху. Он был таким же, как я. Изнеженным, совершенно не приспособленным к жизни без слуг, вчерашним мальчишкой. И сам чёрт, должно быть, только знает, как же он выжил. Потому что, вспоминая всех копошащихся в лесах и на погостах тварей, понимаю: я бы не смог. Потому что я бы уже был мёртв, если бы не он. Решаю к чертям бросить всё это чтиво и вернуться в комнату. Найти ведьму, вернуть дневник и сделать вид, что даже не открывал его. Закосить под дурачка и дождаться Анджея, упорно отказываясь принимать, что ему тоже может быть страшно и плохо. Могло быть. Когда-то давно. До определённого момента, когда всё переломилось. До момента, о котором я ничего не узнаю, если только не… Останавливаюсь у лестницы и, впившись ногтями в собственные плечи, возвращаюсь к столу и осторожно, будто бы укусить или ужалить может, беру его дневник в руки. Поглаживаю, словно это может кого-то успокоить, по переплёту и, осмотревшись по сторонам, решаю усесться прямо на пол, аккурат за чучелом тролля. Прижимаюсь к стене в поисках опоры, вытягиваю ноги и, пролистав, задерживаю взгляд на верхней строчке шестой страницы. *** Сидит в самом дальнем углу таверны, в тени, отбрасываемой лестницей, и, нахмурив лоб, пытается собраться с мыслями. Первый шок немного отступил. Анджей, несмотря на грязь и откровенно дерьмовый, набитый какой-то соломой матрац, проспал почти двенадцать часов и теперь пытается решить, что делать с неожиданно свалившейся на него свободой дальше. Свободой от отцовского гнёта или полной нищетой, холодом и необходимостью найти хоть какую-то работу. Свободой от человека, который попросту выставил его за порог, буркнув что-то о том, что пора отдать старый долг, и захлопнул двери. От человека, который унижал его, частенько поколачивал в детстве и в приступе ярости называл выблядком. Отощавший кошелёк лежит прямо перед ним на столешнице. Понимает, что оставшихся монет едва хватит на еду на следующие два дня, а значит, на третьи сутки он должен будет убраться из комнаты. И куда тогда? Прибиться где-то здесь или снова на тракт? Не знает, да и, если подумать, толком-то ничего не умеет. Воин из него никакой, его руки куда нежнее пальцев любой из местных женщин, несмотря на то что многие здесь могут позволить себе слуг. Работник из него ещё хуже, чем воин. Заделаться писарем? Зайти в местный магистрат? Возможно, здесь нужен человек с образованием? Сколькие из тех, кто ежедневно нажирается в таверне, умеют хотя бы читать? Пошёл бы справиться о работе на конюшни, да чёртовы зверюги его с самого детства не любят. Весьма неохотно подпускают и в лучшем случае терпят, а не шарахаются в стороны. Скажи ему кто пару месяцев назад, что он будет мечтать о лопате и горах навоза, боже… Анджей бы наверняка полез в драку, неизменно хорошенько выхватив, проспался и после заявил на обидчика, подкрепив жалобу увесистым мешочком отцовских денег. Анджею хочется обхватить голову и горько рассмеяться. Решает, стоит ли заказать кружку местной браги или попридержать жалкие две монеты, как в таверну, изо всех сил толкнув входную дверь, врывается женщина. Раскрасневшаяся, с тяжело вздымающейся грудью и по местным меркам достаточно неплохо одетая, в длинном тёмном платье и запахнутой шалью на груди. Запыхавшаяся и совершенно не обращающая внимания на налипшие на мокрые щёки волосы, выбившиеся из хитрой причёски. Анджей, как и немногие дневные посетители, оборачивается на шум. Женщина пытается отдышаться и вместе с тем суетливо вертит головой по сторонам, осматривая залу. Пытливо вглядывается в лица, просто зверски, не обращая внимания ни на выступающие красные капли, ни на, должно быть, неслабую боль, впивается зубами в свою нижнюю губу и, наконец, оборачивается к единственному столику за лестницей. На её лице мелькает странная смесь из удивления и узнавания. Узнавания того, с кем она совершенно точно не встречалась ни разу в жизни. Хмурится, путаясь в юбках, решительно подходит ближе и обеими ладонями упирается в столешницу. Склоняет голову, жадно дышит, и опешивший Анджей замечает, как сильно дрожат её плечи. Растерялся настолько, что не знает, стоит ли что-нибудь сказать. Не знает, что делать и предпринять. Не знает, как отодвинуться так, чтобы тяжёлый аромат её духов, осевший на шерстяной шали, не забирался в ноздри. Несмотря на благопристойный вид, она абсолютно точно неприятна ему, и этого он понять не может тоже. Словно что-то нашёптывает спавшее до этого самого дня чутьё. — Вы должны пойти со мной, господин! Молодой мужчина вздрагивает, рефлекторно сжимает пальцы на своём кошеле и надеется, что за его спиной сидит ещё один «господин», но там только лестница и ничего больше. Он непонимающе пожимает плечами, и женщина цепко хватает его за руку. Её глаза, оттенённые потёкшей тёмной тушью, кажутся ненормально круглыми, а зрачки расширенными. Абсолютно чёрными, сожравшими всю радужку. Она словно под действием какого-то зелья или алхимического вещества. — Вы, должно быть, ошиблись. Мы никогда раньше не… Перебивает, с силой впившись ногтями в рукав его кафтана, и Анджей чувствует их даже через слои плотной ткани. Ему не по себе настолько, что он не спешит освободиться. Опасается, что эти самые ногти могут вонзиться в его лицо. — Он сказал, что ждёт именно вас, — понижает голос до шёпота и дёргается всем телом, будто кто-то за невидимые нити тянет. Будто кто-то нетерпеливый управляет ею. — «Он»? — Анджей хмурится, и первый, кто приходит ему на ум, — это одумавшийся отец, но тут же отметает этот вариант как самый маловероятный. — Он, — кивает, и косы, подколотые невидимыми заколками и уложенные венцом, светлеют. Анджею кажется, что она медленно седеет. Морщины вокруг глаз становятся более выраженными, а уголки обескровленных губ неумолимо опускаются вниз. Она, кажется, не замечает этого и как сумасшедшая доверительно шепчет, склонившись над столом: — У него мой муж. Он сказал, что убьёт его, если вы не поторопитесь, господин. Кровь в жилах стынет. А в таверне, кажется, и вовсе перестали обращать внимание на них. Кухарка, орудуя увесистым топором, рубит мясо на похлёбку, мужики за столами пропускают кто по первой, кто уже по второй, а официантка, с любопытством зыркнувшая в их сторону, уносится в кладовую. Анджей решает, что его приняли за молодого любовника этой женщины. — Времени мало, господин. Пришла пора отдавать долги. Последнее слух режет. Почти так же сказал отец, прежде чем выставить его за дверь. Пришла пора отдавать долги… Во рту сухо, ладони мокрые, но, понимая, что бежать некуда, поднимается из-за стола. Понимая, что бежать некуда… Ноги распухли и кровоточат, едва смог перемотать их обрывками своей же старой, кем-то из слуг в рюкзак сунутой рубашки и вставить их в сапоги. Едва спустился вниз. Не может бежать. А если бы и мог, то ему и некуда. Женщина цепляется за его локоть, заглядывает в глаза и, совершенно не смотря под ноги, тащит к дверям. При уличном свете кажется ещё более странной. Зачарованной. И самое страшное то, что тьма, наполнявшая её радужки в погружённой в сумрак зале таверны, никуда не ушла. Сплошная чернота. Упрямо за собой тянет, рвёт свою юбку, неосторожно наступив на подол каблуком. Кажется, даже не замечает этого. Треска ткани не слышит. Отходят недалеко, до той самой мясной лавки, открытой в это время суток, и она толкает Анджея вправо, к распахнутым дверям тут же отстроенного амбара. Заходят внутрь, оказываются в густой тени, и первое, что он видит, — это тело мужчины, лежащее ничком. Первое, что делает она, — это осоловело, кажется, первый раз за всё это время моргает и с визгом отскакивает в сторону от незнакомца, которого сама же сюда и привела. Минутой назад. Анджей решительно не понимает. Абсолютно. Ни черта. Осматривается по сторонам, готовый к тому, что его могут обокрасть, избить или того хуже. Осматривается, вокруг своей оси вертится, но не видит абсолютно ничего, что могло бы причинить ему вред. Что могло бы причинить вред лежащему на земле мужчине. Только совсем недавно проклюнувшееся предчувствие не отпускает. Тёмное, нехорошее, головной болью долбит его в висок и словно шепчет: «Ну давай же, посмотри. Соберись. Почувствуй». Прислушивается к нему и неожиданно для себя, словно следуя рефлексу, которого у него никогда не было, выдёргивает из-за голенища сапога нож. Ощущение чужого дыхания в волосах. Опасности. Полной уверенности в том, что нечто, притаившееся в этом амбаре, играет с ним. Тьма становится гуще, собирается где-то под потолком и, неторопливо стекая по дальней стене, формируется в углу. Фигурой или, скорее, очертаниями. Силуэтом. Анджей леденеет куда больше, нежели в проведённые под открытым небом ночи. Тогда у него сводило пальцы, теперь же похожий иней налипает на лёгкие. С каждой секундой всё тяжелее дышать, температура вокруг неумолимо падает. — Что тебе нужно?! — выкрикивает в самый центр сгустившейся черноты и невольно отшатывается назад, когда у фигуры появляется прорезь для рта и две светящиеся точки жёлтых глаз. Анджей никогда в своей жизни не видел нечисти или духов. Никогда не сталкивался с рыщущими мертвецами или драконидами. Анджей боится любого из них до лихорадочной дрожи. Существо напротив него, похоже, не боится ничего. Одним движением руки вышвыривает лишних на улицу и заставляет двери амбара сомкнуться. Анджей оказывается запертым в полной темноте. Запертым в охватившей его тьме. Тьме, что налипает на его кожу, набивается в уши и рот, давит на глазные яблоки, проникает сквозь поры и сочится по венам вместе с кровью. Наполняет всего бесконечной искрящейся болью, тяжестью собирается под кожей, пронзает насквозь, продирается через каждую клетку в теле и исчезает вдруг. Отступает назад, и Анджей, кажется, даже если захочет, не сможет кричать. Сипит ободранной глоткой и тяжело опускается на колени. На какое-то мгновение ему чудится, что переломан весь, растащен по углам, и то, что всё ещё сохраняет способность дышать, — чудо. На губах — кровь; пальцы, сами собой сжимаясь, царапают сухую землю. С трудом вскидывает голову, и силуэт оказывается совсем близко. В шаге. Нависает, давит, кажется, на саму душу и только-только сформировавшейся из абсолютно матового чёрного пятернёй хватает поледеневшего юношу за подбородок. — Время пришло, — трескуче шипит, будто бы и не получится по-иному, а глаза не хуже пламени жгут. Анджей физически ощущает, как он прижигает кожу на его щеке, делая её воспалённой и красной. — Для чего? — давит из себя и, несмотря на боль, её он уже почти и не чувствует, надеется получить хоть какие-то ответы. Страх, что он испытывал, всю его трусость прижгла, словно открытую рану, тьма. Выхлебала жадными глотками панику и, иссушив, оставила лишь отчуждённость. До краёв наполнила равнодушием. Умрёт сейчас? Пусть. — Доказать, что достоин. Взяться за работу. Привнести равновесие. Донельзя размыто. Зловеще. Абсолютно точно не привлекательно. Ощущения такие же, как на самом краю пропасти. Ощущение, словно он уже летит. Вниз. — А если я скажу «нет»? Тень без слов переворачивает вторую руку ладонью вверх, и над ней тут же появляется голубоватый, слабо мерцающий уголёк. Сотканные из мрака пальцы сжимаются, и огонёк загорается чуть ярче. Вспыхивает, объятый пламенем, и Анджей чувствует, как за рёбрами всё сжимается от накатившего в противовес холоду адского жара. Выдыхает дым и закашливается. Кашляет и кашляет, захлёбывается смогом, и единственное, что не позволяет ему упасть, — это вцепившиеся в его подбородок тёмные крючья. Тень прекращает это, когда Анджей почти отключается. Прекращает, просто убрав чёртов огонёк. Прекращает демонстрацию. — Твоя душа, — поясняет равнодушно, как если бы говорил о свиной вырезке или амбарном барахле, — телу больше не принадлежит. Скажешь «нет» — отправишься вниз. — И кто же продал её тебе? Кто продал мою душу? — спрашивает, едва выдавливая, шёпотом. Спрашивает, а сам знает ответ. Спрашивает, а глотка, сожжённая, всё ещё горит. Лёгкие тоже. Рёбра от жара словно растрескались. Один сплошной кусок тянущей палёным муки. Сгусток боли. Демоническая, или же просто нечистая сущность — ему, пылающему изнутри, сейчас наплевать, — небрежно отталкивает его, позволяя завалиться набок, обожжённой щекой прижаться к прохладной земле. — За что?.. — одними губами, беззвучно спрашивает, и веки щиплет. Веки щиплет, но ни единой слезинки нет. Он, кажется, только что разучился плакать. Разучился в единый миг ощущать что-либо вообще. Пламенем вылуженный, стал пустым изнутри. Не просто брошенный и преданный. Уничтоженный. На своё не столь длинное «навсегда» или на краткий миг. — Тварь притаилась среди этих стен. Найди её и убей. Тень отступает к дальней стене. Помедлив, спиной притирается к крепким доскам и растворяется, лишь прикоснувшись к ним. Расходится густым тёмным смогом, а Анджей без движения так и лежит, смотрит на стог сена и просто, растрескавшимися губами хватая прохладный воздух, дышит. *** Впервые в жизни мне хочется сжаться в комок, спрятаться и завыть не от своей, а от чужой боли. Как же мне хочется перестать чувствовать это. Перестать, лишь прочитав об этом, чувствовать то, что чувствовал он тогда. Ухватившись за конец неровной выцветшей строки. Мне хочется оказаться там, рядом с ним, и просто не позволить ему. Не позволить выгореть, не позволить исчезнуть человеку, которым он тогда всё ещё был. Пусть трусливому, пусть надменному… Пусть не такому, как те, про кого слагают баллады и записывают в рыцари. Ему настоящему. Понимаю, что плачу, только когда крупная капля, скатившись по моему носу, прозрачной кляксой плюхается на жёлтую, и без того жёсткую, сморщенную страницу. *** — Болтают, будто люди начали пропадать, — пьяно хихикая, шепчет Анджею на ухо разбитного вида официантка, что он ловко перехватил и усадил на свои колени. Заплатил за кружку или две и теперь внимательно слушает все её сбивчивые откровения. И наконец среди потока бессвязного бреда слышит то, что действительно интересно. — Болтают, и что? — переспрашивает, не забывая пальцами водить по чужой оголившейся коленке, и девица расплывается в улыбке. Среди местных кто-то пустил слух, что сей господин, нарядами столь разительно отличающийся от местных мужиков, есть не кто иной, как инкогнито путешествующий в поисках невесты молодой граф, и уже к вечеру желающих поделиться последними новостями стало непомерно много. И плевать им, что занимает «граф» самую дешёвую комнатушку, на бормотуху для хмелеющих красавиц спустил последние гроши, а его некогда светлый кафтан перепачкан бурыми пятнами. Им плевать. Что какие-то незначительные мелочи, когда ты в шаге от своей заветной мечты? — Болтают, будто забирают от самых дверей. Стоит только выйти на крыльцо, проверить стайки — и всё. Ни следа. Но это пустое всё, а вот вы, господин… — Ёрзая, оборачивается к Анджею лицом, и тот спешно натягивает одну из лучших своих улыбок. — Вот вы… У вас большой дом? А сад? А какие в нём растут цветы? Есть ли розы? Я так люблю розы… — Мечтательный блеск в подёрнутых поволокой глазах и сложенные на груди руки. Перепутанные тусклые волосы, собранные в пучок, и тяжёлый запах гнили изо рта. Тот Анджей, которым он был неделю назад, непременно скривился бы. Этому абсолютно всё равно, брезгливость отпустила его. Анджей кивает на каждый из вопросов. Он с удивлением понимает, что ему вдруг стало почти всё равно. Понимает, что дороги назад окончательно сожжены, и всё, что он может сделать сейчас, всё, что ДОЛЖЕН сделать, — это выполнить задание, данное тенью. Это «должен» толкает его на маленькие подлости, и он, ни секунды не думая, складно врёт. Пользуется тем, что вышел на лицо, и старается держать ухо востро, чтобы не пропустить тот момент, когда простоватые местные мужики, изрядно накатив, решат свернуть ему шею. Конкуренция, мать её. — Ещё болтают, будто мясо в городах подорожало. — Девушка задумчиво кривится и, кажется, всерьёз решает окрутить новоявленного принца своими глубокими познаниями рынка сбыта. — Глупости! Моя матушка как брала в местной лавке по четыре монеты за вырезку, так и берёт. Ох, вам, должно быть, это не интересно, господин? Анджей тут же заверяет её, что очень. Безумно, до крайней степени интересно. Девица кивает, разглаживает примятый передник на коленях и продолжает вещать про мясо, свиной жир и почему-то потроха с овощами. Анджей прикусывает губу, чтобы сдержать приступ накатившего раздражения, и в попытке отвлечься глядит на потолочную, утыканную десятком свечей люстру. Маленькие огоньки пламени подрагивают, вытягиваются тонкими стрелками вверх и, вдруг зашипев, начинают чадить. Гомон в таверне затихает, а по потолку, касаясь почерневших балок, проносится резвая тень. Расползается по серым, высушенным временем доскам и гасит абсолютно весь свет. Девица на коленях Анджея испуганно верещит, и он досадливо морщится, единственный из всех присутствующий, пожалуй, не испугавшийся выходок потусторонних сил. Поднимается со своего места, легонько, чтобы не навредить, отпихивает свою неудавшуюся «невесту» и с удивлением понимает, что пусть нечётко, но всё же людские силуэты видит даже в кромешной тьме. Осторожно, чтобы никого не задеть и тем самым не спровоцировать драку, пробирается к двери, осознавая, что его новый таинственный друг подобным образом выказывает нетерпение, и, уже нащупывая засов, зачем-то оборачивается назад, словно некто похлопал его по плечу. В конце залы, рядом с полюбившимся ему столиком за лестницей, мерцают жёлтые, не заметные никому, кроме него, огоньки. Кажется, щурятся, становятся узкими чёрточками-щёлками и перемещаются вправо, скрываясь за силуэтом той самой девицы, что беспокойно озирается по сторонам. Анджей за секунду до того, что сейчас случится, угадывает. Угадывает и, вместо того чтобы предупредить её, окликнуть или вернуться, выдёргивает из стальных скоб брус, служащий засовом. Полный суеверного ужаса девичий вздох удивительно точно затирается скрипом дверных петель. Он единственный, кто решается выйти на улицу. Остальные, несмотря на заливающий деревню лунный свет, остаются внутри. Анджей хмыкает. Как же, «болтают». «Не стоит верить глупым сплетням, господин». Выходя за распахнутые и никем не охраняемые ворота постоялого двора, он думает о том, почему тень так поступила с ней. За что напугала до ранней седины и, возможно, развившегося в один миг сердечного недуга? За глупую болтовню или просто потому, что решила напомнить о себе? Вытягивает нож и, даже не будучи уверенным, что правильно его держит, сжимает рукоять. Он не испытывает жалости. Кажется, должен, но в смятении и не понимает, в каком уголке души наскрести чувств. Кажется, должен, но, вспомнив, неожиданно успокаивается. Никакой души у него уже нет. *** Словно в какую-то мудрёную, с непонятными правилами игру пытается играть. Разгадать загадку, смысла которой не понимает, но неожиданно для себя вдруг начинает получать подсказки. Обрывки запахов. Далёкие шорохи и чей-то негромкий плач. Рядом и далеко одновременно. Как в тумане, механически переставляя ноги и совершенно не обращая внимания на охватившую натёртые ступни боль, обходит деревню. Заглядывает за каждый покосившийся сарай, за каждый дом. Где-то звуки становятся громче, где-то почти не слышимы. В итоге возвращается всё к тому же постоялому двору, погружённому в кромешную тьму, и, подумав, берёт чуть левее, подбирается к амбару, внутрь которого его привела та зачарованная женщина. И, вопреки ожиданиям, чувствует чёрное, сосущее ничего. Снова всхлип. Плач. Запах крови и, кажется, разложения. Он никогда прежде не чувствовал этого запаха. Никогда в своей жизни. Но угадывает безошибочно. Тем самым, открывшимся ему чутьём. Обходит лавку с другой стороны, едва уловимо кривится от забивающего все остальные запахи душка копчёностей и, наконец, находит низкий, выкрашенный в тёмно-зелёный и затерянный в высокой траве, неприметный люк. Дёргает за ручку и, понимая, что тот заперт, начинает возиться с не особо хитрым замком, который всё никак не желает поддаваться. Орудует лезвием ножа, разгибая одно из звеньев явно порванной ранее цепи, и, откинув крышку, осторожно спускается по уходящим узким ступеням вниз. Запахи, слабые снаружи, обрушиваются на него. Крови, мяса и, кажется, самой смерти. Сладковатые, плывущие по нагретому спёртому воздуху. Стоило бы позвать местную полицию, собрать мужиков покрепче в таверне, но он слышит плач и идёт на него. Остальное перестаёт существовать. Только затравленные сухие всхлипы. Коридор длинный, извилистый, по наклонной. Всё глубже уводит, всё ближе к источнику звука. Первое, что видит, оказавшись в достаточно просторном, наверняка размером с саму лавку наверху, помещении, — это клетки. Большие и маленькие, распахнутые все, кроме одной, стоящей в дальнем углу. Видит массивный стол почти что по центру со странным громоздким устройством, напоминающим миниатюрную гильотину, и ведро рядом с ним. Правее — низкое, наполненное почти до верха, отвратительно смердящее корыто. Пятна по всему полу. Подсохшие и свежие. Липкие. Бурые. Страшные. А на стенах — ряды разномастных пил. Тех, что со сточенными тупыми зубьями, и тех, что ещё совершенно новые, тускло поблёскивающие. Ждущие своей очереди. Запахи сильнее, скрежет прутьев той самой, дальней клетки тоже. Анджей подходит к ней, стараясь держаться стены, не заступая на полосу бледного лунного света, что проникает в этот разделочный подвал через единственное узкое окошко под низким потолком. Приближается к клетке, и первое, что видит, — это тонкие грязные пальчики, сжимающие прутья. Ладошки маленькие. Детские. Несмотря на охватившее было безразличие, на то, что тьма, кажется, в нём всё человеческое попросту выжгла, леденеет. Клетка настолько тесная, что ребёнок — Анджей не видит, кто именно, девочка или мальчик, — почти не может пошевелиться. Сидит, поджав коленки к груди, и стремится стать как можно меньше. Покачивается из стороны в сторону. Хрипит, не плачет. Должно быть, истощён и онемел от ужаса. Анджею чудится солоноватый запах чужих слёз. Оставляет свой нож на узкой, вбитой прямо в стену тумбе. Озирается по сторонам в поисках того, чем можно было бы сбить навесной замок, удерживающий клетку закрытой, и взглядом нашаривает массивный, явно предназначенный не для отбивных молот. Хватается за липковатую испачканную ручку и, примерившись, сбивает замок. — Давай-ка, иди сюда, — зовёт полушёпотом, протягивая ладонь, и почему-то заранее готовится к тому, что запертый подобно зверёнышу маленький человек укусит его, но тот даже не шевелится. Боится дышать, не то что шелохнуться. Должно быть, сидит здесь достаточно давно, чтобы знать, что случилось с теми, кто был в других клетках. «Ещё болтают, будто мясо в городах подорожало. Глупости! Моя матушка как брала в местной лавке по три монеты за вырезку, так и берёт». Тошнота прокатывается по пищеводу, собирается в склизкий противный комок и замирает где-то под подбородком. Он старается не думать о том, что, возможно, тоже успел попробовать местной «вырезки». Он старается не думать о себе, а думать о короткостриженом мальчишке лет шести, что всё-таки поднял голову и испуганно глядит на него своими огромными, особенно сильно выделяющимися на истощённом лице глазами. Губы синие. Одни кости. — Ну же. Давай руку… Мальчик тянется было, но вдруг, взвизгнув и метнувшись к задней стенке клетки, закрывает голову. Анджей слишком поздно понимает… Не успевает обернуться, только прикрыть голову вскинутой рукой и тут же взвыть от обжигающе острой боли, прокатившейся по пальцам и кисти. Падает на колени, раненую конечность инстинктивно тащит к груди и тут же содрогается от новой порции боли. Плечо на этот раз. Каким-то чудом умудряется отклониться назад, замахнуться левой, не пострадавшей рукой и кулаком впечатать в чужую голень. Повалить того, кто подкрался сзади и уронил обух от топора, которым пытался проломить его, Анджея, череп. Того, кто неожиданно высоко вскрикивает и охает от боли. Анджей вскакивает на ноги и оборачивается. Нашаривает неверными пальцами свой нож и в удивлении делает шаг назад, бедром упираясь в низкую распахнутую клетку мальчишки. Закрывая его собой. Анджей видит ту самую женщину, что, будучи под чужим влиянием, привела его в амбар. Анджей узнает её и теряется. Потому что ожидал столкнуться с монстром. Отвратительным чудищем, поросшим шерстью, или хотя бы уродливого вида домовым. Потому что меньше всего ожидал, что всё окажется так очевидно, и тень, должно быть, забавляясь над ним, пихнёт ему ответ под нос. Тень, что, оказывается, всё это время была здесь. Тень, что наблюдает за ними всеми, притаившись подле пустующего стола. — Убей, — приказывает, и Анджей, сглотнув неожиданно вязкую, мерзкую на вкус слюну, понимает, что рукоять изогнутого охотничьего ножа вот-вот выскользнет из его взмокшей руки. — Убей или будешь убит, — шуршаще повторяет сам мрак и распадается на мириады составляющих. Анджей глядит на неё, замершую, опирающуюся на согнутые руки, и медлит. Медлит и в свете вышедшей из-за облаков луны видит, как меняется лицо этой благопристойной, на первый взгляд, женщины. Видит и понимает, что чудище, которое он ожидал увидеть, всё-таки здесь. Видит, как бугрится жёсткими складками лоб, а платье трескается на ставших куда более массивными руках. Видит когти и клыки. Видит налившиеся, сверкающие красным, маленькие глаза и… становится вдруг прежним собой. Прежним трусливым ублюдком, который готов пожертвовать чужой жизнью ради спасения своей. У которого трясутся руки и стучат зубы. Ублюдком, что готов отбросить чёртов нож и с воплями бежать. Только впереди — это существо, а сзади — клетка. Только впереди — плотный, тут же сцапающий его мрак и ещё одни уверенные, ничуть не скрывающиеся шаги. Анджей не разглядел лица, но уверен, что тот, кто войдёт в эту пыточную, окажется её мужем. Куда более коренастый, поблёскивающий лысиной и оскаленными клыками. Впереди — эти двое, абсолютно точно не являющиеся людьми, питающиеся человечиной и заодно поставляющие её во все окрестные дома. Позади — клетка. Не сбежать. Впереди — раздробленные кости и смерть. Впереди — боль… в любом случае. Голова кружится, от запахов разложения и потрохов накрывает волной дурноты. Анджей как сквозь плотный полог видит, как сквозь каменные стены слышит чужой рык. Убей или умри. Сейчас. То, что скрывалось под личиной женщины, первое. Подскакивает и со всего ходу нарывается на по наитию в последнюю секунду выставленный нож. Нарывается грудью и, заревев, пытается отступить. Анджею так страшно, что судорогой сводит пальцы, и он не может их разжать. Рев стоит такой, что закладывает уши. Весь его кафтан и рубашку заливает хлещущая горячая кровь. ОНА беснуется, но не умирает. Они набрасываются на него снова. На этот раз уже вдвоём. Слаженно и быстро. Почти на куски рвут, крючковатыми когтями вспарывая тугую плоть, и Анджей как никогда ясно, даже несмотря на всё его сознание захлестнувшую панику и чудовищную боль, понимает, что умрёт. Уже никогда не выйдет отсюда. У него отбирают нож, им же полосуют по ничем не защищённой глотке, оставляя глубокую царапину под самым подбородком, и прямо так, хрипящего и захлёбывающегося, тащат к столу. Это не то, с чем он мог бы справиться. Это вообще не то, с чем мог бы справиться обычный человек. И стоит только этой мысли, последней мысли, закрасться в его голову, как тьма, затаившаяся под потолком, набрасывается на него снова. Обрушивается как вал во время морского шторма и накрывает с головой. Но на этот раз не насквозь проходит, а наполняет подобно заживо разъедающей кислоте и остаётся внутри. И как же её много… Уничтожает, жжёт и одновременно замораживает. Заставляет заполошно бьющееся сердце замедлиться, а загустевшую в момент кровь едва ли не застыть в венах. Чернеет изнутри. Глохнет и слепнет в единый миг, а когда распахивает глаза снова, уже по-настоящему ВИДИТ. Видит так же чётко, как при дневном свете. Слышит, как стучат в груди у чудовищ их сердца. Чует их жажду и голод. Отшвыривает одного за другим. И упускает момент, когда его пальцы нащупывают тот самый, которым он сбивал замок, молот. Пустоту внутри, вылуженную болью полость, заполняет чёрной злобой. Особо не целится. Не промахивается ни единого раза. Несмотря на то, что держит своё оружие сломанной рукой. Словно он и не он разом. Словно только со стороны наблюдает и тут же отдаёт полный отчёт своим действиям. Тому монстру, что по недоразумению втиснулся в платье, прилетает прямо в лицо. Вминает носовую перегородку в череп, а лысого Анджей отпихивает ногой. В грудь бьёт и слышит, как сетью трещин покрываются чужие рёбра. Испытывает нечто сродни наслаждению, причиняя этим созданиям муку и нанося увечье за увечьем. И вполовину не такие сильные, как он мнил. Примечает мясницкий тесак на стене и срывает его вместе с креплением левой рукой. Отсыревшая рубашка к груди льнёт. Отсыревшая вовсе не от пота. ЕЁ перекидывает через стол и, пока не оправилась, принимается за НЕГО. Лысого теснит к стене и, зажав в углу, метит тяжёлым лезвием тесака по горлу. Метит раз, промахивается, второй, третий… Подбородок в крошево. Четвёртый — и нижняя челюсть набок свёрнута. Пятый, шестой — артерии перерублены. Хруст шейных позвонков на седьмой… Всё ещё дёргается, оседая на пол, кровь ещё горячая, брызжет, и пальцы присыпанный землёй пол скребут. Мясницкий разделочный нож глубоко застревает в не перебитом до конца хребте. ОНА налетает неожиданно. Не то потому, что подкралась бесшумно, подгадав момент, не то потому, что он, ослеплённый этой накатившей жестокостью, и вовсе про неё забыл. Обхватывает его поперёк груди, полоснув по запястью когтями, заставляет отбросить молот и пытается вгрызться в шею, больно цапает за плечо, и Анджей, сам не зная, что делает, по наитию цепляется за ставшую материальной буквально перед его лицом темноту. Сжимает пальцы на твёрдой ледяной рукояти чего-то громоздкого и, попятившись, дёргает это на себя. Врезается спиной с повисшей на ней тварью в ряды длинных настенных полок, сворачивает половину из них, насаживает её, словно бабочку, на торчащий прямо из кладки длиннющий штырь и, когда монстра, взвыв, разжимает челюсти, стремительно разворачивается. Необычайно чёткий для того, кто никогда в жизни не держал в руках подобного оружия, полупируэт, три шага назад, незамысловатая дуга, и лезвие пронзает её так легко, словно впивается не в твёрдые кости и плотные ткани, а в кусок расплавившегося на солнце масла. Анджей никакого сопротивления не чувствует. Только как клинок собственным весом оттягивает руку. ОНА больше не двигается. Анджей, лишь когда всё закончилось, в полной мере осознаёт. Осознаёт, ощущая, как нечто тёплое и мерзкое стекает по его лицу. Ложится на губы и своим привкусом всё-таки заставляет его желудок предательски сжаться. Его выворачивает буквально наизнанку, выворачивает от чужой, попавшей на язык крови, от воспоминаний о местной похлёбке и выпивке. От жёлтых, промелькнувших и тут же исчезнувших глаз на противоположной стене и от ощущения, будто его самого избили и выпотрошили. Изломали, а после, как следует помяв, чтобы не осталось ни одной целой кости, заставили встать на ноги. В абсолютной тишине пытается отдышаться и снова, как ещё наверху, на улице, слышит всхлип. Фантомный и вряд ли реальный. Оставляет новоприобретённую железку торчать в стене вместе с насаженной на неё женщиной и, шатаясь от слабости, подходит к клетке. Зовёт мальчика, при этом пытаясь не откусить свой же, до отвратительных размеров разбухший язык, и ответом ему — скребущая ночная тишина. Тогда он, придерживая целой повреждённую руку, опускается на колени и глядит вниз. Первое, что бросается ему в глаза, — это абсолютно седые волосёнки и выпученные от ужаса глаза. Меркнущие, подёрнутые белёсой поволокой. Утрачивающие блеск. Анджей не знает, как это происходит. Анджей догадывается, когда нарочно пальцами повреждённой руки, чтобы физическая боль заглушила ту, что принимается его изнутри глодать, касается холодной гладкой щеки, а после, скользнув под остренький подбородок, пытается нащупать пульс. Тщетно. Слышит, как наверху завывает разошедшийся ветер. Слышит тоскливый, чьей-то голодной псины вой. Слышит, как его собственное сердце медленно, чудовищно медленно теперь о рёбра бьётся, а сердце мальчика в клетке — нет. Замерло или разорвалось. И причиной не твари, что держали его здесь, чтобы сожрать. Причиной этому — он. Причиной — резня. И это доламывает его. Ломает очень легко. Не тьма. Не боль. Один-единственный детский взгляд. Пустой. Вот теперь точно. Уничтоженный. — Этого ты от меня хотел? — обращается к тьме, которая теперь не по углам роится, вовсе нет. Обращается к тьме, что засела у него внутри. Что каждую секунду напоминает о себе. О тьме, которую больше не смыть, ни одной мочалкой не соскрести. Это и есть твоё равновесие? Разумеется, никакого ответа не следует. И тогда он, тяжело оседая на землю, смеётся. Смеётся всё громче и громче, запрокинув голову и не обращая внимания на то, что этот смех причиняет ему боль. Ноет свежий порез под челюстью. Рука и плечо как в огне. Стоит лишь немного повернуть голову, чтобы увидеть женских туфель носки. Он смеётся так сильно, что в груди всё пылает. Кажется, сбрендил, и не передать словами, насколько он надеется на это. Он думает о том, что такие роскошные туфли наверняка кто-нибудь из местных красавиц заберёт себе. *** Его провожают всем селением, не забыв обшарить комнату и прямо ему под ноги швырнув всё это время сиротливо провалявшийся под дрянной кроватью, почти пустой рюкзак. Анджей поднимает его не глядя. Закидывает на плечо и медленно, совсем как пару дней назад, бредёт прочь. Ноги его едва слушаются. Налившиеся тяжестью. Его одежда как никогда грязная. Пропитанная сохнущим красным, начинает топорщиться и, почти как дублёная, стоит. Исполинских размеров тёмный двуручный меч волоком за собой тащит, не найдя сил даже для того, чтобы закинуть эту махину на плечо. Бредёт в сторону главных ворот, и тишина вокруг стоит мёртвая. Его провожают всем селением, и свет факелов на ветру пляшет, отражаясь от вил и блестящих, остро заточенных клинков. *** Ноги неверные. Словно грубо исполненные мастером-самоучкой шарниры вместо колен. Не помню, как умудрился подняться с пола. Колотит и швыряет от стены до стены. По прямой не пройти. Волосы отвратительно колко липнут к ставшей влажной шее, а соль, осевшая на скулах, щиплет щёки. И этот дьявольский, словно приклеившийся к моим рукам дневник… Добираюсь до лестницы и, уже вцепившись в перила холодными как лёд и такими же негибкими пальцами, понимаю, что тащу его с собой. Тащу наверх, прижав к груди, как Анджей когда-то покалеченную руку. Тащу наверх, а самого спазмом скручивает, стоит только вспомнить о том, что за весь день так и не поел. Я, наверное, больше никогда не смогу есть или смотреть на шматы свежего мяса без содрогания. По коридору плетусь, пару раз неловко запнувшись о невесть как сбившийся складками ковёр. На кухне её нет. Ещё одна бесконечная, непреодолимой показавшаяся лестница. Ведьма находится в своей спальне. Спиной к распахнутой двери сидит и тяжёлым, судя по всему, дорогущим, тускло отливающим золотом гребнем проходится по своим волосам. Много-много раз. Уверен, мои шаги слышала, да и в отражении трюмо моё бледное перекошенное лицо видит. Но отчего-то приличную паузу выдерживает перед тем, как заговорить. Даже оборачивается ко мне и, отложив гребень, складывает руки на прикрытых тяжёлым бархатным платьем коленях. Какое-то время молчим, и я, как бы ни пытался приглядеться, вижу перед собой лишь молодую женщину. Ни намёка на седину или глубокие морщины. Неужто успела подлатать магическую трещину и больше её истинный облик не увидеть? — Ты обледенел. Пожимаю плечами и отвожу взгляд. — Внизу холодно. — Ну конечно, — хмыкает, и, даже не глядя в её изумрудные раскосые глаза, знаю, что не верит мне. Но, на удивление, смягчается, пусть слова её всё ещё остаются колкими. — Ну так что? Так и веришь в то, что его может заботить твоё прошлое? Отрицательно мотаю головой, и на этот раз получаю в ответ короткий смешок. Я бы, пожалуй, вспылил, не будь он столь горьким. Что бы там ни говорил Анджей, а друзья у него всё-таки есть. Друзья, которым не всё равно. — Ну так что скажешь, мальчик? Не хочешь отправиться на поиски лучшей жизни? На поиски того, кто сможет полюбить в ответ? Поверь мне, здесь для тебя ничего нет. Заставляю себя поднять подбородок и посмотреть ей в глаза. Выдержать долгий, поистине давящий взгляд и ещё раз сказать: — Нет. Я не уйду. Пожимает плечами, снова становясь отстранённо равнодушной, и возвращается к прерванному занятию. В ход идут притирки и душистые крема. Дорогие, судя по изысканному запаху, духи… Всё ещё остаюсь в её комнате. Жду, пока обратится снова или же, вот как сейчас, поймает через зеркало мой взгляд. Провожу ладонью по обложке книжицы, что лишь десятком первых страниц обрекла меня на ночные кошмары, и, прочистив горло, решительно спрашиваю: — Я могу оставить его себе?