Before the Dawn

Анджей возвращается спустя двое суток. Вымокший до нитки, грязный и злой, как чёрт. Слышу, как с силой шарахает дверью, и, невольно поёжившись от резкого звука, поднимаюсь на ноги. Последние несколько часов провёл, сортируя мелкие и не очень, скатавшиеся в крупные шарики реагенты. Жёлтые — в одну склянку, голубые — в другую… Да-да, я понял, я не тупой, руки растут из плеч, госпожа ведьма, можете отправляться на свой шабаш со спокойной душой. Что? На великосветский приём? А я как сказал? Нет, не надо меня ни во что превращать. Кто тогда будет разбирать бесполезный хлам и подкармливать оказавшийся хищным цветок, стоящий в углу? И не сказать, что после всего прочитанного мне было приятно иметь дело с сырым мясом, но вполне терпимо. Если знать наверняка, что это курятина. Удивительно, но, пока Анджея не было, ведьма смогла найти мне тысячу и одно применение и, должно быть, всерьёз уверена, что вместе со старым другом ей достался и личный слуга. Как бы то ни было, Тайра оставила меня одного и отбыла по своим таинственным делам. Строго-настрого запретила лезть в наполненные зельями разномастные склянки, трогать её чучела и совать нос в книги и комнату. Можно подумать, я действительно настолько отчаянный. Нет уж, спасибо. Достаточно и пары страниц, чтобы как следует перепугаться, — куда уж мне в чужие магические тайны, которые, ко всему прочему, способны откусить мне нос или что поважнее? Отираю руки о первую же подвернувшуюся тряпку и бегом наверх. Его дневник запрятан среди моих немногочисленных вещей. Так и не открывал его больше, но верю, что вскоре наберусь смелости и вернусь к чтению. Желание разобраться во всём слишком сильно. Желание понять его и стать кем-то большим, нежели просто подстилкой, которая может поделиться своим теплом. Непременно наберусь смелости, а пока пусть лежит себе на дне дорожной сумки. Медлю буквально на последних ступеньках, слышу возню и шорох его кожаного плаща. Плотного и куда более практичного, нежели те одежды, которые он носил в бытность дворянином. Кусаю себя за нижнюю губу, готовый к приступу страха или чего похуже после всего прочитанного, и осторожно, не отпуская перил, выглядываю в коридор: — Ты вернулся? Вопрос застаёт его стаскивающим облепленные грязью по самое голенище сапоги. Вскидывает голову и злобно зыркает на меня, наморщив лоб. — Нет. А теперь сделай нам обоим одолжение и исчезни. Займись тем, чем ты занимался последние несколько… Не договаривает и, взмахнув рукой, сам себя обрывает. Осматриваю его с ног до головы. Привычные уже глазу шрамы, тёмные одежды и даже продолговатый свёрток, что он оставил, прислонив к стене у двери. Ох, кажется, ничего. Ничего из того, с чем бы я уже не привык иметь дело. Деланно закатываю глаза и, разумеется, не собираюсь никуда «исчезать». Нет. Не-а. Ни за что. Напротив, подхожу ближе к этому сгустку недовольства и деловито вглядываюсь в покрытое явно не очень старательно замытыми разводами лицо. — Охота не задалась? Прикрывает глаза, глубоко вдыхает через нос и, должно быть, готовится послать меня как-нибудь помягче. Снова нет, приятель. Я ни-ку-да не уйду. Ни сейчас, ни потом. Размыкает губы, чтобы начать, но я оказываюсь быстрее. Три шага — и уже совсем вплотную. Приподнимаюсь на носки, обхватываю его шею правой рукой и быстро прижимаюсь губами к подбородку. Абсолютно ледяной. Мурашками пробивает, но, вместо того чтобы поёжиться и отступить, прижимаюсь к нему. Неловко обнимаю, обхватив за плечо, и убеждаю себя, что стремительно отсыревающая одежда — это как раз то, о чём я мечтал, проторчав несколько часов в прохладном почти подвале. — Не стоит, — прошу шёпотом, понимая, что колеблется, пальцами провожу по его шее и, скользнув по руке вниз, сжимаю ладонь. — Не прогоняй меня. Я могу помочь. — Это чем же? — с ехидцей спрашивает, но руку не выдирает. Хороший знак. Пожимаю плечами и делаю вид, что всё, что меня интересует в данный момент, — это пряжка его плаща. Расстёгиваю её двумя пальцами и, когда тяжёлая материя валится на пол, разворачиваюсь на носках, вцепившись в его запястье, тащу за собой на второй этаж. Чем же? И тем самым, о чём он мог подумать, тоже. Но для начала… В доме ведьмы всё работает на магии, и горячую воду, чтобы помыться, не приходится таскать вёдрами, а после часами кипятить на печи. В доме ведьмы всё работает на магии, и я собираюсь этим воспользоваться. *** Не знаю, в какой именно момент всё пошло не так, но именно он сейчас увлечённо мылит мои руки и, отводя в сторону мешающую косу, спускается ладонями по груди. Откидываюсь назад, удобно устраивая затылок на чужом плече, и из-под прикрытых ресниц наблюдаю за медленно поднимающимися от воды клубами пара. В просторной комнате, как и во всём доме, прохладно, но это совсем не ощущается, если лежать в наполненной до краёв деревянной ванне, смахивающей больше на срезанное днище от гигантской, вытянутой магией бочки. Но какая, собственно, разница?.. Мыльные разводы по поверхности плывут, пахнет розовым мылом, маслами, цветочными притирками и высушенными травами, которые я не решился трогать. Истинно женская ванная комната. С пушистыми полотенцами и цветастыми ширмами. C кокетливыми занавесками на высоких окнах и резными мыльницами, одна из которых только что, сброшенная в воду, шлёпнулась на моё бедро. — Ты неосторожный, — бормочу себе под нос и абсолютно точно ленюсь открывать глаза. Неспешно разминает мои плечи, поглаживает по спине, перебирается ладонями на живот… Беззастенчиво лапает, но это слишком хорошо, чтобы возмущаться. Слишком тепло и ласково, чтобы просто подумать о том, чтобы протестовать. Пусть делает со мной всё, что хочет. Пусть, если это его успокаивает. — С тобой я осторожен, — не соглашается, подавая голос, уже когда я успел забыть о том, что вообще говорил что-то, и легонько вздрагиваю, как только что разбуженный, почувствовав его дыхание на своей макушке. — Разве? — Ещё как. И, словно в опровержение своих же слов, очерчивает полукруг, коснувшись моего пупка, скользнув ладонью ещё ниже, сжимает между ногами. Проводит пальцами по мягкому ещё, расслабленному члену, мошонке и едва ощутимо поглаживает меж ягодиц. Тут же выгибаюсь, откидываюсь назад ещё больше всем своим небольшим весом и понятливо раздвигаю ноги. — Что ты делаешь? — едва слышно спрашиваю и ёрзаю, подставляясь под прикосновения. Пальцами второй руки вылавливает брошенную в воду мочалку и, отжав, принимается возить ею по моей груди, царапая маленькие, сжавшиеся от трения грубой материей соски. — А на что это похоже? — Загрубевшие кончики пальцев давят, и он осторожно вставляет в меня два, неглубоко, не дальше второй фаланги. — Я мою тебя, маленькая бестолочь. — Дыханием заставляя шевелиться мои волосы, на одной только макушке всё ещё не вымокшие, и совершенно по-доброму. Поддевает с лёгкой тенью насмешки, но мне и в голову не приходит возмутиться. Слишком тепло. И от воды, и от чужих прикосновений. — Что, и внутри тоже? — посмеиваюсь, но выходит скорее сдавленно, нежели ехидно. Мне хочется просто закрыть глаза и перестать шевелиться. Раствориться в горячей воде и его не кажущихся уже привычно холодными руках. Проталкивает пальцы глубже и достаточно жёстко потирает гладкие горячие стенки. — Ты хочешь или нет? Прекрати ломаться, как Мериам. Конечно, я хочу! Но, услышав имя сестры, вздрагиваю от неожиданности, распахиваю глаза и выворачиваюсь из его объятий. С явной неохотой убирает кисти и откидывается на край этой странноватой ванны. Поворачиваюсь лицом, усаживаюсь на его бёдра и деловито складываю руки на груди. — С чего это ты вспомнил о Мериам? Пожимает плечами и трогает верхнюю — только сейчас замечаю, что треснувшую, — губу языком. Всем своим видом показывает, что это единственное, что его интересует. Даже любопытно становится, где его носило эти дни, кого он выслеживал и выследил ли? — Не знаю. На ум пришло. Не отрываясь от своего занятия, окидывает меня пристальным тяжёлым взглядом. Вот от него неизменно мурашки по спине. Множество. Не от возбуждения и даже не от страха. От ощущения, что он только что просверлил меня насквозь и теперь задумчиво копается в потрошках и располовиненных воспоминаниях и мыслях. — Я думаю о ней иногда, ну, знаешь… Как она там?.. — признаюсь и тут же убеждаю себя, что в этом нет ничего постыдного. Вспоминать кого-то. Беспокоиться о нём. Заботиться. — Хорошо, должно быть. Скоро отрастит брюхо и осчастливит супруга наследником. А после ещё двумя. Невольно дёргаюсь, вспоминая о её муже, и, почувствовав прикосновение пальцев к своему плечу, тут же сбрасываю их. Слишком живо в памяти встал образ человека, которого мне надлежало ублажать. Анджей же, должно быть, расценивает это по-своему: — Скучаешь по прошлой жизни? Отрицательно мотаю головой, и он вдруг ловко ловит меня за метнувшуюся в сторону вместе с движением шеи косу. Хватает за свободный, намокший, ставший похожим на кисточку кончик и, наматывая на руку, тащит на себя. Покорно придвигаюсь, жмусь и, поддавшись порыву, вдруг осторожно убираю волосы с его лица дрожащими пальцами, едва наполняя лёгкие поднимающимся паром вместо воздуха. Открывая шрам, что он так привык прятать за рваной, спадающей на щёку чёлкой. Не дышу даже, когда его трогаю. Не дышу, указательным пальцем прослеживая его от середины скулы и до уголка губ. Их много на его лице… Застарелых рубцов и ещё ярких, багровых царапин. Их много, повреждений и травм: сломанный не единожды нос, росчерк чьих-то ногтей, едва зацепивших скулу. Их много, но почему-то тот, что испортил его улыбку, волнует меня больше всего. Словно срабатывает какое-то чутьё. И плевать что уже пытался спрашивать. Может, расскажет в этот раз? — Расскажешь, как получил его? Усмехается и больно дёргает за волосы. — Тебе говорили, что нехорошо совать нос в чужое прошлое? Вместо ответа целую его. Целую медленно и сомкнув веки. Прижимаясь губами к обветренным, самую малость солоноватым его, и крохотную вечность жду, что отпихнёт. Не шевелится. Слабо улыбаюсь в его расслабленный рот, и второй раз всё уже совсем по-настоящему. С языком, протискивающимся сквозь неплотно сомкнутые зубы. С губами, что так сильно хотят ощутить ответ его губ. С ладонью, прижавшейся к его шее… Позволяет мне хозяйничать минуту или две. А после, с силой дёрнув, оттаскивает за волосы. Охаю, инстинктивно перехватываю его руку за запястье, пусть и понимаю, что моими силами этой хватки не разжать. Отпустит сам, когда захочет. Отпустит, а пока явно забавляется, с интересом наблюдая за моими попытками разжать хотя бы один палец. — Нет, не говорили. Это был не монстр, правда? Края раны слишком ровные. Человек? Кто-то значимый? — Не собираюсь сдаваться и, несмотря на то что удерживает мою голову за туго намотанную на кулак косу, тянусь к его лицу, почти уже было достигаю своей цели, как плотно прикрытая в ванную комнату дверь слетает с петель и с силой врезается в противоположную стену. Я так и подпрыгиваю на месте, разом забывая про все вопросы, а Анджей же бровью не ведёт, глядя на растрёпанную и злую, как фурия, ведьму. Её платье выглядит изрядно измятым, а кое-где на подоле и вовсе виднеются дыры. Аккуратные, с чёрной окантовкой и явно прожжённые искрами. Она мечется по всей комнате, стискивает кулаки и ни слова не говорит. Только температура подскакивает довольно резко. Становится жарко и тяжело дышать. Кажется, даже немного пахнет дымом. Боюсь пошевелиться и как можно незаметнее втягиваю голову в плечи, надеясь, что не напутал чего, разбирая её склянки… Анджей выдыхает, деланно закатывает глаза и, отпустив мои волосы, нашаривает уплывшую куда-то за спину мочалку, пихает её в мои руки. Послушно тянусь за бруском мыла и, взбив пену, принимаюсь старательно мылить его шею и плечи. Осторожно касаюсь подбородка, смываю потемневшие разводы у кромки волос чуть выше виска с максимально невинным видом. Ведьма всё никак не унимается. Минуты идут, а она замирает около оконца, лишь разбив наполненный какими-то шипящими штуками горшок. Или все четыре, если ориентироваться на звук. Что они шипящие — я понял, когда несколько не идеально ровных шариков, отскочив от пола, угодили прямиком в ощутимо нагревшуюся воду. Ожидал взрыва или чего-то подобного. Но, так полностью и не растворившись, эта штука тонет, и я с облегчением выдыхаю. Кошусь на Анджея и понимаю, что тот, напротив, веселится и изо всех сил пытается сдержать рвущийся наружу смешок. И замечаю не один я. — Смешно тебе? — сквозь зубы медленно цедит ведьма, даже не повернувшись, и я чувствую, как от напряжения сводит спину. — Вообще-то да, смешно. И ко всему прочему, если ты не заметила, мы тут заняты немного. Может, пока пожалуешься своему троллю? — Приподнимает бровь и хамовато усмехается с видом человека, которому терять в этой жизни уже нечего. Обхватив меня поперёк торса, тащит поближе, недвусмысленно намекая ведьме, чем именно мы «заняты». Протестующе пихаюсь, проливаю воду и в итоге всей этой возни оказываюсь прижат к нему совсем как было в самом начале: лопатками к широкой, то тут, то там отмеченной шрамами груди. Упираюсь ступнёй в противоположный борт ванны, пытаюсь выгнуться и высвободить руки, но только лишь проливаю всё больше воды. Воды, лужицы которой вдруг начинают с шипением испаряться с пола. Анджей негромко вздыхает и, я могу поклясться в этом, закатывает глаза: — Прекращай, Тая. Драматическую паузу мы уже выдержали. Что случилось? Медленно оборачивается и злобно зыркает через оголившееся из-за сползшей лямки плечо. Её глаза кажутся мутными сейчас, а ухмылка смахивает на оскал. Натянута как струна и, должно быть, с трудом сдерживает накатившее бешенство. — Ещё раз назовёшь меня так — до смерти зубы на ушах расти будут. Ты понял?! Тут же вскидываю ладони, словно извиняясь вместо него, и, кажется, это срабатывает. Ведьма чуть смягчается, глядя на моё перепуганное лицо, и тяжело выдыхает. Напряжение уходит из позы, она оборачивается и скрещивает руки на груди. Глядит прямо в упор и, наконец, сдаётся. Тут же, кажется, уменьшается в размерах, и её волосы утрачивают свой блеск, становятся тусклыми и безжизненными. — Он обманул меня. — О боги, и ты туда же. Столько воплей, искр и угроз из-за мужчины? — Нет, ты не… — Конечно, я не понимаю! Тебе двести, или триста, или… чёрт его знает сколько, а ты истеришь из-за интрижки? Ты сама-то помнишь имена всех тех, с кем спишь? — Дело не в этом, идиот! Влюблённости оставь своему мальчишке! Дело не в подростковых глупостях, а в одной магической вещице, которую он умыкнул у меня и отказывается возвращать! Взял с туалетного столика и сунул в карман, а после «не знаю», «не видел»! «Наша связь тяготит меня, Тайра, мы должны прекратить это»! Тьфу! — Так укради свою цацку назад. Обшарь его карманы с помощью магии и верни её. — Нельзя! Я сама защитила её от любых внешних воздействий! Анджей качает головой и со вздохом отпихивает меня в сторону. Выбирается из ванны и стаскивает одно из полотенец, висящих на ширме. Небрежно обматывает вокруг бёдер и так и стоит, нисколько не заботясь о том, что вообще-то мокрый. Ни гуляющие сквозняки, ни холод не способны потревожить его. Я же подтягиваю колени к груди и стараюсь стать поменьше. Незаметнее. Что-то подсказывает мне, что лучше не высовываться и уж тем более не открывать рот. Что у чистильщика, что у ведьмы слишком крутой норов для того, чтобы лезть под горячую руку. — Так это дело принципа или потеря этой цацки может ещё аукнуться? — Уже. — Голос ведьмы заметно глохнет. — Помимо прочих занятных свойств, эта, как ты выразился, «цацка» поддерживала мой морок. Теперь же для того, чтобы не состариться в считанные часы, мне приходится расходовать собственную магию. Понимаешь, о чём я? Кивает и пятернёй лохматит мокрые волосы. Становится куда серьёзней и даже хмурит брови. — И сколько у тебя есть? Прежде чем чары иссякнут. Передёргивает плечами и зябко ёжится. — Пара дней. Может, неделя. Не знаю. Зависит от того, буду ли я колдовать помимо этого. Ты хотя бы представляешь, сколько сил понадобится, чтобы слепить новую личину, скольких клиентов я потеряю? — А твой ухажёр знает, что упёр? Или его заворожило камушками на окантовке? Отмахивается и жестом призывает серую шаль, что я раньше никогда не видел. Кутается в неё и принимается мерить шагами ванную комнату. Всё ещё не понимаю, почему бы им не переместиться в гостиную и позволить мне ускользнуть в комнату. Вода стынет, и я беспокойно ёрзаю на месте, надеясь на то, что эти двое уберутся отсюда раньше, чем я отморожу задницу или подхвачу простуду. В разговор вмешиваться не рискую. Чем чёрт не шутит, не всегда стоит лезть в чужие дела. — К счастью, нет, иначе бы уже начал шантажировать меня или ещё что похуже. Боюсь, что как раз камушки его и не интересуют. Он взял её как сувенир. Подтверждение ещё одной победы. — Он вообще знает, что ты?.. — Ведьма? Конечно, нет! Я, может быть, и дура, но меры предосторожности соблюдаю! — Тогда, может, мне просто припугнуть его? Подкараулить и забрать амулет? — Если бы всё было так просто! Попробуй-ка подкрасться незаметно к сыну хозяина Торговой гильдии. В лучшем случае тебя больше никогда не пустят в Штормград. В худшем — в любой крупный город Северного королевства, а его папаша ещё и щедро отсыплет монет за твою голову. Наёмники тебе и шагу ступить не дадут, и про мальчишку можешь забыть. Тебя им не достать, а его прирежут, глазом не успеешь моргнуть. Испуганно икаю и втягиваю голову в плечи. Стараюсь стать ещё незаметнее, чем до этого. Отличные перспективы вырисовываются. Нечего сказать. Анджей запрокидывает голову, кривит и без того обезображенное шрамами лицо и явно пытается взять себя в руки. Закусывает губу. Один раз. Второй. — Ты не могла дать кому-нибудь попроще?! — всё-таки взрывается и переходит на повышенный тон. На меня последнее время шипел или и вовсе предпочитал ограничиться подзатыльником. Сейчас же выглядит как минимум взбудораженным. Раздражённым. — А я тебе о чём толкую?! Если бы всё было так легко! Скажу прямо: он начнёт подозревать, а то и вовсе додумается обратиться к кому, сведущему в магии. А как прикажешь залезть в карман к человеку, которого охраняют лучше, чем некоторых принцесс? Единственная страсть которого, как оказалось, портить высокородных девок. Миленькое такое хобби для благородного господина. Даже прислал мне приглашение на завтрашний приём, глумливый подлец! Можно подумать, я настолько себя не уважаю, чтобы явиться… — Погоди-погоди. — Поглаживает тёмный от начавшей пробиваться щетины подбородок и указательным пальцем постукивает себя по скуле. — Как ты сказала? Девки? А что, если пихнуть ему ту, что окрутит его, обчистит карманы, а после незамедлительно растворится? — Нельзя. У меня не хватит магии на смену лика, а амулет слишком важен, чтобы доверить его в чужие руки. Да и потом, ты всерьёз думаешь, что сможешь выдать деревенскую дурочку со следами навоза под ногтями за юную дебютантку? Да ещё и на которую он тут же клюнет? Нет, так это не работает, дорогой мой. Манеры, осанка… А танцы? Годы на тренировки уйдут! Он согласно кивает на каждое её слово и как-то нехорошо глядит в мою сторону. Оценивающе осматривает от макушки и до торчащих из-под воды острых коленок и щурится. Мне хочется скорчить гримасу в ответ и показать ему язык. Хочется огрызнуться и, гордо задрав нос, отвернуться. Предчувствие рёбра колючими мурашками сковывает. Крайне скверное. Не то потому, что уже знакомое, не то потому, что взгляд Анджея становится ласковым, почти поглаживающим. — Я же клюнул. *** Света вокруг слишком много. Помимо массивных, свисающих с потолка канделябров, на столах горят сотни, если не тысячи, свечей. Снующие туда-сюда по залу вышколенные лакеи, миллионы живых цветов в напольных вазах… Дом поистине огромный, занимающий целых три этажа и площадь, сравнимую, пожалуй, лишь с площадью летней резиденции моего отца. Должно быть, те, кто стоит во главе Торговой гильдии, действительно хорошо живут. Дом поистине огромный, и никакие раскиданные по окраинам лачуги или даже жилища зажиточных горожан не идут ни в какое сравнение с ним. Каждая из тяжёлых, прихваченных золочёной перевязью гардин стоит минимум как одно из некогда моих украшений, а то и больше. Стёкла в окнах, прозрачные как слеза, самого лучшего качества, а многочисленная, без сомнения серебряная посуда инкрустирована драгоценными камнями. И всё это вычурное великолепие заставляет меня чувствовать себя просто отвратительно. Словно оказавшимся во временной петле и вернувшимся на год или два назад. Выдыхаю и прикрываю глаза. Которые ещё и щиплет от плотного слоя чёрной туши и теней для век. От пудры хочется чихать, а корсет, чёртов тугой корсет из настоящего китового уса, медленно ломает мои рёбра. Впивается в кожу и мешает дышать. Потому что лицо мне вырисовывала ведьма, а вот одеваться помогал Анджей и, затягивая шнурки, дёрнул так, что у меня весь воздух из лёгких вышибло. Старательно игнорирую все неудобства и непринуждённо улыбаюсь всем тем, с кем меня знакомит ведьма. Поклон, застенчивая улыбка… Из сложностей, пожалуй, только руку, обслюнявленную прикосновением десятков губ, не выдирать. А уж к голодным взглядам мне не привыкать, пусть смотрят, пока не трогают. Равно как и к музыке, и тьме приглашённых. Страх быть разоблачённым сильнее даже отвращения, которое я испытывал, глядя на себя в зеркало. Глядя на разряженную, расфуфыренную куклу, в которую меня превратили посредством косметики и раскалённых стальных щипцов. Волосы завиты в крутые локоны и с помощью тысячи и одной заколки уложены в замысловатую, по последней моде причёску. Колье, обхватывающее шею, больше смахивает на ошейник, а не на украшение, а шёлковые перчатки, натянутые до локтей, мне запрещено снимать даже под страхом смерти. Чтобы никто не увидел обломанных ногтей и чёрных, намертво въевшихся в кожу пятен от реагентов. Платье, что выбрала для меня ведьма, светлое, оттенка слоновой кости, с самым что ни на есть скромным вырезом, открывающим только ямочку между ключицами. Чего-чего, а груди у меня взяться неоткуда, и поэтому на плечи наброшена меховая горжетка, чтобы скрыть это. Бельё под чёртовым платьем тоже женское, из тончайшего кружева и батиста. Туфли, хвала дьяволу, даже без намёка на каблук, иначе из просто высокой «барышни» я рисковал бы превратиться в гигантскую, возвышающуюся над всеми остальными девушками на добрых полголовы. — Вон он! У лестницы. — Пальцы Тайры больно вцепляются в мой локоть и дёргают поближе. Послушно смотрю в нужном направлении, но не могу понять, про кого именно из четырёх мужчин она говорит. — Тот, что в светлом сюртуке. Быстро киваю в ответ и, на секунду зажмурившись, отбрасываю всё лишнее. Раздражение, желание зубоскалить, и особенно тщательно абстрагируюсь от противной тянущей боли, что причиняет проклятый корсет. Надеюсь только не грохнуться в обморок. Или, напротив, следовало бы удачно грохнуться?.. Отвожу лопатки назад, подбородок выше… Ладонью, истинно девчачьим движением, прикасаюсь к своей шее. И совершенно иначе, совсем как раньше, принимаюсь рассматривать спину того самого, в светлом сюртуке. Какой-никакой разворот плеч; тонкие ухоженные пальцы, которыми он держит бокал; отливающие золотом волосы, перехваченные лентой, едва доходящие до плеч. Должно быть, и лицо у него тоже классически правильное. Прямой нос, голубые глаза… Вздрагиваю невольно, вспоминая ещё одного такого конфетного красавчика, что повстречался нам на пути в Камьен. Красавчика, которому таковым больше не быть уже никогда, благодаря Анджею и его клинку. Хочется хмыкнуть, но вовремя останавливаю себя. Приличные девушки так не делают. Приличные девушки вообще не делают большую часть того, что делаю я. — И как зовут твоего прекрасного принца? — любопытствую, поглядывая на ведьму, отмечая, что, несмотря на стремительно ускользающую магию, она выглядит великолепно, не изменяя себе, предпочитая зелёное и золотые украшения. Выглядит великолепно, но я откуда-то знаю, что если дело не выгорит сегодня — на следующий такой выход у неё попросту не останется сил. — Максвелл Дакларден. Из тех самых Дакларденов, чья фамилия знакома любому, кто хоть что-то смыслит в торговле. — В её голосе явственно проскальзывает горечь. Неужто она действительно может быть влюблена? Или что это тогда? Досада на собственную неосторожность? — Я не смыслю, — выходит резковато для томной барышни, но этот тип, кем бы он ни был, меня уже явственно раздражает. Красавчик, из тех, кому не отказывают. Красавчик, собирающий коллекцию памятных сувениров. — Что-то не нравится мне твой взгляд, княжна. Всё-таки отпускаю кривую усмешку и тут же прикрываю рот ладонью. — Так Анджей тебе рассказал, да? — Разумеется, должен же он был убедить меня в том, что ты справишься. — И как, вышло? — Неубедительно. В этот момент Дакларден оборачивается, тут же цепляется за яркое платье Тайры и, оглядев её с ног до головы, переключается на меня. Опускаю взгляд и заставляю себя покраснеть. Прячусь за ресницами и сжимаю ладонь своей якобы доброй тётушки, что решила в этом году вывести меня в местный свет. Представить обществу. Тётушке, которая вдруг становится куда увереннее и тянется к моему уху, чтобы шепнуть негромко: — А ты молодец, придерживаешься роли, даже румянец от смущения выступил. — Уверен, ты не захочешь знать, о чём я вспоминаю, чтобы он появился, — огрызаюсь с премилой застенчивой улыбкой и вдруг ощущаю себя почти что… дома. В своей стихии. Сколько раз мне приходилось дурачить отца и слуг? Сколько раз свадьба Мериам откладывалась из-за того, что прибывший свататься завидный жених решительно передумывал в последний момент? — Он явно заинтересовался. Поднимаю подбородок, встречаясь взглядом с, как я и думал, голубыми глазами мужчины. Салютует Тайре бокалом и лениво помахивает пальцами в воздухе. Ведьма отвечает тем же и улыбается в ответ. — И моя вещица при нём. Во внутреннем кармане лежит. Надо же, насколько собственные традиции чтит. Таскает безделушку с собой, пока не обзаведётся новой. — Откуда ты знаешь? — Чувствую её. А теперь пойдём, поздороваемся, я представлю тебя, а когда этот самовлюблённый индюк решит проехаться по мне ещё больше и поведёт тебя наверх, ты стащишь у него мой амулет и сбежишь. — Ну да, звучит несложно. Но почему ты так уверена, что он полезет под мою юбку? — О, ещё как. Ты только посмотри на его лицо, разве что слюна не капает. Ты новенькая здесь, ещё совсем юная и наивная. Идеальный трофей. — Ага, всё прекрасно, за исключением того, что он может нашарить мои яйца, пока я буду лазить по его карманам. Да и невинности во мне, мягко скажем, маловато. — Если ничего не выйдет, я тебе их оторву, — сладко обещает мне ведьма и ласково проводит по моей щеке, поправляя один из тяжёлых, обрамляющих лицо локонов. — Будь умницей, Йенна. — Ага. Всенепременно, бабушка. Тут же впивается ногтями в моё запястье и дарит одну из своих лучших улыбок. Я бы влюбился наверняка. Я бы влюбился, если бы был выращен мужчиной, а не вот этим вот. Я бы влюбился, если бы уже не был влюблён. — Давай, пойдём, — перехватывает увереннее мой локоть и ведёт в сторону истуканом застывшего лакея с тяжеленным подносом. Мне становится откровенно жаль беднягу, который после приёма наверняка не будет чувствовать собственных рук. Тайра уже было протягивает мне бокал с чем-то красноватым, как локтя касаются чужие пальцы. Ледянющие. Вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь через плечо. Дурнота комком к горлу. Дышать становится ещё тяжелее. На лбу, кажется, вот-вот выступит испарина, а макияж потечёт. Страх, который обуял меня, такой же холодный, как и прикосновение высшего вампира. — Демиан… — ведьма почти шипит и, кажется, выгибает спину, как разозлённая кошка, — ты не мог бы убрать руки и свалить? — Почему ты так неласкова со мной, дорогая? — Потому что ты мешаешь! Сгинь! Переругиваются даже не вполголоса, скорее на грани шёпота, с абсолютно нейтральными вежливыми лицами. И с первого взгляда заметно, что их вражда застарелая, уже покрывшаяся пылью и плотным слоем копоти. Просто потому, что заведено так, а не иначе. Вампир при свете свечей почти ничем не отличается от продолжающих прибывать гостей. Разве что только бледноват, но кто сейчас не стремится к модной, уходящей в синеву белизне кожи? Разве что Анджей, которому абсолютно плевать на великосветские изыски. — Только если твоя очаровательная спутница подарит мне первый танец. Ну или мы можем поскандалить немного. Что скажешь? Оживим этот скучный вечер? Улыбаюсь ему абсолютно зверски, так, что скулы судорогой подводит, и, прежде чем ведьма успеет затеять самую настоящую склоку, вкладываю свои пальцы в протянутую ладонь. Не сожрёт же он меня прямо посреди залы на глазах у всех? Я надеюсь, что не сожрёт. — Умница, — натурально мурлыкает и ведёт меня за собой. Тайра остаётся около лакея и, прищурившись, ни единого движения вампира из виду не упуская, медленно отпивает из своего бокала. Мне даже становится интересно, если он всё-таки решил сожрать меня прямо здесь, ведьма успеет сделать хоть что-нибудь? Надеюсь на то, что этот вопрос так и останется невыясненным. Каждый шаг вдруг начинает отдаваться в ступнях. Грёбаные бабские туфли. Терплю и продолжаю удерживать лёгкую полуулыбку на лице. Пристраивает узкую ладонь на моём поясе и ведёт ей чуть вверх, кончиками пальцев прощупывая медленно отпечатывающуюся на моей коже корсажную кость. Но, вопреки ожиданиям, становится даже немного лучше. Его леденящие прикосновения забирают боль, и терпеть это пыточное устройство, предназначенное для куда более изящных, чем я, особ, становится легче. — Спасибо, — решаю поблагодарить всё-таки и послушно подстраиваюсь под ритм играющей музыки. Ничего сложного, несмотря на отсутствие практики. Скучное, давно до автоматизма выверенное «раз-два-три» не доставляет мне новых проблем. Кружиться с ним удивительно легко, и я почти не замечаю, как он вытягивает меня в центр залы. — За что же, милашка? — глумится и, улучив момент, подмигивает готовой прожечь его взглядом насквозь ведьме. — От тебя пахнет не в пример лучше, чем в прошлый раз. Разумеется, он сразу же узнал меня. Я ни единой секунды не сомневался в этом. Вампира, словно ищейка улавливающего запахи и, возможно, даже нечто большее, тряпками не проведёшь. — Приму это за комплимент. Кивает и явно заигрывает со мной. И вовсе не из-за вспыхнувшей жгучей симпатии, нет. Заигрывает со мной просто потому, что уже и не помнит, когда разговаривал с кем-то иначе. Без ужимок и небрежного флирта. — От тебя пахнет, — делает вид, что задумался, и касается языком на глазах удлинившегося зуба, — кровью. Духами тоже, но… — Туфли узкие, — поясняю, и Демиан сжимает руки куда сильнее. Пальцы, расслабленно лежащие на его ладони, кажется, угодили в тиски и вот-вот хрустнут. Звонко, один за другим или все разом. Продолжаю держать лицо, хотя в глазах на секунду темнеет от слишком стремительного поворота. — А наш общий друг… — Заминка затягивается, пока он решает, стоит ли произносить имя. — Тоже здесь? Отрицательно качаю головой, не рискнув обманывать его. В конце концов, чтобы свернуть мне шею, ему потребуются доли секунды, и вряд ли меня утешит то, что после чистильщик снесёт ему голову. Может быть. — Значит, только ты и ведьма? — Не дожидаясь подтверждения, продолжает и ловко уводит меня в сторону, буквально за секунду до столкновения с менее расторопной красоткой в розовом кринолине. Расходимся в сантиметрах друг от друга, прошелестев юбками. — Значит, у тебя дело к кому-то из гостей? Или, возможно, хозяину дома? — А тебе что до моих дел? Удовлетворённо кивает, будто бы я только что выложил ему всё подчистую, и становится скучающим. У него, оказывается, удивительно живая мимика для наполненного тёмной силой мертвеца. — Абсолютное ничего. Но я мог бы намекнуть кое-кому, что трусики тебе отчаянно жмут, а грудь такая плоская вовсе не потому, что не повезло. Что тогда будешь делать? — А что будешь делать ты, если я или твоя подруга Тайра во всеуслышание объявит, что появляешься ты только ночью вовсе не потому, что бережёшь бледность кожи? Никогда бы не подумал, что вампиры вращаются в высших кругах. — О, малыш, они бы не вращались, если бы вопили так же громко, как ты. — Я ещё и не так могу завопить… А вздумаешь сожрать меня — Анджей придёт за тобой исключительно потому, что ведьма не получит то, ради чего напялила на меня все эти тряпки. Его взгляд из холодно-любопытного становится вдруг ласковым и теплеет на пару градусов. Перестаёт медленно расплющивать мои пальцы и даже забирает противную ноющую боль, опоясавшую рёбра. — Дрожишь, так часто дышишь… — Касается моей щеки своей ледяной ладонью, и это напоминает мне то, как Анджей порой делает, пытаясь немного погреться. Урвать частицу человеческого тепла, и кажется, его глаза, абсолютно точно только что изменившие цвет, грустнеют. Вспоминаю, что и у ведьмы порой нет-нет да проскочит нечто такое во взгляде, и на одну, всего на одну секунду я перестаю бояться его и испытываю что-то сродни жалости. Монстры, оказывается, тоже чувствуют. Сожаление. Тоску. Копившуюся веками грусть? Монстры — да, а ОН, выходит, нет? Чушь. Не может быть. — И что же это значит? — Что тебе страшно, глупый. Но, даже покрываясь мурашками, дерзишь, — проговаривает со странным удовлетворением в голосе и, замедлившись, подносит мою руку к своим губам. Чуть склонившись, целует костяшки пальцев и, вдруг подмигнув, с силой отпихивает меня в сторону, в чужие, горячие, по сравнению с его собственными, руки. Тут же обхватывает за талию высокую, почти такую же, как и я, блондинку из только что разбитой им пары и, закружив, уводит в другую часть зала. Я же инстинктивно цепляюсь за плечо, которое только что чуть не оставило внушительный синяк на моём лбу. Вскидываю голову, готовый иметь дело со следующим малоприятным типом, и замираю. Встречаюсь взглядом с голубыми, в удивлении расширившимися глазами того самого Максвелла Даклардена. Он, кажется, вот-вот засветится, не веря своей удаче, а я мысленно благодарю вампира, который столь ловко решил одну из моих проблем. По крайней мере, теперь мне не придётся ломать голову, как бы оказаться как можно ближе к хозяину дома. — Мне так жаль, господин. Прошу, простите, это вышло… Прерывает мои излияния и отвешивает лёгкий поклон. Замираем прямо среди десятков кружащихся пар. — Нас, кажется, не представили друг другу. Прекрасная незнакомка может называть меня Максвеллом. В столь любимых Мериам романах моё сердце всенепременно пропустило бы удар и я как подкошенный рухнул бы к его ногам, готовый отдаться прямо здесь, в бальной зале. Готовый тут же выйти замуж и обзавестись многочисленным потомством. В реальности же мне хочется как можно быстрее прекратить это знакомство. Сделать всё, что от меня требуется, и с наслаждением сжечь это узкое платье. И в случае успеха Тайра, без сомнения, простит мне это. — Йенна. — Наверное, как и в первый раз, стоило бы трижды подумать, прежде чем произносить своё настоящее имя, но проклятый корсет слишком сильно давит, а после трёх минут вальса мои ступни пылают, словно охваченные адским пламенем. А он глядит так, что оторопь берёт. Глядит так, словно потрясён до глубины души. Демонстративно укладывает ладонь на мой пояс, проходится второй кистью по запястью и сплетает мои пальцы со своими, вместо того чтобы, как подобает этикету, просто коснуться кончиков. Сжимает. Мой отец наверняка был бы шокирован подобной распущенностью. Мой отец наверняка умер бы на месте, если бы знал, что вертихвостка, которая дурит головы прибывшим издалека гостям, — его собственный сын. Максвелл танцует неплохо и достаточно уверенно ведёт, но однозначно проигрывает в сравнении с нечеловечески ловким вампиром. Отвожу взгляд в сторону, стараюсь смотреть на мраморный пол, мысленно считаю про себя, разыгрывая смущение. Он же, напротив, пристально разглядывает моё лицо. Тик-так, пора поиграть. И насколько проще бы всё было, заинтересуй он меня! Но никакой симпатии даже и в помине нет, а вместо точёных черт его лица я хочу видеть другие. Другие, перечёркнутые шрамами. Шрамами, о которых он когда-нибудь обязательно расскажет мне. — Почему мы никогда не встречались раньше? Его широкая ладонь на моей пояснице ощущается теплом даже через платье и плотный корсет. Легонько давит, заставляя меня прогнуться и оказаться ещё чуть ближе. — Потому что я впервые в Штормграде, господин, — отвечаю полушёпотом, смущением маскируя свой настоящий голос. Ни единой промашки быть не должно. Нельзя. — О, церемониалы здесь ни к чему. Просто по имени, ладно? Вскидываю подбородок, смело встречаю его взгляд и, будучи приятно «поощрённой», счастливо улыбаюсь. Музыка затихает на несколько мгновений, но он, несмотря на это, не спешит раскланяться. Ну конечно же. Следующий танец тоже присваивает себе. — Как пожелаете, Максвелл. — Я так понимаю, Тайра приходится тебе родственницей? Киваю и едва сдерживаю ехидный смешок. Надеюсь, что ведьма нас сейчас слышит. — Вы совершенно правы. Младшей сестрой моей матери. Матушка решила, будто бы мне пора замуж, и тётя… Ох, боже, простите! Я несу глупости! Всё дело в том, что ваши глаза… — Сглатываю, прикусываю губу, взглядом куда угодно, только не на его лицо. Взглядом куда угодно, чтобы запутать его и унять накатившее раздражение, что заставляет меня зло щуриться и поджимать губы. — Что же с ними? — понижая голос до доверительного шёпота, спрашивает, и мне хочется стащить перчатку и, как следует сжав кулак, съездить по его самодовольной морде. Ну уж нет, в этот раз поимеют тебя, Максвелл. — Путают меня, — отвечаю, подстроившись под его голос, и, справившись со вспышкой самой настоящей злобы, даже привстаю на носки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Вот как. — Лучится самодовольством. — Тогда, быть может, прекрасной незнакомке стоит смотреть на мои губы? На то, чтобы покраснеть до самых ушей и, закусив губу, отвернуться, уходит весь мой притворческий талант. С каждым шагом взвыть хочется всё больше, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сжать его ладонь изо всех сил. Только не от наплыва романтических чувств, а от режущей боли. Решаю, что первыми спалю туфли. — Ты веришь в судьбу, Йенна? — Я верю в любовь с первого взгляда. — Ход смелый, но мне уже не терпится избавиться от него. Его зрачки расширяются, пальцы больно давят на и без того превративший мои бока в месиво корсет, и, кажется, уже выпитое кружит его голову. — Я тоже верю, — доверительно сообщает, почти что коснувшись своим носом моего и наконец-то, не прекращая кружиться в танце, ведёт меня к подножью дальней, явно предназначенной для слуг лестницы. — И мне безумно хочется узнать тебя получше. Давай ненадолго сбежим отсюда? Киваю и едва сдерживаю слёзы, спешно перепрыгивая через ступеньки, вслед за ним поднимаюсь на второй этаж. Оборачиваюсь, гляжу вниз, но приметной рыжей гривы взглядом не нахожу. Мысленно машу на это рукой, решая, что всё и так складывается наилучшим образом, и с любопытством осматриваюсь. Этаж кажется пустующим, занятый только широким коридором и рядом многочисленных дверей. Запертых или нет — не знаю. Воровато оглядываясь через плечо, он заводит меня в, должно быть, принадлежащий его отцу кабинет и осторожно, чтобы ручка не щёлкнула, прикрывает за собой дверь. Ни одна из масляных ламп не погашена, а двери, ведущие на просторный балкон, распахнуты. Пахнет ночной свежестью, прибоем и, должно быть, растущими в саду под окнами кустами роз. Мне когда-то дарили розы. По одной, охапками и корзинами. Мне дарили розы часто сменяющиеся садовники и слуги по поручению своих влиятельных господ. А мужчина, ради которого я отказался от всех остальных, щедро дарит мне одни лишь подзатыльники. Есть в этом своя ирония. Улыбаюсь своим мыслям и кончиками пальцев провожу по спинке обитого бархатом дивана, даже сквозь перчатки ощущая мягкость материала. Мой прекрасный рыцарь на сегодняшний вечер уже ловко наполняет бокалы из пузатой, на маленьком столике стоявшей бутыли. Наполняет чем-то тёмно-бордовым и сладко пахнущим побродившим виноградом. Едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Ну конечно, старо как мир. Давай, рыцарь, напои меня, а после возьми прямо здесь, на этом самом диване. Непременно задрав юбки выше головы и нашёптывая всякие избитые гадости. А после сопроводи вниз, вручи прямо в руки заботливой тётушке и победоносно улыбнись, спрятав в карман моё ожерелье или подвязку от чулок. Очередной трофей. Так, ты думаешь, всё будет, Максвелл Дакларден? Безумно хочется схватить его за жабо на рубашке и спросить об этом вслух. Безумно хочется опрокинуть протянутый бокал на его светлые штаны и спросить, каково оно? Каково унижение на вкус? Вместо этого послушно отпиваю из бокала и поспешно отставляю его в сторону, на полированный дорогущий письменный стол. — Ужасно жарко, а перчатки такие узкие… — Касаюсь кончиком указательного пальца банта на горжетке, затянутого на крепкий узел. — Вы не поможете мне? С готовностью кивает и, подойдя вплотную, берётся за ленты. — Мне кажется или ты дрожишь? Обхватывает ладонью моё лицо, поглаживает щёку и осторожно отводит в сторону локон, зацепившийся за мой усыпанный каменьями ошейник. Подставляюсь под прикосновение, сомкнув веки, и тяжело сглатываю. — Совсем немного, господин… — Опять «господин»? Я же просил. — Простите, — лепечу, всё ещё не открывая глаза, и он, понимая, что момент наступил выгодный, касается большим пальцем моих влажных от вина губ. — Ты очень красивая, — шепчет, пристраивая на моё плечо вторую широкую ладонь, и сжимает его. — Необычная. И твой голос словно… Мне кажется, со мной такого никогда ещё не было. В этом ты, пожалуй, прав. Такого, как я, с тобой ещё точно не было. Вдруг вздрагивает, порывисто хватает мою ладонь и прижимает к своей груди: — Так сильно бьётся, чувствуешь? Киваю, не отнимая пальцев, даже когда он осторожно обнимает меня, прижимая грудью к своей груди. Отчасти потому, что так он не почувствует то, что я, собственно, плоский как доска, отчасти потому, что внутренний карман — вот он. Пять сантиметров вправо — и можно будет забраться. Но его сердце взаправду стучит слишком быстро, то и дело сбиваясь с ритма и тут же принимаясь усиленно толкаться прямо в мою ладонь. И насколько же горячий. Живой. Настоящий. С тоской понимаю, что мне всё-таки недостаёт этого. Простого тепла. Поддаюсь очарованию момента и послушно размыкаю губы, когда он тянется за поцелуем. Его сердце в этот момент в самом деле едва не выпрыгивает из крепкой костяной клетки, а дыхание становится сбивчивым и шумным. Касается осторожно, словно опасаясь спугнуть, целует бережно и сухо, не пытаясь вылизать мой рот или укусить. Целует едва ощутимо и конвульсивно стискивает моё плечо пальцами так, что, наверное, останутся синяки. Я же не чувствую абсолютно ничего. Пустое, терпеливое и безликое ничего. Холод. Склоняет ещё ниже, лбом прижимается к основанию моей шеи, жарко дышит в плечо и просто удерживает на одном месте. — Нет. — Твою мать, только не это! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Я так не хочу. Не с тобой. Желание выругаться и двинуть ему в челюсть столь сильно, что приходится стиснуть кулаки и как следует сжать зубы. Кажется, даже слышен скрип. Продолжаю молчать и жмурюсь изо всех сил. Так, чтобы до боли и красных кругов под веками. Так, чтобы выступили слёзы. — Я вам не нравлюсь? — давлю из себя, нарочито сбиваюсь добрых три раза и собираюсь было разрыдаться, но вовремя вспоминаю про слой краски на лице. — Максвелл? — зову его и впиваюсь пальцами в лацкан кафтана. Едва ощутимо тяну на себя, и он тут же отрицательно мотает головой, продолжая прятать лицо. — Нет, конечно же, нет, — выходит достаточно приглушённо, вибрацией по разогретой его дыханием коже. — Напротив. Мне кажется, всё это время я ждал именно тебя. Отстраняется наконец, продолжая придерживать меня за плечи, заглянув в лицо, вдруг робко улыбается и, проведя ладонями по моим предплечьям, берёт за руки. Чуть сжимает их в своих ладонях и, подведя к дивану, усаживает на него. Внутренний голос вопит не переставая. Я бы дёргался куда меньше, если бы он с ходу попытался завалить меня на пол и стянуть платье. — Давай поговорим? — Кажется, он растерян до ужаса и никак не может собраться с мыслями. — Расскажи мне о себе? О месте, в котором ты выросла? О своих родных? Просто расскажи мне всё. — Всё? — переспрашиваю эхом. — Вечера не хватит, господин. На перечисление одних только тех, с кем я успел переспать за последние пару лет, уйдёт добрых несколько часов. На перечисление всех тех, о ком я вспомню, разумеется. Тут же отрицательно мотает головой и сжимает мои ладони в своих. Согревает их, и на какое-то время я умудряюсь забыть про проклятый корсет и то, что моя спина и бока сейчас наверняка похожи на кожу заключённых, подвергшихся пыткам. Кое-кто будет должен мне за это. Кое-кто не расплатится за целую ночь. — Это не важно! Я… Я поговорю с твоей тётей, я… — Вскакивает на ноги и, схватив свой бокал, осушает его залпом. Лохматит волосы, портя свою причёску, и мечется по кабинету. Начинаю грешить уже на то, что ведьма решила подстраховаться приворотом и переборщила с магией. Он мечется, как какой-то подросток, и я всё больше и больше убеждаюсь, что крупно влип. Начинаю подумывать даже, что это не тот Максвелл Дакларден, о котором с такой злобой рассказывала ведьма. Подумываю уже встать и остановить эти бесполезные метания, как перед глазами начинает темнеть. Тяжело опускаюсь назад, на бархатное сидение, и пытаюсь продышаться. Голова кружится, а с каждым вдохом становится только хуже. Слабость одолевает. Кривлюсь уже без утайки, пытаюсь уцепиться за платье и немного оттянуть его вместе с корсажем, но, разумеется, сидит настолько плотно, что перчатки только по ткани скользят. Не зацепиться. — Йенна? — Дакларден замечает это и тут же оказывается рядом. Присаживается рядом на корточки и касается моих коленей. — Всё в порядке? — Да, — цежу через силу и пытаюсь бороться с тошнотой. Весьма смутно понимаю, о чём болтаю, и совершенно не в состоянии выбирать выражения. — Должно быть, это всё проклятый корсет. Чертовски сложно обходиться без воздуха. Кажется, он опешил. Кажется, мне абсолютно наплевать на это. Глядишь, перестанет петь про вспыхнувшие чувства, если поймёт, какая хабалка скрывается под ликом краснеющей почти княжны. — Может, я могу помочь тебе? Ослабить немного?.. Тут же протестующе мотаю головой: — Нет, я в порядке. Буду через секунду. Мне просто нужно подышать немного. Кивает и, вскочив на ноги, протягивает мне руку. Ведёт на балкон и придерживает за локоть, останавливаясь рядом с широким парапетом. Опираюсь на него и, низко склонив голову, смотрю в сторону, чтобы он не видел моего распахнутого рта и слезящихся глаз. — Лучше? Киваю, хотя становится не лучше. Только хуже. Кажется, помимо привычных знакомых запахов в воздухе витает ещё что-то. Что-то едкое, отдающее горькой травой или, скорее, смесью для ритуального окуривания. Киваю, несмотря на то, что ко всему прочему прибавляются ещё и галлюцинации. Мне кажется, что густая тень прямо за раскрытой дверью принимает очертания высокой, запахнутой в плащ фигуры. Фигуры, что скрывает своё лицо под свободным капюшоном и, затаившись, чего-то ждёт. И я даже решаю уже, что во всём виновато моё подсознание, но, когда тень вдруг бесшумно отделяется от стены и шагает на свет, понимаю, что никакие это не игры разума. Понимаю, что это вовсе не тот, кто мог бы оказаться здесь для того, чтобы присмотреть за мной. Плащ тёмно-серый, зловещий. Абсолютно точно материальный. Стучат каблуки дорожных сапог, мелькает блестящая новенькая шпора… Медленно оседаю прямо на холодный каменный пол и замечаю воткнутую меж столбиков парапета тонкую палочку. Едва уловимо чадит, почти без дыма. Дакларден тут же присаживается рядом, по спине гладит, отводит волосы от лица, говорит что-то, но слышу его смутно, словно через толщу воды. Не разбираю слов. Упускаю тот момент, когда его руки внезапно исчезают, и нахожу в себе силы повернуться к дверному проёму лицом. Фигуры абсолютно точно две. Светлая, принадлежащая Максвеллу, а вторая — обхватившему его поперёк горла, кажущемуся абсолютно чёрным силуэту. Ловко подталкивает свою жертву к парапету и хорошенько прикладывает лбом о каменные перила. Тут же, обмякшего и неподвижного, осторожно опускает на пол. И ни единого звука больше. Только шорохи. Плаща, листвы, разыгравшегося ветра. Понимаю, что мне не хватает сил и воздуха даже на крик. Парализует. Ужасом, слабостью, болью в лёгких. Неужели наёмный убийца?.. А если и так, то насколько отчаянным надо быть, чтобы забраться в дом, в котором больше ста человек? Присаживается на корточки рядом с лежащим лицом вниз, буквально пару минут назад обхаживающим меня мужчиной. Быстро обшаривает его карманы и то, что находит в них, прячет куда-то под свой плащ. Пытаюсь выдавить из себя хотя бы звук, но выходит только бесполезно разжать зубы. Фигура оборачивается ко мне, и кажется, что сама тьма глядит из-под капюшона. Абсолютная чернота. Пытаюсь отодвинуться, и ничего не выходит. Ни-че-го. Только ломаю ногти, пытаясь зацепиться за узкий просвет между каменными плитами. Абсолютно беспомощен. Надеюсь на то, что он примет меня за бесполезную разряженную куклу, одну из многих поклонниц Дарклардена и его состояния, и просто перешагнёт. Пройдёт мимо. Надеюсь, что он сгинет в ночной тьме так же резко, как и появился. Надеюсь, и все мои надежды осыпаются в прах, потому что вместо того, чтобы перемахнуть через балкон и исчезнуть, он придвигается ближе, с секунду рассматривает и, грубо дёрнув за руку, затаскивает на своё плечо, затем осторожно, чтобы не наделать шума, выпрямляется. Придерживает меня, обхватив поперёк бёдер. Не выходит даже поднять голову, не то что начать его молотить. Всё хуже и хуже… Всё больше и больше кружится… Кругами, пятнами, разноцветными вспышками. Темнота накрывает как раз в тот момент, когда он, примериваясь, готовится спрыгнуть вниз.