Before the Dawn

      Деревья редкие, дохлые совсем, заметно, что старые. Уцелели лишь те, что корнями уходят глубоко в землю, но и они медленно загибаются, не в силах бороться с отравляющими газами. Кругом всё затянуто тонкой зеленоватой плёнкой и оттенками серого. От тумана до скользкой глиняной почвы, что противно чавкает под подошвами сапог. От тумана, что над могильником стоит и не похож на другие. Не клубится, не поднимается от затопленной стоячей водой земли, не растворяется даже под прямыми лучами жаркого летнего солнца. Настолько густой, что кажется разбавленным молоком. От тумана, что просто слоем, саваном, укрывающим то тут, то там показывающихся из воды мертвецов, застыл. Ядовитый настолько, что гибнет мелкое зверьё. Только желтоватая трава всё ещё растёт по краям обширного, возникшего словно из ниоткуда мелкого болота. Возникшего словно из ниоткуда на месте старого, никуда не девшегося с нашествием вод кладбища и поднявшего из земли рассохшиеся, изломанные гробы. Расколотые, слабые… больше не сдерживающие мертвецов. И тех, чей сухой остов вытащили голодные полуволки, и тех, что смогли выбраться сами. Распахнуть крышки, да так и увязнуть, уходя где по щиколотку, а где и до середины. Таких, всё ещё медленно крутящих головами по сторонам, протягивающих сухие страшные руки, Анджей просто по дуге обходит. Держится поодаль, не желая пачкаться заранее. Работа ещё только предстоит. Работа, на которую он отправился без тяжёлого двуручного меча и даже обычного не прихватил. Заказ вполне ему по плечу и так — с кинжалом, что всё ещё в ножнах, прицепленных к поясу. С кинжалом, лезвие которого не придётся так долго и мучительно очищать. От ряски, густой тины, остатков чужой запёкшейся крови и кишок вирма, личинки которого ему было поручено добыть. И от одной только мысли кривится — и вовсе не потому, что у него какие-то проблемы именно с вирмами. И от одной только мысли кривится, зная, что убьёт на всё это склизкое дерьмо целый день, а после будет ещё отмываться столько же. И далеко не факт, что получится сразу же отбить запах. Запах разложения и болотных миазмов. Осторожно ступает на кажущуюся крепкой сухую кочку и осматривается, надеясь не соскользнуть. Головой по сторонам вертит, заворачивая рукава слишком жаркой для лета куртки, и находит взглядом только ещё пару угодивших в природную ловушку мертвецов, что бестолково крутятся на месте, медленно, просто чудовищно медленно, по паре сантиметров в месяц, уходя под воду. Комарьё, что тучами вьётся над водами, не в счёт. Куда охотнее доедает то, что осталось от плоти на белеющих черепах, чем бросается на чистильщика, который, по сути, куда более живой. Но крылатая нечисть будто не замечает его, носится туда-сюда, противно пищит — и только. Будто бы знает, что передохнет к чертям вся до единого, и поэтому не суётся. Анджей замирает на какое-то время, вслушивается, но ничего, кроме ветра, которому никак сюда, в низины, не пробиться, не слышит. Выдыхает, запихивает раздражение куда поглубже и медленно продирается вперёд, к центру могильника. Уж там-то ему точно повезёт. Если никакая тварь не схватит за ногу и не стащит сапог. Или его самого не стащит во всё это жидкое дерьмо, кишащее жирными, обожравшимися мёртвой кровью пиявками. Наполняет лёгкие по новой, радуясь тому, что брезгливость — это больше не про него, и, поправив лямку переброшенной через плечо огнеупорной плотной сумки, которую даже клинком не пробить, переступает на клочок земли побольше. Самую малость чувствует себя идиотом, но это уже не особо беспокоит. Продирается вперёд, обходит ещё с десяток чахлых немёртвых статуй, скрипящих поросшими мхом позвонками, и, наконец, выбирается на пригорок. На место, где ещё виднеются крыши склепов, а на самой верхушке и вовсе можно разглядеть надписи на покосившихся плитах. Вот уж чьим хозяевам повезло — знай себе спят, а не бродят по округе, теряя обувь и фаланги пальцев ног и рук. Пальцев, что, отлежавшись под слоем торфа, вполне могут стать ценны для какой-нибудь ведьмы или алхимика. И упаси боги монстролову оказаться поблизости и приложиться головой так сильно, чтобы согласиться на такой заказ. И упаси боги ему задержаться в Аргентэйне ещё на неделю. Суета и люди, которых вокруг него никогда не бывает слишком много, с ума сводят. Люди, что снуют туда-сюда, толкаются, лезут в его дела, касаются и то и дело пытаются забраться в карман или умыкнуть сумку, в которой редко водится что ценное. Люди, особо ушлые из которых пару раз пытались даже стянуть его меч. Пытались развернуть, чтобы прикинуть ценность, свёрток, что он оставил в доме своего нанимателя, и, коснувшись взглядом не отражающей свет чёрной стали, тут же в ужасе отдёргивали пальцы. Анджея это даже бесило раньше. Теперь забавляет — и только. Теперь он просто ждёт, что случится со следующим любопытным и насколько перекосит его лицо. Есть вещи, которые не удастся ни продать, ни стянуть. Из-за которых порой лучше позволить отрубить себе руку, но не коснуться. Которые сами выбирают хозяев и руки, в которых оказаться. А ещё некоторые из них не любят надолго оставаться одни, и потому стоит пошевелиться и выбраться из этой ямы, смердящей не то застоявшейся водой, что стала похожа на бульон, настоянный на протухшем мясе, не то просто этим самым мясом. Невелика разница. Чистильщик поднимается на самую высокую точку и высматривает самое тёмное и мрачное место в округе. Ищет взглядом самую глубокую, заполненную водой яму и, покрутив головой, повернувшись в сторону далёкого, средь гор выросшего Камьена, натыкается на сваленные друг на друга крышки гробов, обломки плит и даже на пару небрежно уложенных поверх всего этого мусора брёвен. Кажется, вот оно — нашёл наконец-таки. Кажется, успеет вернуться до темноты, а если не изгваздается по самую макушку, то и из царства роскоши и серебра свалит ещё до полуночи. Уже и не припомнит момента, когда на тракте ночевать стало привычнее, чем на скрипучей кровати в любой из таверн. И когда волки и нежить, лезущая со всех сторон, начали раздражать меньше, чем человеческие голоса. Громкие, такие разные, высокие и низкие, порой визгливые, а иногда, напротив, сухие и с хрипотцой. Такие разные, но для слуха того, кто всё больше предпочитает поля и буреломы, — единой раздражающей волной. Поля, буреломы, затерянные и наполовину вросшие в чащу деревушки, где о монетах и не слышали и, как и раньше, до принятия единой валюты, просто обмениваются между собой. Дичью, пушниной, молоком или домашней скотиной. В особо запущенных случаях — жёнами или рабочей силой, которой может оказаться и тесть, и брат, и престарелый дед, что возьмётся за мотыгу и с ней же и рухнет на исходе дня. Спускается вниз, придерживаясь солнечной стороны холма. Вытягивает кинжал из ножен, надеясь, что гигантский червь, который свил здесь гнездо и неспешно поглощает законсервировавшиеся, слабо барахтающиеся трупы, не окажется размером с быка, а то и с полдома. Надеется, что вирм не из молодых и давно не ловок. Надеется, что алхимик, заказавший личинки этой гадины, не ошибся и именно сейчас у этих редко живущих по одиночке тварей закончился брачный сезон. И самого монстролова не уговорят вместе с курткой и парой недешёвых сапог. Знает, что даже если проглотят, то назад выберется, но совершенно не хочет проверять. Никакой практики — подобное он точно не желает пробовать, да и ожоги от желудочного сока вряд ли украсят и без того шрамами обезображенное лицо. Ожоги не украсят… Ленты уже тоже. Только неровная, по подбородок длиной, отсечённая наискось лезвием чёлка, что прикрывает правую сторону лица. Только она, что служит занавесью и чтобы не совались всякие, чтобы самых впечатлительных из этих «всяких» не пугать. Но, на счастье монстролова, людей кругом нет, а значит, можно не беспокоиться и о выражении вечно угрюмого лица. Спускается осторожно, медлит, не желая раньше времени лезть в мутную воду, и пытается так понять, на месте ли самка или эту чешуйчатую тварь ещё придётся подождать. Самца, что должен быть меньше и ловчее, не видно около гнезда тоже, и Анджей решает забраться в один из склепов и глянуть, что осталось там. Не от покойников, а от их вещей или украшений. От их прежних статусов и положений. Всего уцелели несколько каменных великанов, что наверняка ещё и наполовину ушли под холм. Всего три, а у двоих не оказывается дверей. Створки словно срезало вместе с петлями, а не ветрами или чёрт знает ещё какой напастью сломало. Неужто мародёры так далеко пробрались? Надо же, среди этого отребья и довольно отчаянные, оказывается, есть. Анджею по большому счёту плевать, кто и когда разграбил уцелевшие захоронения. Он и сам собирался не на резьбу глазеть, но срез действительно интересный. Чем же так вышло, да ещё и по цельному камню?.. Пока изучает и пальцами проводит по плите, нарочито не глядит влево. Расслабленно держится и даже не думает тянуться к ножнам, заприметив движение краем глаза. Надо же… Место гиблое, тленом за несколько сотен метров смердит, и неудивительно, что среди всей этой мертвечины, среди тех, кто был упокоен и по новой поднят, он не заметил. Сразу не разглядел. Не почуял и не услышал. Живых. Но тем интереснее сейчас. Тем интереснее ждать, пока тот, что смелее, подберётся ближе, и, пустив его за спину, резко отступить, не позволив всадить в себя нож. Не позволив оцарапать, потому что вокруг всё отравлено настолько, что даже все растения передохли. Потому что ему не хочется тратить своё время на то, чтобы заниматься гноящимися ранами. Отступает, разворачивается боком, блокирует выпадом не лезвие, но держащую его слабую дрожащую руку, а после, двинув в челюсть даже не в треть силы, перехватывает за распахнутую жилетку и рывком притягивает к себе. Руку столь щуплого подростка, что мужчиной назвать не повернулся бы язык. Да и плевать, как его называть. Неважно, шёл ли тот за ним следом или забрался на холм первым. Анджею плевать даже на то, что его пытались зарезать. Убивать сопляка он не собирается. Для чего, если ни одного из червей рядом нет? Окидывает ещё одним взглядом и отталкивает от себя. Отпихивает как псину, что вьётся и путается под ногами, и тут же предупреждающе наступает на упавший нож. Чёрный, кривой и наверняка даже не заточенный как следует. Выдыхает и, поддавшись порыву жалости, всё-таки подаёт голос первым: — Наверное, мне стоит убить тебя. Словно бы размышляет вслух, но вместе с тем спрашивает, угрожающе нависая над тем, кому и семнадцати наверняка нет. А если и есть, то это многого не изменит. — Простите, господин, — тут же опустив плечи и склонив голову, виновато шепчет его горе-противник, и монстролову даже становится любопытно, какого лешего этот плюгавый вообще тут забыл. — Я… я испугался. — Меня? — Того, что вы сможете открыть последний склеп! — выкрикивает как очевидную истину и, заметив непонимание, тенью проскользнувшее по и без того не самому светлому лицу, добавляет, понизив голос: — Вы же за этим пришли? Анджей мотает головой, и паренёк облегчённо выдыхает, горбится, но тут же распрямляется снова. Его тонкие брови сходятся на переносице, а вытянутое лицо приобретает недоверчивое выражение: — Для чего же тогда, если не за этим? — А для чего мне отвечать? Скажу одно — не поверишь. Скажу другое — набросишься снова. — Нет, я не… Не наброшусь больше. Я понял. — То, что я сильнее, или то, что нападающий из тебя никудышный? — И то и другое, господин… — Сконфуженно опускает голову, и монстролов замечает, что на макушке у него уже появилась заметная залысина. И монстролов замечает, что вся его голова в каких-то странных бугрящихся шишках. И не то оводы, что в предместных деревнях частые гости, постарались, не то всё обстоит куда хуже. Но разве это его дело? Разве станет он соваться в то, за что не заплатят? Конечно, нет. — И что мне с тобой делать? Парень и сам, кажется, не знает что, и потому насторожённость меняется на робкую заинтересованность. Монстролов же будто его и не замечает уже, а просто размышляет вслух: — Будешь лезть под руку — сдохнешь. А не будешь — так непременно зайдёшь со спины ещё раз. Переводит тяжёлый взгляд на побледневшего парня, и тот тут же начинает протестующе мотать головой и тараторить, путаясь в слогах: — Нет-нет! Я не стану! Ни того ни другого не стану, даю слово! — И что мне твоё слово? Вали отсюда, пока не стемнело. Удручённо качает головой и глядит с таким простодушием, что Анджею хочется взвыть и придать ему ускорение с помощью хорошего пинка. Надо же было заговорить, а! Зачем только зацепился? Отпихнул бы, забрал нож и выбросил в воду, а там дальше пусть сам как знает. — Не могу. Чистильщик в ответ только приподнимает бровь и нарочно не отворачивает лицо, когда ветер, налетевший с востока, треплет его волосы, обнажая все шрамы, что бороздами залегли на лице. Тёмные, глубокие и коробящие это самое лицо. Превращающие его в сардоническую маску, что никогда не смягчится. — Думаю, мне стоит спросить «почему», прежде чем вмазать тебе и скинуть с холма. Думаю, но совершенно не хочу, а потому… — Надвигается на подростка, уже занеся кулак, как тот, вместо того чтобы обратиться в бегство, испуганно икает и просто валится вниз. Плюхается на землю и глядит вверх, на нависшую над ним фигуру, и боится моргнуть или захлопнуть рот. Боится возразить или пролепетать что-то против. Анджей, с которым подобное едва ли не впервые, теряется даже на миг. Теряется, моргает и уже почти хватает паршивца за ворот большой, явно с чужого плеча снятой куртки, чтобы тащить так, по земле, как слышит ещё один протестующий вопль. Панический и куда более высокий. Женский. Ну твою же за рога! Не успевает даже выругаться про себя как следует, как из-за ближайшей кучи наваленного хлама и остатков валунов выпрыгивает такая же тощая, болезненного вида девица и, подобрав перепачканные юбки, бросается к сидящему на земле неудачнику. Опускается на колени прямо посреди никогда не засыхающей грязи и обхватывает своего несуразного возлюбленного за шею. Смотрит так же, снизу вверх, но в её глазах осуждения куда больше. Больше, чем в его. — Мы первыми пришли. А значит, и сокровище наше! Уходите! Монстролов непонимающе моргает раз… после — второй… Но картинка, стоящая перед глазами, упорно не желает меняться, и ничего, кроме сердито поджатых губ и самой настоящей злости, он не видит. Набирается терпения, пока делает очередной глоток воздуха, кислорода в котором так мало, что у любого нормального человека уже должна была закружиться голова. — Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? — спрашивает сразу у обоих, притиснувшихся друг к другу боками, вчерашних детей, и глаза парня, что цветом лишь немного темнее его русых волос, становятся совсем круглыми. — А вы разве не за сокровищами?.. — лепечет так, что едва удаётся разобрать, и Анджей наконец-то соображает что к чему. Соображает, понимая, что за последние пятнадцать минут сказал больше, чем за всю неделю. И, судя по всему, истратит лимит ещё и следующей. — За какими, к чумным собакам, сокровищами? Девушка, платье которой сшито явно не из мешковины, а в ушах сверкают не хитро огранённые стекляшки, а самые настоящие сапфиры, указывает кончиком пальца на запертую гробницу, и чистильщик заговаривает уже с её другом, решив, что тот достаточно оклемался для того, чтобы держать ответ: — Так ты потому и напал на меня, что испугался, что я открою склеп? В нём, что ли, ваши сокровища? — Так люди говорят. — Люди, значит. Ощущает, что вонять стало сильнее, и, скосив глаза в сторону, видит, как один из мокрых, давно высохших мертвецов выбрался из воды и теперь двигается в их сторону. Штурмует холм с упорством, которого никогда не достичь живым. Штурмует, скатывается по грязи, пробует там же снова. Неторопливо, лязгая челюстями, да так громко, что слышно на всю округу. — А про этих что говорят люди? — Что их лучше не трогать, — с заминкой отвечает парень и всё никак не может отвести взгляд от рукояти ножа, что валяется за спиной монстролова. — И делать так, чтобы они не трогали тебя. Анджей кивает, и остатки интереса угасают в его глазах. Интереса, что не проснулся бы вовсе, не выскочи эта ненормальная из своего убежища. Отступает и носком сапога толкает лезвие вперёд так, чтобы то, проскользив по грязи, оказалось у колена хозяина. — Забирайте железяку и проваливайте, пока остальные не полезли, — разрешает весьма великодушно, и если несуразный, да ещё и усыпанный веснушками простак тут же радостно кивает, то его спутница шипит и явно не растеряла наглости: — Мы согласны поделиться найденным, если ты поможешь открыть склеп. Так и быть, одна десятая часть — твоя. О боги, вот за это он и не любит связываться с женщинами. Особенно с маленькими, наглыми, выросшими среди слуг женщинами. — Ты вообще слышала, что я сказал? Анджей бы охотно припугнул её, да только стоит ли опускаться? Этой наверняка пятнадцать едва, да ещё и дочка какой-то «шишки». И он весьма не уверен, что нуждается в лишних проблемах или новой головной боли. — Но только если ты не будешь дерзить и распускать руки. Или новой головной боли, причиной которой эта смелая, некрасивая на первый взгляд и слишком курносая девица уже стала. — А у тебя яйца куда больше, чем у твоего… От удивления, что весьма редкий гость на его лице, не особо выбирает выражения, и она немного краснеет. Ещё бы, вряд ли кто-то делал ей подобные комплименты. Или вообще отваживался говорить с ней в таком тоне. Дворянка — что с неё взять? Заносчива и высокомерна, но лишь потому, что так была воспитана. Лишь потому, что другого ей не довелось узнать. — Жениха, — договаривает девица и, будто бы собираясь бросить вызов, поднимается на ноги, поспешно оправляя юбки. Да ещё и спину держит так ровно, словно вместо позвоночника — прямой кол. И для Анджея, который каких только людей — и тех, кто похож на оных, — видел, это лишь ещё один повод хмыкнуть. — Да хоть конюха. Вспыхивает и краснеет лицом, будто бы смертельно обижена: — Он не похож на конюха! Если она сейчас ещё и ногами затопает, то монстролов, пожалуй, всё-таки откроет этот склеп, девчонку свяжет и запрёт внутри, а пока парень будет тащиться с выкупом, Анджей уже свалит, да так далеко, что ни один наёмник или охотничий не найдёт. Делов-то — не объявляться в Аргентэйне пару годков! Зато никто не будет верещать ему на ухо и привставать, пытаясь заглянуть в лицо. — Верно, — медленно соглашается, и на юном, не тронутом никакой пакостью лице проступает удовлетворение. — У тех одежда поприличнее будет и силёнок побольше. Удовлетворение, что тут же сменяется гримасой обиды и быстрой запальчивой речью, после которой у притихшего парня того и гляди слёзы навернутся на глаза: — Знаешь, зачем мы пришли сюда?! О, дайте-ка догадаться! Чтобы кому-то что-то доказать? Что этот парень — не трусливый сопляк? — Мы пришли для того, чтобы открыть чёртову дверь, заколоть змея и забрать то, что он охраняет. Для того, чтобы мой отец наконец поверил, что мой любимый достоин меня, и дал согласие на брак. — И «змея», я так полагаю, убивать будешь ты? Отвечая, не сомневается ни секунды. Маленькая, щуплая и с почти маниакальным огнём во взгляде. — Если придётся. И тогда монстролов просто вскидывает руки, словно решив сдаться, и отступает к гробнице. К той, от которой только стены и остались, и уже даже головы не поворачивает в сторону другой, что запечатана до сих пор. Хочется этой парочке поиграть в расхитителей — пусть. Не его дело и не его заботы. Ему нужен сам червь, а от хлама он легко откажется, если взамен ему не станут приседать на уши. Отворачивается уже и спешит к воде, по пути думая, как бы так оторвать голову изгваздавшемуся в грязи трупу, чтобы не сильно запачкаться, как его нагоняет выкрик юной командирши: — Эй? — Уверенности в её голосе уже не так много — иссякла вся вместе с запалом. — Так ты поможешь? Поможешь открыть дверь? Согласна отдать пятую часть! *** Ни самец, ни самка не показываются до самых сумерек, и монстролов уже сомневается, что его отправили в правильное место. Что, если гнездо давно заброшено, а всё, что можно найти рядом с холмом, — это умирающих по второму кругу людей да чужих деток, решивших сыграть в охотников на сокровища? Что, если он просто потеряет прорву времени, изгваздается и вернётся в город злой, как раненый лесной чёрт? Наблюдает за неспешно начавшим уходить в синеву небом, а краем глаза — за странной парочкой, которую лишь по большой удаче не сожрали по дороге к холму, и их попытками поддеть не просто сомкнутые, поросшие мхом и грязью, а будто бы приклеенные друг к другу створки склепа. За парочкой, что успела поругаться уже два раза и своими криками привлечь всех застрявших тухляков, которые теперь стараются выбраться из вязкой трясины с куда большим энтузиазмом. Анджея они порядком раздражают — и этот убогий, и его решительная дамочка, — но на их вопли вполне могут приползти и те, кого он всё никак не дождётся. Те, кто весьма редко зарятся на свежую человечину, но на что только не идёт нечисть с голодухи… Особенно неразборчивая, слепая и охраняющая своё гнездо нечисть. Гнездо, что он осмотрел ещё раз, подойдя к самой кромке воды, и на этот раз умудрился различить даже остатки тусклой, совершенно не блестящей, в отличие от рыбьей, чешуи и обломки крупных костей. Но сами-то твари где? Почему никак не вернутся к своей затопленной яме? Поднимает голову снова, понимает, что до первых сумерек не более двух часов, и минимум половина этого времени уйдёт на то, чтобы добраться до городских стен. С собой ни серьёзного оружия, ни даже огнива. Как же, для чего тащить с собой весь скарб, если дело плёвое и хватит одного ножа? Не злится — скорее испытывает некое подобие досады. Не злится, потому что это слишком сильная эмоция и ему попросту не хочется распаляться зазря. Слышится новый глухой удар, следом — потерявшийся в налетевшем ветре выкрик и поток причитаний в довесок. Монстролов устало прикрывает глаза, выжидает так с полминуты, а после решительно направляется к этой занятной парочке. Обходит их по дуге, останавливается за спинами, чтобы прикинуть, в чём же хитрость засова, и, легонько отпихнув только заметившую его девушку, подходит вплотную к сомкнутым дверным створкам. Ладонью проводит по наросту из грязи и мха между ними, выдёргивает кинжал из ножен и вгоняет его во всегда мягкую от влажности землю. Вдавливает по самую рукоять и расчищает промежуток. Горе-добытчики только переглядываются, не лезут под руку или с разговорами, смотрят, притянувшись ближе друг к другу. Наблюдают за движениями монстролова, который заканчивает зачищать щель и ведёт лезвием вниз, пока то не упрётся в петлю и продёрнутый в неё массивный замок. Такой ударом рукояти не сбить — разве что саму петлю, впаянную в камень, выдрать. Может сработать, если камень достаточно отсырел. Да, определённо может. Делает два шага назад, заставив и соглядаев отпрыгнуть, и на пробу, не прикладывая особых усилий, толкает створки ногой. Те прогибаются весьма неохотно, но всё-таки проседают внутрь на каких-то пару сантиметров. Пожимает плечами. Пробует ещё раз. Уже сильнее. После пятого удара, расшатав старые, давно пришедшие в негодность петли, наваливается уже плечом и давит до сухого, смахивающего на щелчок треска, с которым каменная плита покрывается трещинами, а те расползаются почти до самого низа. Затрагивают и стальную петлю, выдрать которую теперь довольно просто. Если, конечно, ты не щуплый дохляк. Срывает так и не раскрытый замок, бросает под ноги, а створки, осторожно, чтобы не придавило, если вдруг одна из них просто рухнет, медленно продавливает внутрь, расширяя образующуюся щель. Тут же тянет холодом и гнилью. Сказать бы ещё, что сыростью, да ею всё и так пропитано на этих болотах. Добавить ещё, что смертью, да для чего, если смерть и так кругами бродит, едва переставляя раздувшиеся или уже и вовсе лишённые плоти ноги? Монстролов прислушивается к тишине, царящей внизу, прислушивается к собственным ощущениям и, не почуяв чего-то или кого-то опасного, отходит в сторону. Так больше не бросив и слова, возвращается к своей заводи, где пора бы уже объявиться хотя бы одному из чешуйчатых вирмов, отыскивает взглядом камень повыше и усаживается на него, так и не вернув кинжал в ножны. Слышит возню за своей спиной, но не обращает никакого внимания. Слышит, как они переругиваются снова — на этот раз потому, что никто не догадался захватить факел, — но уже не вмешивается. В конце концов, он и так сделал больше, чем стоило бы, — дальше детишки могут и сами. Если действительно хотят раздобыть что-то, тянущее хотя бы на пару сотен монет, что смехотворно мало для того, чтобы доказать что-то и жениться. Едва хватит на то, чтобы протянуть неделю, и то если в таверне не оберут или не ограбят за ней же. Но какое ему дело до этого всего? Не его проблемы, и визгливая командирша — тоже не его. Пусть собирают, что могут, и валят уже. Валят до того, как зайдёт солнце или, шелестя хвостом, появится самка вирма, которой Анджей так интересуется. Содержимым её пуза и возможностью убраться на тракт. Слышит шорох ткани и как чавкает грязь под чужими, явно не предназначенными для подобных прогулок туфлями. Не оглядывается даже, когда нечто тяжёлое и покрытое многолетней пылью опускается на его колени. — Твоя часть, — чопорно поясняет девица и выходит вперёд, загораживая собой пустующее гнездо. — Отец учил меня делиться честно. — Лучше бы он научил тебя не лезть куда ни попадя. — Глядит на неё исподлобья и, заметив, как скосила глаза, добавляет ещё мрачнее: — И возвращаться за крепкие стены до того, как сядет солнце. — А если не успеем, то что? Ограбят? Ограбят… Усмехнуться лишь успевает, а после сразу же меняется в лице и не встаёт, а вскакивает на ноги. Отпихивает девчонку подальше от воды и, перехватив рукоять поудобнее, озирается по сторонам. Дождался наконец. Едва ли не кожей почувствовал. И, судя по пробежавшей в стоячей воде волне, совсем рядом. Ещё и оба. Должно быть, спали где-то весь день или же грелись, выбравшись на место посуше. Голодны и потому направляются не к яме, заваленной разбухшими досками из крышек гробов, а всё к тому же покрытому грязью по самый череп мертвецу. Подплывают небрежно, показываются из воды, и тот, что меньше — всего около трёх метров в длину, — вываливается на склизкий берег. Ни лап, ни крыльев — только покрытое коричневой блеклой чешуёй тело, что делает его похожим на гигантского дождевого червя. Длинное, сильное, сужающееся к хвосту и расширяющееся к голодной, усеянной зубами круглой пасти. Пасти, что без труда заглатывает споткнувшегося мертвеца, и вирм, сокращаясь, затягивает его внутрь своего тела. Вяло барахтающегося и пихающегося костистыми ладонями и локтями. Ладонями и локтями, что буграми изнутри проступают на тёмном теле существа, которого совсем не заботит то, что его жертва будет шевелиться ещё не один день, пока полностью не переварится. Существа, что так же невозмутимо скатывается обратно в мутную воду и уползает на глубину к своей подруге. К подруге, которая уже тоже было свернула к гнезду, но вдруг замерла на месте, высунула слепую, с одной лишь только пастью, морду и будто бы принюхалась. Будто бы уловила движение или запах. Присутствие куда более вкусной добычи. Живой, прыткой, перепуганной добычи, сердце которой стучит так быстро, что и монстролов слышит. Монстролов, который и не планировал использовать девчонку как наживку, и та подставилась сама, сунувшись к воде по глупости. Отступает назад и, вытянув руку, заставляет и её посторониться тоже. Её, в дорогом перепачканном платье и в не предназначенных для болотной сырости туфлях. Её, которая, обернувшись, не смогла сдержать будто бы вызванного физической болью стона, потому что её любимый, тот самый, ради которого она влезла во всю эту грязь, уже пятится назад, прижимая к груди скудную добычу. Потому что её любимый, почти зелёный от страха, вот-вот наделает в штаны или же бросится наутёк. А может, и то и другое вместе. Анджей едва уловимо морщится, когда плешивый тщедушный задохлик, которому ни за что лучшей партии, чем эта сумасшедшая, не найти, отворачивается и ломится прочь. Спускается по другую сторону холма и тут же пропадает из поля зрения. Да только из поля зрения человеческих глаз, а не монстров, что улавливают колебания почвы. Те, как и прежде, разделяются, и тот, что половчее, выбирается из воды и, сокращаясь всем своим телом, упорно ползёт вперёд. Упорно и набирая темп, скользя чешуйчатым брюхом по грязи. Чавкая, шелестя и словно порыкивая. Монстролов косится на оставшуюся в воде самку и решает и её вытащить на берег. Решает воспользоваться моментом и как следует разозлить. Смотрит в сторону девчонки, которую едва ноги держат, и, прихватив её за накидку, отводит за камень, на котором сидел всё это время. Оставляет на земле и без труда нагоняет неповоротливого, никуда не спешащего червя, привыкшего к тому, что местные тухляки не слишком-то быстро бегают. Замахивается длинным кинжалом, смахивающим на короткий меч морского народа, и пронзает мягкий бок твари, что, дёрнувшись и завизжав, пытается укусить. Укусить или сожрать разом — поди разбери, когда перед тобой раскрылась такая пасть! Изворачивается, поспешно переставляя ноги, и тут же ранит снова. Ещё, и ещё раз. В последний и вовсе, перебравшись на другую сторону существа, метит в живот и вспарывает набитое брюхо, из которого тут же показывается сжимающаяся рука, что начинает скрести землю, пытаясь зацепиться и выбраться. Добивает тварь, глубоко резанув прямо под пастью и пуская её кровь которая струится по земле и чёрной, терпко пахнущей струйкой скатывается в воду, расплываясь пятнами и медленно уходя ко дну. Оставшаяся дожидаться ужина самка начинает беспокоиться и бить хвостом. И, тяжёлая и неповоротливая, превосходящая свою пару едва ли не в два раза, сама выбирается на глиняный мёртвый берег. Ползёт тяжело, будто бы переваливается с бока на бок, но Анджей не обманывается этой медлительностью. Анджей внимательно следит за коричневым рыхлым телом и готовится броситься в сторону в любой момент. Броситься в сторону, когда тварь начнёт подбираться, становясь ещё толще и круглее. Когда тварь начнёт подбираться, сокращаться в длине и, используя подвижный хвост как рычаг, ринется вперёд, распрямившись, как какой-то хитрый механизм. Распрямившись и едва не обрушившись на монстролова всей своей чудовищной массой. Ушёл в сторону, едва не выронил кинжал, спасая руку и плечо, по которому едва не садануло подвижным кончиком хвоста. Ушёл в сторону, разорвал дистанцию, успел пожалеть, что решил не пачкать меч, и приготовился ко второму заходу. Ему бы подловить тварь. Подловить на неуклюжем повороте или когда, не удержавшись на круглом, мешающем ползать по суше брюхе, завалится набок. Ему бы немного скорости и тело половчее. Пожилистее и пониже. Ему бы… Ругается, сплёвывает, отшатывается вбок — и всё одно оказывается окачен грязью и болотной водой, что выплюнула громадина. Водой, что пахнет ещё хуже, чем все эти тухнущие болота, вместе взятые. Так и танцует, переставляя наспех ноги, оказываясь то дальше, то ближе, оказываясь то в опасной близости от способной заглотить его целиком пасти, то слишком далеко. Оказываясь то почти у цели, то чудом уходя от хвоста, грозящего переломать ему и хребет, и ноги. Но громадина тупая и неповоротливая. Громадина пытается схватить его как зудящую жирную муху и не понимает, что способна пострадать сама. Не знает, почему нельзя изгибаться и подставлять надутый бок. Бок, на котором почти нет чешуи и видны проступающие сквозь натянутую кожу чёрные вены и артерии. Громадина не понимает, отчего вдруг стало так больно, и отвратительно верещит на весь лес, а вместо того чтобы уползти, скрыться в своей безопасной яме, лупит круглой головой по чему придётся, нажирается вязкой глины и даже вцепляется зубами в подвернувшееся тело своей пары. Вцепляется и почти сразу же отпускает его, худо-бедно разобрав что к чему. Только поздно. Зияющая дыра. Только вместо мертвеца, придавленного этими двумя тушами, из неё валится воняющая чёрт знает чем требуха и белый, наполненный жидкостью пузырь, в котором неспешно плавают круглые жирные личинки. Личинки, до которых монстролов ещё доберётся позже. Заканчивает с самкой и, лишь убедившись, что больше не дёргается, что так и останется лежать выпотрошенной рыбиной, а затем и вовсе наверняка скатится в воду после первого же дождя, возвращается к камню, отерев лезвие прямо о своё бедро. Всё равно весь в грязи и жидкостях похуже. Подходит ближе, огибает склонившуюся к своим коленям девушку и касается её подбородка, чтобы поднять лицо. Всё одно ей уже всё равно. Глаза открыты, а пульса, как ни касайся шеи, уже не разобрать. Потрясение маской застыло на некрасивом, слишком резком для того, чтобы быть милым, лице. Потрясение и никакого испуга. Неужто сердце?.. Монстролов остаётся рядом не больше минуты, но и то только для того, чтобы убедиться, что даже слабого стука в узкой груди не услышит. Где-то глубоко внутри даже немного жалеет её, но столь далеко и смазано это чувство, что легко пропадает. Затирается досадой из-за того, что всё-таки испачкался. Затирается досадой, что цацка, упавшая с его колен, когда он вскочил, и на которую даже не посмотрел, скатилась в воду и наверняка уже просела вниз под собственным весом. Отирает лицо тыльной стороной ладони и, откинув влажные волосы в сторону, возвращается к громоздким телам. Отсекает подобие пуповины, а пузырь, что, к его счастью, оказывается чуть больше бурдюка для воды, пихает в сумку. Прямо так, не вскрывая. Пусть тот, кому они нужны, и возится с этой дрянью. Возвращается той же тропой и, обогнув очередного застрявшего в болоте покойника, замечает светлое пятно впереди. Светлое, покачивающееся под самой поверхностью воды, и тут же рядом — брошенную старую сумку. Подходит ближе, ступая ещё осторожнее, потому как видит борозды и разводы на грязи, поскользнувшись на которой скатился в воду кто-то другой. Кто-то другой, кто бежал сломя голову и в итоге всё-таки навернулся и барахтался, пока не увяз. Светлое пятно оказывается виднеющейся расслабленной пятернёй, что больше не сжимается в кулак и не молотит по мутной жиже. Монстролов неопределённо пожимает плечами, понимая, что не испытывает совсем ничего по поводу этой глупой смерти. Монстролов спихивает и сумку в воду тоже, отчего-то побрезговав прикоснуться. *** Город встречает его алыми в лучах закатного солнца стенами и недовольными взглядами стражников, что вынуждены пропускать всякого оборванца или бродягу, если тот явится до наступления темноты. Суетой на ни днём ни ночью не умирающих улицах и шарахающимися прочь прохожими, что брезгливо кривят лица и зажимают носы. Встречает, будто бы неохотно, и если бы мог, то наверняка стряхнул бы каменной ладонью со своих вычищенных стараниями тысячи рук улиц. Да только Анджею плевать, кто там как на него посмотрит или что буркнет вслед. Плевать на абсолютно всех этих людей и то, что они бубнят себе под нос или же выкрикивают ему в спину. Ему бы убраться отсюда побыстрее, и хрен бы с ними — и с ванной, и с горячей водой. Помоется в первом же ручье, если не дотянет до приличной речушки. Находит нужный ему дом сразу же — благо тот выходит окнами на торговую площадь — и долбит в дверь сжатым кулаком, проигнорировав всякие молоточки и колокольчики. Быстрее бы сбыть уже этих барахтающихся тварей, что оттягивают плечо. Быстрее бы забрать свои вещи — и прочь. Хватит с него слишком умных людей больших городов на месяц вперёд, а то и два. Терпеливо дожидается, пока откроют, и следует за тут же отошедшим назад владельцем дома. Следует за странным эксцентричным сухоньким стариком, волосы которого удивительно чёрные для его годов. — Ты проходи! — зазывает его хозяин уже из другого конца коридора, а после и вовсе скрывается за каменным поворотом. Выкрикнул, повысив голос, и кажется, будто добрался уже до самого конца одной из комнат. Монстролов следует за ним и, завидев десятки разноразмерных мензурок и колб, сразу понимает, что оказался в очередной лаборатории. О заказе они сговаривались в коридоре, и там же в углу стоят его вещи. Вещи, которые алхимик клялся сохранить куда лучше, нежели трактирщик или ещё какая сомнительная личность, и, судя по всему, слово своё сдержал. И не один он. Анджей расстёгивает сумку и не без омерзения переворачивает её кверху дном над пустующим глубоким блюдом, что старик наверняка приготовил именно для этих тварей. Для тварей, что рождаются крошечными, а после растут так быстро, что, пожалуй, через месяц не поместятся в комнате и сожрут самого старика. Если, конечно, тот не пустит их всех на свои сомнительные опыты куда раньше. Тот, что суетливо мечется рядом с заставленным стеллажом, а после, наконец найдя длинную спицу с петлёй на конце, возвращается к столу и, примерившись, прокалывает пузырь, выпуская тут же бросившихся на высокие стенки личинок. Анджей отходит подальше, но всё-таки пересчитывает их, потому что… — Уговор был на пять, а ты принёс мне всего троих! — порицающе сетует старик, но всё-таки тянется к висящему на поясе кошелю. — Это очень плохо! Очень! — Скажи это гадине, в которой они жили, — парирует монстролов и, глядя на то, как алхимик отсчитывает монеты, напоминает: — Мы сговаривались на сотню. За каждого. — Дам двести, и то исключительно в знак своей доброй воли, — не остаётся в долгу старик и, натолкнувшись на тёмный, тут же потяжелевший взгляд, спешно передумывает. Молча отсчитывает монеты и просит как можно быстрее убраться из его дома. Не терпится приступить, видите ли. Анджей забирает деньги и, ни слова не сказав про обещанную ванну и ночлег, выходит из лаборатории. Забирает рюкзак, на дно которого ссыпает монеты не пересчитывая, и плащ перекидывает через руку. Оставляет кинжал болтаться на поясе и, повернувшись так, чтобы ничего не снести стальной махиной, что по недоразумению названа мечом, поправляет удерживающий её ремень через плечо и дёргает за застёжку. Выходит, рванув на себя дверь, и даже не оборачивается, зная, что не станут провожать. Более того, чудной алхимик, скорее всего, уже и забыл и про чистильщика, и про незапертую дверь. Возвращается к воротам вдвое быстрее, чем шёл от них, и уже почти было покидает город, как останавливается на самой границе, когда окликают. Останавливается и, обернувшись, видит не стражников или отряд местных блюстителей порядка — видит отряд гвардейцев, что возглавляет высокий подтянутый мужчина средних лет и, надо же, тоже со шрамом на лице. Видит отряд гвардейцев с замковыми знаками отличия на плечах и груди и старается не слишком заметно закатить глаза. Знал же, что стоит убраться побыстрее. — Куда-то торопитесь, господин чистильщик? — Голос вопрошающего любезен до крайности, и Анджей сам не знает почему, но безумно хочет двинуть его хозяину. Анджей, что оборачивается уже полностью и слышит, как за его спиной приходит в движение механизм, запирающий высокие створки. Стражники же тащат дубовый засов и готовятся к ночной смене, зажигая факелы на стене. — Должно быть, уже не тороплюсь. Ему отвечают согласным кивком, а после приглашающим жестом просят проследовать в сторону стоящего на возвышении, огороженного от простых смертных замка. Просят приглашающим жестом, и монстролов, принимая правила игры, послушно идёт за своим провожатым, делая вид, что не замечает нервозность среди гвардейцев и их оголённые клинки.