Before the Dawn

Если чем и славится Аргентэйн, присвоивший себе статус негласной столицы всех близлежащих городов и земель, так это добычей серебра и крепкими торговыми отношениями что с речным народом, крайне неохотно идущим на сделки с обитателями суши, что с людоящерами, обитающими много выше по карте, на бесплодных Пустошах. Ещё самыми высокими башнями, что издали, благодаря тончайшему серебристому напылению, сверкают на солнце, будто бы отражая его свет. Славится тишиной и безопасностью, а значит, такому, как я, здесь делать нечего. Ни вампиров в округе, ни одичалых оборотней или перевёртышей. А в самом городе уже и домовые давно большая редкость, не говоря о более проказливой нечисти. Изредка появляются призраки, но из тех, что просто снуют туда-сюда меж стен и так и растворяются в небытие, никем не замеченные. Местные слишком заняты, чтобы обращать внимание на такую ерунду. Местные, что торопятся всюду и постоянно в делах. Мужчины — на приисках или проверяют, как идут дела в имениях, что в ближайших предместьях, а женщины ведут быт при помощи доброго десятка слуг или коротают вечера в кругу подруг. Аргентэйн — самый дорогой город на этом клочке суши, и потому те, кто может позволить себе целый дом за крепкими, ни разу не разрушенными неприятелями стенами, очень и очень богаты. Богаты и потому так косятся на меня. Косятся на чужака, прибывшего будто из другого мира. Даже редкая, по пути встретившаяся прислуга. Даже гвардейцы, что молча следуют за своим командиром, который, в свою очередь, доводит меня до одной из комнат и, отвесив лёгкий поклон, принятый при дворе ландграфа как обязательный, удаляется вместе со своей свитой. Я же лишь пожимаю плечами и тяну на себя приоткрытую дверь. Презрение, непринятие и даже ненависть во взгляде — стали привычны и досаждают не больше пробегающих мимо лошадей или собак, что неизменно шарахаются в сторону и стараются обойти. Даже брошенные сквозь зубы оскорбления лишь ерунда, которая давно не тревожит. Вообще ничего не тревожит, только если причиной для волнений не является взбешённая ночная тварь весом под три сотни килограммов. Тогда можно и побеспокоиться немного. Захожу в отведённую для меня комнату и понимаю, что, скорее всего, она предназначена для прислуги. Кровати две, и обе не шире полутора метров в длину. Убранство довольно скромное, и всего один шкаф на двоих. Всего один шкаф и туалетный столик, но у каждой кровати стоит по крепкой, добротно сделанной тумбочке, и видно, что лежащий на полу ковёр — шерстяной, а не какая-то тонкая тряпка. Даже масляных ламп целых три, и все зажжены. Да, пожалуй, местные слуги живут куда лучше, чем иные зажиточные из предместий или крупных сёл, не говоря уже о разъезжающих по дорогам торговцах или вот бродяг, которые останавливаются на постоялом дворе, когда ливень стеной или голод столь силён, что терпеть невмоготу. Или вот бродяг… таких, как я. Прохожусь по крепкому деревянному полу, гадая, скоро ли позовут, как в коридоре слышатся шаги и негромкий плеск. Дожидаюсь, пока приблизятся, и, повернувшись лицом к двери, встречаю пару крепких пажей, что в каждой руке тащат по наполненному кипятком ведру. Оставляют их у входа и, даже не взглянув на меня, тут же удаляются, пропуская вперёд других. С деревянной округлой лоханью, что с трудом проходит в двери и помещается между кроватями. Наполняют её, сбегав туда и обратно не меньше пяти раз, и в последний приносят вихотку, закрытую мыльницу и явно предназначенное для бритья зеркало. Вихотку, закрытую мыльницу, тёмную рубашку и брюки под стать. Брюки, что явно коротковаты на мой рост. — Это всё обязательно? — интересуюсь у одного из прислуживающих, но тот вместо ответа или хотя бы кивка головы вздрагивает и просто выскакивает из комнаты. Неужто настолько боится только потому, что со шрамами и мечом? — Для того чтобы удостоиться чести быть принятым самим ландграфом? — Голос, что раздаётся из-за приоткрытой двери, уже знаком мне и принадлежит тому самому, со шрамом, что столь любезно не позволил мне покинуть город. — Я полагаю, что да. — Весьма сомнительная честь, учитывая, что не я заинтересован в этой встрече, — отвечаю ему, показавшемуся в дверном проёме, и, понимая, что выбор невелик, первым отставляю зачехлённый меч, а после скидываю болтающуюся на одном плече сумку, поверх которой ложится дорожный плащ. — Это только пока. — Уверенности ему не занимать — что есть, то есть. Да и держится так, будто бы знает куда больше моего и заведомо убеждён в успехе. — Уверяю, сумма, что будет предложена взамен небольшой услуги, вас более чем заинтересует. Всё вуалирует, намекает… Будто бы уклоняется от каких-то призрачных ударов. Всё вуалирует, и тонкая невнятная улыбка никак не покинет его губ. — А могу я сейчас узнать, что за услуга потребовалась ландграфу от грязного злющего оборванца? Меняется в лице, будто бы я только что прочёл его мысли или подслушал разговор, что вёлся за стеной. Совсем немного, но и этого достаточно для того, чтобы понять, угадал или нет и на этот раз. Заказчики, как правило, редко расходятся в своих мнениях и вечно шепчут меж собой одно и то же. И это настолько приелось, что вызывает лишь одно сплошное ничего, а не злость или досаду. Поясняю только после того, как возвращает вежливо-отстранённое выражение своему лицу, чтобы иметь удовольствие смахнуть его ещё раз: — Чтобы не переодеваться зря. — К сожалению, не можете. Ландграф пожелал обсудить всё лично и с глазу на глаз. — Звучит не ультиматумом и даже не приказом, но тон неуловимо меняется, и показного дружелюбия в нём уже меньше. Даже когда натягивает улыбку на губы снова, то та скорее не красит, а искажает рот. — Так что прошу: примите ванну и приведите своё лицо в подобающий вид. Принести бритвенный прибор или?.. Или что? Я смогу сбрить щетину ногтями или, может, потрусь щекой о свой меч? — Справлюсь тем, что имеется. Решаю, что выставить его хочу больше, нежели мериться остротами, и потому сдерживаюсь. До следующей наставительной реплики. — Не пораньтесь. Его сиятельство боится вида крови. Желаете что-нибудь на ужин? Или тоже обойдётесь своими силами? — А вы полагаете, что такие, как я, питаются воздухом или ловят крыс? Повисшая пауза заставляет его отвести глаза и снова, в который уже раз, справиться с собой. Закусить язык. Понимаю, что неприятен ему, просто потому что не ношу начищенный мундир и убиваю куда чаще, чем его вышколенная гвардия, что патрулирует коридоры. — Нет, что вы, конечно, нет! Вот так и выглядит наигранная любезность человека, который и рад бы никогда не связываться, но по каким-то причинам вынужден лебезить и танцевать кругом. Вот так и выглядит наигранная любезность человека, который сам не справится. — Не примите за оскорбление, но среди простого народа, да и, признаться, служивых людей, разные слухи ходят. Чаще всего о кровопитии и той злости, что кипит в ваших венах. Последнее — снова иначе. Последнее — сменив тон и даже сделав полшага вперёд, словно с более близкого расстояния будет проще понять, правду болтают или нет. Словно, если он будет ближе, я тут же сознаюсь, и длинные отравленные клыки выступят вместо человеческих зубов. — Скажите, как много охотников на монстров вам довелось повстречать? — спрашиваю из праздного интереса, прекрасно догадываясь, каким будет ответ. Прекрасно зная, что иных попросту не было на этой или соседних землях за последние восемь лет. И едва ли даже те боги, которым всё ещё поклоняются некоторые местные, сами знают, сколько их не было до этого. — Вы первый, с кем мне посчастливилось… Перебиваю, не желая выслушивать больше завуалированные оскорбления напополам с лестью, и, едва не выдрав верхнюю застёжку, принимаюсь стаскивать куртку: — Напрасно вы так думаете. А теперь могу я помыться, раз уж того требуют порядки? — Да-да, конечно. — Выглядит спохватившимся и чрезвычайно довольным тем, что этот разговор подошёл к концу. Сам не хочет торчать тут со мной, но всё-таки торчит. И для чего? Прощупать? Доложить о первых впечатлениях? Решить, сколько охраны должно присутствовать при вышеупомянутом разговоре? — Ландграф будет готов принять вас через два часа. Этого времени хватит, чтобы управиться? — Более чем. А теперь — дверь, — указываю на неё и добавляю, когда, верно, задумавшись, непонимающе хмурит лоб: — Закройте с той стороны. Кивает тут же и, хмыкнув, делает в точности так, как его просят. Выходит и нажимает на ручку, которую меня так и тянет подпереть стулом. С вынужденными привычками сладить порой непросто. С вынужденными знакомствами дела обстоят ещё хуже. — Я распоряжусь насчёт ужина! — говорит чуть громче, чем требуется, чтобы быть услышанным, и, развернувшись, уходит. И, признаться, я был бы больше рад, если бы меня не трогали эти два часа, позволив кратковременную, но передышку. И какой-никакой комфорт. Раздеваюсь неспешно, зная, что объём воды быстро не остынет, и, прежде чем залезть в лохань, приставляю зеркало к идеально расправленной подушке, чтобы не держать в руках. Ландграф желает видеть наёмного рабочего чисто выбритым. Это ли не абсурд? Или лучше стоит поднапрячься и вспомнить, как его, собственно, зовут? И требуется ли какой-то церемониал для встречи? А если требуется, то не лучше ли свалить сейчас, высадив окно, чем смертельно оскорбить нынешнего правителя, не достаточно почтительно заложив руки за спину? В рюкзаке находится небольшой метательный нож, что валяется на дне чёрт знает сколько, но всё равно остаётся довольно острым и для бритья сойдёт. Сойдёт, и если рука вдруг действительно дрогнет и я полосну себе по горлу, то выйдет довольно смешно. Иронично. Забираюсь и понимаю, что не то что лечь — ноги вытянуть удастся, только если закинуть их на борт, но это всё равно больше, чем могло ожидать меня в любой из придорожных таверн. Вода всё ещё горячая… Неспешно поднимаются к светлому, выбеленному потолку клубы расползающегося по комнате пара. И вместо того чтобы хвататься за брусок мыла или приниматься бриться, я просто лежу, наслаждаясь неподвижностью и тишиной, что большая редкость в таком огромном городе. Тишиной, что почти никогда не бывает в лесу или среди полей. Пальцы правой руки, будто чужие, отрешённо выводят незамысловатые узоры на гладкой поверхности воды. И взгляд вдруг затуманивается, не фокусируется больше на мелких деталях. Взгляд погружён в себя и не разбирает реальности, потому что я весь оказываюсь опутан воспоминаниями. Прогорклыми, дерущими горло, одновременно с этим скользкими и царапающими. Воспоминаниями будто кого-то другого, кто никогда не жил моей жизнью. Не знал страха, голода и ненависти. Воспоминаниями, что не про меня. Не мои. Смыкаю веки, чтобы бездумно не сверлить стены, и заставляю себя просто расслабиться. Откинуться назад, и плевать, что край бадьи давит на шею. Плевать, это вовсе не то ощущение, которое нельзя проигнорировать. Нельзя проигнорировать ради полного, пусть и краткосрочного, но покоя. Расслабленности. Я никогда не ценил подобное ранее. Не ценил, когда мог бы наслаждаться праздным бездельем в избытке и только и делать, что шататься из одной просторной комнаты в другую. Когда мои ладони ещё не привыкли держать оружие, а руки не были руками мечника. Не были загрубевшими, шершавыми, израненными не один десяток раз. Негромкий плеск, и задумчиво подношу ладонь к лицу, разглядываю её, будто чужую, чуть согнув пальцы. Тонкие запястья и узкие длинные кисти, покрытые многочисленными шрамами и загрубевшими мозолями, со сбитыми костяшками и тёмными отметинами ожогов. Если повернуть руку, то на ребре ещё можно разглядеть отметины от острых, смахивающих на шипы зубов. Хмыкаю и почему-то вспоминаю старую сказку о странствующем обнищавшем рыцаре, который в итоге умер от голода в придорожной канаве. Умер, да так и пролежал не меньше десятка дней, пока раздувшееся синее тело не привлекло полчища ворон и бродячих псин. А там уж и люди изволили. Изволили обратить своё внимание на такое скопище. И опознали изрядно пожранного героя по покрытой плесенью фамильной печати на указательном пальце, что успела врасти в раздувшуюся мёртвую плоть. Слепая старуха, рассказывавшая мне эту дивную сказку в детстве, всегда порывисто прижимала морщинистые ладони к груди и в восхищении качала головой, а после назидательно вещала о том, что честь — превыше всего. Честь и фамилия, что носил тот славный господин, которому повезло лишь в том, что жрать его начали не живьём. Сгибаю фаланги пальцев, рассматривая длинную багровую царапину, что умудрился заработать не далее, чем сегодняшним же вечером. У меня тоже была такая «фамильная реликвия». Смешно, но, сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить, что на ней было изображено. Не то русалка с обнажённой грудью и растрёпанными волосами, не то какая-то крылатая тварь. Помню, как продал её за бесценок, когда монет в кармане совсем не осталось. Помню, что никогда об этом не жалел. Не жалел, что если и найдут моё тело, то ни за что не опознают по полоске драгоценного металла. Да и не станут искать. Отворачиваюсь в сторону, словно пытаясь отодвинуться, отойти от этих самых не своих воспоминаний, и взглядом упираюсь в зеркальную гладь, что тут же ловит моё отражение, растягивая его по своей поверхности. Поверхности, что довольно прозрачна и почти не искажает черт. Склонив голову набок и повернувшись, рассматриваю себя так, словно и не видел никогда. Помню, каким оно было раньше, и вижу, каким стало сейчас. Помню, как мог часами, едва ли не касаясь носом зеркала, разглядывать собственное лицо. Мог. До того, как радужки глаз стали чёрными, матовыми, а тонкие черты дополнились несколькими тёмными шрамами. Всего несколькими за почти полные восемь лет. Вот это удача, не правда ли? Несколькими, но зато какими. Касаюсь пальцем того, что ведёт от виска почти до подбородка. Двумя касаюсь носа. Сколько раз он был сломан? Усмехаюсь, слушая, как звук тут же исчезает в маленькой комнате. И напоследок, как порой говорят «на сладкое», оставляю тот, что тянется по правой стороне лица от уголка губ и до середины скулы. Самый приметный и грубый из всех. Самый отвратный, обезображивающий лицо сильнее переломов и синяков. Самый болезненный из всех. Снова вглядываюсь, и оттуда, с той зеркальной стороны, презрительно изгибая в усмешке рот, на меня смотрит некто, чья искажённая физиономия стала моей. Именно этот «некто» сейчас смахивает назад, как и лежали до этого, неровные чёрные пряди волос и думает расколотить к чертям собачьим это идиотское зеркало. И в пекло и ландграфа, и бритьё. Но вспышка короткая, слабая по сравнению с теми, что раньше были, и спустя минуту я уже равнодушно взбиваю пену, елозя бруском ничем не пахнущего мыла по жёсткой мочалке. Как следует растеревшись и смыв остатки болотной грязи с волос, берусь за нож, лезвие которого равнодушно счищает тёмную, довольно длинную щетину сначала с моих щёк, а после и подбородка. На всё мытьё уходит не более получаса, но, к моему удивлению, в дверь едва слышно скребутся именно сейчас. Сейчас, когда я только успел выбраться из воды и, отерев лицо, отбросить полотенце. Стук повторяется, и, не дожидаясь ответа, в комнату робко протискивается девушка в тёмном платье и белом переднике, что удивительно контрастирует с вмиг покрасневшим лицом, стоит ей только поднять голову. Поднос не выронила — и на том спасибо. — Позволите? — спрашивает почти шёпотом и смотрит теперь только на мои ноги, а то и вовсе на ковёр. — Господин Адриан велел принести ужин. Отмахиваюсь от неё и отхожу в сторону, не мешая юной скромнице добраться до пустующей широкой тумбы. Стола тут всё равно нет — не на пол же прикрытый крышкой поднос поставит. Втягивает голову в плечи, доходит до конца комнаты и, исполнив, что приказали, отчего-то мнётся на месте. — Господин велел что-то ещё? — спрашиваю в надежде, что очнётся и, помотав головой, скроется за дверью, и остаток времени я смогу провести по своему разумению. Например, пялясь в потолок или прикидывая, куда отправиться после поручения ландграфа, что наверняка потребует убить некую мифическую, или не очень, тварь, терроризирующую его верноподданных. И проблема в данном случае в том, что в округе попросту нет таких тварей, и уж очень маловероятно, что в замке завёлся буйный призрак, требующий немедленного упокоения. — Да… Я почти успел забыть о том, что не один в комнате, как девушка очнулась и, осмелев, даже стянула накрахмаленный чепец с головы, позволяя рыжим, собранным в небрежный пучок волосам рассыпаться по плечам. — Господин велел остаться, если вы изволите. Так вот оно что. Неужто в Аргентэйне всё ещё чтят столь древние традиции? К горячей ванне прилагается не очень-то согласная девка, что с куда большим удовольствием бы провела ночь в хлеву, чем в объятиях сомнительного господина. — А если изволю, что будешь делать? — спрашиваю безо всякого интереса и отворачиваюсь, чтобы посмотреть, что за вещи мне выбрали для встречи с Его Величием Владыкой этих земель и нет ли на них какой идиотской вышивки. — То, что скажете, — откликается послушно, но столь уныло, что, будь у меня желание, даже не подошёл бы. Всё-таки как ни крути, а слухи о представителях моего ремесла сильно преувеличены. И об их гипертрофированных желаниях и потребностях тоже. — А если я захочу отрезать тебе палец и сожрать его? — спрашиваю, просовывая ноги в брючины, и, надо же, действительно оказываются короткими. Спрашиваю непринуждённо, будто бы интересуясь погодой или местной модой, и, должно быть, от тона моего голоса ей становится страшнее, чем от произнесённых слов. Становится страшнее, потому что не может уловить ни намёка на шутку, и глаза её, кажется, вот-вот станут совершенно круглыми. Кажется, глаза её вот-вот станут влажными из-за подступивших слёз. Выдыхаю, наклоняюсь, чтобы подобрать с пола своё изгвазданное тряпьё, и, не предупреждая, перебрасываю получившийся ком ошарашенной девице: — Постирай. Моргает раз, второй, будто бы не понимая, не ослышалась ли, а после вцепляется в одежду двумя руками и, значительно повеселев, бросается к выходу, смазанно поблагодарив и даже не хлопнув напоследок дверью. Дожидаюсь, когда её лёгкие поспешные шаги стихнут на одной из далёких лестниц, и, заинтересовавшись, заглядываю под крышку, что она так и не сняла с принесённого подноса. Пара кусков хлеба, варево, исходящее тёплым паром и имеющее едва ли не оранжевый цвет, да кусок свинины. Довольно неплохо, если для каких-то невнятных целей меня задумали отравить. Довольно неплохо, даже если и задумали, потому что яд, каким бы он ни был, такого, как я, не возьмёт. *** В назначенное время, вопреки всем ожиданиям, приводят не в тронный зал, что наверняка должен был быть просто огромным и давить на всякого посетителя своими размерами и величием, а в отдалённый от центральной части каменной громадины рабочий кабинет, который уступает даже тому, что, как я помню, был некогда и в моём доме. Уступает по размерам, но не по отделке и пафосу, что прослеживается и в тёмно-бордовых, перехваченных золочёными шнурами, массивных гардинах, и в мебели, вырезанной исключительно из чёрного или вишнёвого дерева. Обитой бархатом и украшенной серебрящимися вставками. Внутри жарко даже для тех, кто не отличается особой горячностью, и стены насыщенного винного оттенка будто бы давят. С каждой секундой всё ближе и ближе друг к другу и вот-вот прихлопнут, сближением опрокинув пару стеллажей. Книг на полках много, и все они в одинаковых обложках. Книг на полках много, но на корешках пыль, да таким слоем, что ясно: в это место не допускают ни прислугу, ни прочих смертных. Скорее всего, про это место знают далеко не все обитатели замка, и потому на широком столе царит такой беспорядок — бумаги, наваленные друг на друга; распахнутые и заложенные чем придётся, подшитые простыми нитками рукописи… Рукописи, содержимое которых явно не предназначено для посторонних глаз. Но мои и не заинтересованы вовсе. Не стремятся прочитать или разглядеть, что в этих путаных строках. Политика далека от меня так же, как я далёк от неё. Безнадёжно далёк, и вряд ли случится что-то, что изменит это. Ландграф оказывается плотен и невысок. Оказывается не слишком стар и, несмотря на полностью седую голову, с чёрной ухоженной бородой. Ландграф кажется утомленным делами и потому, войдя в кабинет сразу после меня, только приветственно кивает и тут же опускается в кресло, стоящее за столом. Выдыхает, будто бы настраиваясь на разговор, и, оглядев меня с головы до ног, сводит густые брови на переносице. — Я слышал, что ваш брат за монету даже химеру выловит и живьём припрёт. Это правда? — Зависит от того, сколько будет монет. — Значит, всё дело в цене? Киваю, не тратя слова понапрасну, и гадаю, к чему он клонит. Чутьё упорно молчит, и я даже не предполагаю, для чего привели. Для чего привели и что же в итоге станет новой целью. Что или кто. — А людей? Приподнимаю бровь, и он уточняет вопрос, сдвинув чуть дальше простецкую на вид, отлитую из серебра и привлекающую взгляд замысловатым витым узором корону, что скорее обруч, чем головной убор: — Людей убиваете? — Приходилось. Теперь уже его очередь опустить голову и, медленно поглаживая подбородок, уйти в себя. То возвращается к моему лицу взглядом, то переводит его на стеллажи и стены. То прямо в глаза смотрит, то на заваленный стол. — Неспокойно в последнее время, — начинает задумчиво и всё медлит, отчего-то к сути не переходя. Отчего-то всё в себе и, несмотря, что наверняка всё давно уже решено, колеблется. — По улицам разгуливают слухи, на дорогах заправляет нечисть, а я вынужден доверить собственную дочь чистильщику-монстру, убивающему монстров. Глядит тяжело, наморщив лоб и будто бы вообще не моргая. Глядит тяжело, мрачно, ожидает ответа, а я только и могу, что переспросить: — Простите? Слишком сбит с толку, и если и ожидал чего, то только не такого поворота. Какие, к чертям, дочери? Какие люди, если это вовсе не моя специальность? С людьми и их дочерями пусть возятся рыцари в сияющих доспехах и с заученным наизусть трактате о благородстве. Выдыхает через широкие раздувшиеся ноздри и пускается в объяснения, которых ему вовсе не хочется, но, должно быть, считает эти детали слишком важными для того, чтобы просто опустить. Для того, чтобы просто приказать или заключить сделку. — Нам необходим союз с островитянами, но Камьен перекрывает торговый путь потому, что тот проходит через их земли. Через горы, если угодно. А что толку в союзе, если он не принесёт ничего, кроме убытков? Пока всё не столь критично, но напряжение начинает нарастать. Послы нервничают, знать не в восторге тоже, но герцог Ричард, сын Олафа Камнеборца, взошедший на престол не далее чем два года назад, не желает просто заключения мирного договора. Он желает заключения брака, что послужит гарантом моей доброй воли и соблюдения всех условий. — Замолкает, а я и не думаю встревать, всё ещё не догадавшись, почему это должно касаться именно меня. Замолкает, поднимается на ноги, и я замечаю, что он ниже меня на целую голову. Понимаю, что он бесконечно устал и, возможно, даже отрёкся бы от всего, подлови кто удачный момент. Понимаю это, когда, прочистив горло, возвращается к своей речи. Уже не столь официальной. — А также он требует заключения брака на землях Камьена, потому что в каждой встречной тени видит угрозу для своей важной задницы. А без брака ни на какие союзы можно не рассчитывать. И, как видишь, это лишь дело времени: когда вопрос встанет ребром. Задумчиво опускаю подбородок и покусываю губу с обратной стороны, сосредотачиваясь на этом ощущении и раздумывая. — Почему вы хотите, чтобы именно я сопровождал княжну? Почему именно я, о котором ходит столько слухов, и ни один не представляет в хоть сколько-то радужном свете? Почему я, которому совершенно плевать, кто владеет целыми территориями? — Почему не отряд латников или этот Адриан со своими гвардейцами? Отсутствующе пожимает довольно широкими плечами и, обогнув стол, без единого сомнения поворачивается ко мне спиной. Распахнув дверцы серванта, на который я сразу и внимания не обратил, вытаскивает маленькую бутыль и кубок, что подле друг друга томятся на тускло блестящем подносе. Должно быть, томятся не так уж и давно. Не торопясь выкручивает пробку из тёмного горлышка и, понюхав, не спешит браться за саму бутылку. Поворачиваться тоже. — Видишь ли, у каждой шавки при дворе, что имеет хоть какой-то клочок земли, свои интересы, и далеко не все считают, что Аргентэйн должен идти на уступки. Да и с Пустошами всё не так спокойно, как хотелось бы. — Наполняет кубок, прихлёбывает совершенно с не подобающим для своего положения звуком и доливает ещё. — Прошёл тут недавно слушок, дескать, не проще ли самого Ричарда отравить, а после его смерти и весь Камьен вместе с рудными шахтами захватить? Положение так себе. Не будет княжны — не будет брака. Понимаешь, куда клоню? Киваю и, не получив прямого ответа, переспрашиваю ещё раз. Только потому, что хочу услышать это. Хочу услышать, что те, что носят отполированные доспехи, ничуть не лучше наёмников в тёмных плащах. Последние, по крайней мере, не скрывают своих намерений и не прикрываются туманными рассуждениями. — И всё-таки, почему не рыцари? Наверняка ещё остались те, для кого честь превыше всего. Наверняка остались. Где-то там. В сказаниях, на гобеленах или, может, в каком-нибудь медвежьем углу в дремучей глухомани. — Честь, мальчик мой, такой же товар, как и пойло в дешёвых трактирах. Вскидываю бровь и не могу припомнить случая, когда меня в последний раз так называли. — Она покупается и продаётся, обменивается на титулы и удобства. Подобные тебе же не интересуются землями или политикой. Вам лишь бы кошель набить потуже. Что, скажешь, не прав? О, разумеется, нет. К чему мне? Накривлялся ещё в детстве, а теперь и в лице не меняюсь. Всё есть, как есть, и ни к чему придумывать для правды красивые обложки. — Даже в мыслях не было. — Теперь меня интересует только одна сторона вопроса и совершенно не трогают остальные. Плевать я хотел на Аргентэйн и его договоры. На местных жителей и княжну с её желаниями. Замуж так замуж. Хоть в мешке и перекинутой через седло. — И насколько же туго кошель окажется набит в этот раз? — Пять тысяч монет? Хватит для того, чтобы обеспечить безопасность для моей дочери? Пожимаю плечами, прикидывая размер кучи, в которую я вот-вот осознанно наступлю, и вместе с тем расстояние до первых утёсов, обступивших крепость, основание которой по преданиям было вырублено из монолитного камня. Один я бы добрался дней за шесть, может, чуть меньше, если по пути не прицепится кто. Один я бы добрался и быстрее, если напрямик, через чащу. Но с грузом… с лошадьми, поклажей… Досадливо цокаю языком, понимая, что никак не выйдет меньше десяти-одиннадцати дней. Одиннадцати дней, при условии, что лошадь не сломает ногу, а княжну не стукнет по макушке раскалённым солнцем. Княжну, что, скорее всего, окажется избалованной, капризной, высокомерной до крайности и начнёт бесить меня раньше, чем мы выедем из конюшен. — Шесть тысяч. Ушедший было в свои мысли, снова вскидывается, и я поясняю, немного смягчив голос: — За то, что останется от моих нервов. Хмыкает в усы и коротко кивает: — Что же. Это вполне приемлемо. Ещё бы не приемлемо, когда каждый день казна пополняется на сумму, что в несколько раз больше. Серебряные прииски могли бы позволить безбедно существовать всему городу, да только разве определённой отметки когда-нибудь будет достаточно? — Подписать где-нибудь надо? Нет? Отлично, тогда выступите на рассвете. Думаю, до середины дня вполне выйдет скрыть, что княжны больше нет в Аргентэйне. Какая-никакая фора. Звучит так, что плечи каменеют поневоле. Даже мелькает мысль, что проторговался и слишком мало попросил. Вполне может статься так, что суммарная стоимость всех убитых по дороге тварей, с рогами и тех, что носит сапоги, вдвое превысит заданную отметку. — На рассвете? — По сути, это не единственное, с чем я не согласен, но то, что выступать придётся через каких-то десять часов, выбивает больше всего. Подумать только! Десять часов — и я на десять дней, а то и больше, окажусь привязанным к какой-то маленькой, привыкшей к перине и целой ватаге слуг девчонке. — Не лучше ли будет подождать хотя бы до вечера? Мне стоило бы подготовиться. Обдумать всё и прикинуть риски. Да и перекинуться парой слов с княжной не было бы лишним. Перекинуться парой слов и оценить её шансы дожить до конца пути. А ещё если придётся, то и озаботиться хорошей верёвкой и кляпом из лучшего хлопка. Как-никак — целая княжна. — Напиши список, и к утру у тебя будет всё, что нужно. Качаю головой, всё ещё сомневаясь, оправдана ли такая спешка, и по привычке, сам того не заметив, скрещиваю руки на груди и мотаю головой, чтобы всё ещё влажные волосы перестали лезть в глаза, и тем самым привлекаю внимание к лицу, совершенно того не желая. — Или же… тебе кто-то ещё нужен? — С чего вы взяли? Вот что уж точно не поможет делу — это вооружённый конвой. Вооружённый конвой, что непременно сильно поредеет, да ещё и будет тормозить так, что весь поход растянет на добрые две недели. А столько терпеть я не согласен даже самого ландграфа. Ни за какие деньги. — Никаких рыцарей в довесок. Если вы, конечно, не хотите привлечь внимание всех встречных обозов и местных жителей. — Нет-нет… — Берёт паузу, чтобы сделать глоток и собрать обрывки воспоминаний воедино. — Помнится, говаривали пару лет назад, что завёлся второй. Такой же, как ты. Вот я и решил, что, быть может, стоит нанять обоих? Глядит выжидающе и даже пробку от бутыли перестаёт вертеть в пальцах. Пожимаю плечами и, хмыкнув, принимаю более расслабленную позу. Ох уж мне эти слухи. — Врали, — заявляю с абсолютной уверенностью, и ландграф заметно кривится. Должно быть, всё-таки надеялся, что не придётся полагаться только на одного человека. Должно быть, всё-таки надеялся, что в последний момент всё обойдётся и прекрасный принц в лице герцога Ричарда пришлёт гонца и согласится на свадьбу здесь, в Аргентэйне. — Тогда, я полагаю, сделку можно считать состоявшейся? Выпьешь? Мотаю головой, и ландграф, что щедро наполняет свой бокал по новой, одобрительно кивает: — Вот и правильно. Возвращайся к себе, а я выпью и пришлю Адриана. И можешь не стесняться в пожеланиях. О, я и не думал. Мало ли что пригодится в пути? Пусть побегает немного, пытаясь достать то, о чём никогда даже не слышал. Глядишь, станет не столь лощёным, и превосходство перестанет подсвечивать натянутую на череп кожу. — Треть суммы получишь сейчас, остальное заплатит герцог Ричард. Должны же у меня быть хоть какие-то гарантии, — бурчит под нос и отирает мокрые усы. Отирает усы, наливает ещё и уже не оборачивается. Не смотрит. Отвешиваю лёгкий поклон его сгорбленной спине и, развернувшись, выхожу из кабинета. В тёмном коридоре всё ждут, кажется, даже с места не сдвинувшиеся стражи. Стражи, что в полном молчании доводят меня до выделенной комнаты и так и замирают за дверью до прихода своего непосредственного командира. Командира, у которого меня так и подмывает спросить, кого они охраняют: меня, чтобы не сбежал, или всё-таки его? *** Время, что люди обычно коротают во снах, я, за неимением оных, провожу в раздумьях. Провожу один, несмотря на то что вернувшаяся с моими вещами служанка осмелела и намеревалась остаться. До того, как, уже распустив завязку на простого покроя блузе, заглянула в мои глаза. До того, как, сморгнув оторопь, развернулась и ещё быстрее, чем в первый раз, скрылась в коридоре. Испугалась. Я же, избавившись от нежелательного общества, переодеваюсь, проверяю, что у меня с оружием, и медленно начинаю искать пятый угол, запертый, и в то же время нет, в маленькой комнате. Я же поневоле жду Адриана, что, нахмурив брови, ушёл с моим списком и, надо же, не выказал ни толики удивления, когда выяснилось, что я умею писать. Что вовсе не такой уж и неотёсанный дикарь, как болтают. Довольно грамотное чудовище. Время, что люди обычно коротают во снах, я привык тратить с большей пользой и потому едва дожидаюсь утра, почти физически ощущая, сколько драгоценных минут потратил зазря. Почти физически ощущая, что более десяти часов сплошного безделья — слишком много для меня. Много, потому как спокойствие, что обычно по градусу не дотягивает до растопленного льда, сменяется раздражением, и то только копится, не находя выход, то только по крови бродит, горяча её, едва тёплую, и следить за языком приходится особенно тщательно. За языком, движениями, даже взглядом. За последним — особенно, потому как, загружая принесённые склянки в сумку, складывая перевязочные и магический огненный порошок, что был принесён в кисете, я ловлю себя на мысли о том, что шрам на лице этого зализанного скользкого типа не достаточно широкий. Не достаточно глубокий и не смахивает на боевую отметину. Не достаточно героичный. Ловлю себя на мысли о том, что мог бы легко исправить это. Мог бы изуродовать его обеденной ложкой, да так, что никто бы не узнал. Мог бы, но прекрасно знаю, что не стал бы. И потому только сцепить зубы, насилу пропихнуть в горло образовавшийся комок и надеяться на то, что так и останется молчать, наблюдая за моими движениями. Надеяться, что не полезет со своими ценными замечаниями и вскоре мы разойдёмся, вполне довольные друг другом и тем, что никогда больше не встретимся. Только солнце встаёт, как кивает на дверь и молча пропускает вперёд вместе со всей нехитрой поклажей. Только солнце встаёт, как, рванув вниз конец не затянутого до конца ремня, что петлёй обмотан вокруг зачехлённого меча, одёргиваю полу незастёгнутой куртки и, перебросив через руку плащ, выхожу в коридор. Потяжелевший на порядок рюкзак забит почти доверху и весит нехило. Потяжелевший на порядок рюкзак — ничто по сравнению с поклажей, которой навьючена первая, выведенная из конюшен лошадь. Медленно прикрываю глаза, надеясь, что половину всего этого дерьма можно будет где-нибудь по пути скинуть, и что княжна, которой всё нет, не станет слишком громко возмущаться и верещать. Что княжна не устроила истерику своему папаше и теперь не тащит с собой тридцать платьев и сундук с побрякушками. Что княжна… Вскидываю голову, заслышав звук приближающихся шагов, и, пройдя чуть вперёд, обогнув шарахнувшуюся в сторону лошадь, вижу ландграфа, что идёт первым. Ландграфа, вооружённую пиками охрану и подол серого дорожного платья, что мелькает снизу. И подол серого платья — остальное заслоняет мрачный хозяин замка, что, должно быть, так и не сомкнул глаз, проведя в раздумьях всю ночь. И ещё бы тут осуждать: не каждый решится рискнуть и вот так отправить в такую даль единственную дочь. Чёрте-те куда, чёрт-те к кому и чёрте-те с кем. Ближе и ближе… Шаги чётче. Ближе и ближе, и вместе с тем ощущение того, что я ввязываюсь вовсе не в то, на что подписался, крепнет. И вместе с тем неспокойно становится внутри. Неспокойно, как если бы рядом, скрываясь за розовыми кустами или в одном из стойл, притаился монстр. Ближе и ближе… Показывается наконец, и я, даже ни разу не подумавший о том, как же она выглядит, невольно замираю на середине движения. Замираю, почти сбросив с плеча сумку и застыв с сжавшейся поперёк лямки рукой. Потому что совершенно не похожа на своего отца. Потому что не коренастая, а, напротив, вытянутая вся и словно нарочно морёная голодом — до того хрупкая. Хрупкая, плоская настолько, что не скрыть даже платьем, черноволосая и бледнокожая. Бледнокожая и слишком острая для того, чтобы считаться первой красавицей при дворе. Слишком острая, выкроенная из одних прямых ломаных линий. Скулы, губы, локти и длинные пальцы. Ни намёка на мягкость. Одни углы. Черноволосая… Что брови с ресницами, что коса. Коса, что собрана из трёх поменьше и хитро заплетена. Коса, что кончается только на уровне её пояса. Подходят ближе, и лишь тогда, когда становится почти напротив, запрокинув голову и не скрываясь разглядывая меня, понимаю, что у неё голубые глаза. Светлые, и в лучах первого солнца сначала показались мне серыми и даже знакомыми. Серыми, пристально впившимися в моё лицо и любопытными. Но это только на миг — стоит сморгнуть, как наваждение проходит. Голубые всё-таки, пусть и до неприличия цепкие. Только голубые. Широко распахнутые, большие и внимательные. Внимательные, оценивающе скользящие по моему лицу и не спеша спускающиеся вниз, по оголённой шее, и задерживающиеся на груди. Задерживающиеся на пару секунд, а после возвращающиеся вверх. Но не на зрачки уже, а чуть ниже. И столь заинтересованно, что даже любопытно становится: на шрам или на губы? На расстоянии двух шагов, и когда в это пространство вклинивается перебросившийся парой слов с Адрианом ландграф, то я не сразу понимаю, чего он хочет. Всего ничего на то, чтобы очнуться, и интерес, что вспыхнул и тут же погас, сменяется деловым подходом. Деловым подходом, что легко затирает недоумение от того, что такая согласилась на брак по расчёту. Легко затирает недоумение и напоминает о том, что в этом мире редко везёт тем, кто родился в шёлковой рубашке и на дорогих простынях. Редко везёт с родительским выбором и прочими несущественными мелочами. Ландграф кивает в сторону лошадей, коих уже три, и мой взгляд становится откровенно непонимающим. Что? Всё-таки милейший Адриан или иной защитник, что призван уберечь девушку от моих грязных лап? — Для кого третья? — спрашиваю весьма мрачно, и княжна, что будто бы и ждала возможности открыть рот, тут же оборачивается и, едва не хлестнув меня кончиком своей косы по куртке, хватает за руку сжавшуюся в комок девушку, что притаилась позади остальных. Девушку, что я сразу и не заметил. Не заметил сейчас, среди кучки охраны, и уж точно бы никогда не запомнил, мелькни она где-то в толпе. Низкая, плотная и будто бы совершенно никакая. Русая, тоже с уложенной кругом косой и с покрасневшими от моего внимания щеками. — Для моей прислуги, — отвечает не ландграф, которого перебили в самый последний момент, и я даже не скрываю своего удивления, заслышав голос этой бойкой маленькой дамочки, что наверняка доставит мне не одну проблему. — Господин монстролов же не думает, что я смогу подготовиться к свадьбе в одиночку? — Господин монстролов думает, что это не оговаривалось при заключении сделки. — Это уже для её отца, что выглядит весьма нездорово и будто бы готовым передумать в любую секунду. Будто бы заколебавшимся вдруг сейчас, уже почти отпустив дочь. — И страшно заинтересован в том, чтобы услышать, из-за чего всё вдруг переменилось. — Семь с половиной тысяч. — Ландграф не вступает в патетику и не пускается в объяснения. Не угрожает, не трясёт кулаком, а только лишь поднимает сумму. — Сможешь довезти обеих за семь с половиной? Выглядит всё хуже, сереет лицом и вот-вот схватится за сердце. Выглядит всё хуже, и это столь очевидно, что Адриан, всё это время держащийся подле лошадей, берёт его под руку, чтобы успеть придержать, если что. Мысленно чертыхаюсь и киваю, чтобы не стать свидетелем чьей-то смерти и последующего государственного переворота. Молча чертыхаюсь, добавляю к отмеренному мной сроку ещё день пути, и обе девушки уходят к осёдланным лошадям. И обе девушки отходят назад, не перекинувшись с провожающими ни единым словом. И для княжны, что уверенно тащит за собой вторую, это вовсе не выглядит проблемой. Она словно хочет убраться из замка как можно быстрее и потому даже не виснет на отце, сжимая его в прощальных объятиях. И только служанка выглядит так, будто бы вот-вот расплачется. Ландграф бросает на них последний мутноватый взгляд и позволяет увести себя в сторону одной из закрытых галерей. Охрана остаётся на месте и пристально следит за каждым моим движением. Следит за тем, как я закрепляю свой рюкзак, перевесив одну из седельных сумок, и, проделав то же самое с зачехлённым мечом, забираюсь в седло. Княжна, что всё это время наблюдала сверху, берётся за поводья и приглашающе указывает ладонью на только-только распахнувшиеся ворота. Выезжаю с внутреннего двора первым и, сколько ни кошу глазами, ни разу не замечаю, чтобы она, упрямо поджавшая губы, обернулась хотя бы раз. В городе пустынно и лишь первые торгаши открывают свои лавочки. В городе пустынно и звук подкованных копыт разлетается на многие и многие метры вокруг. — Ну? — Ровняется со мной только на выезде из города и, чуть накренившись, заглядывает в лицо. — Не спросишь, как меня зовут? — А зачем? — отвечаю неохотно и бросив быстрый взгляд за спину, проверяя, не отстала ли хлюпающая носом прислуга. — Ваше высокородие не отзывается на «эй ты»? Отвечаю неохотно, и она, улыбающаяся было, сразу же тухнет. Меняется в лице и, вместо того чтобы обиженно вспыхнуть и, задравши нос, отвернуться, отвечает весьма смело для той, кому не положено ничего, кроме кротости: — В хлеву, где ты вырос, только так обращаются к дамам? Выпад весьма слабый и явно опасливый. Выпад, что скорее похож на робкие попытки прощупать почву. Проверить, насколько далеко можно заходить в своих капризах. — Хочешь добрый совет, княжна? Явно недовольна тем, что проигнорировал её слова, но слушает весьма внимательно. Слушает и даже не замечает, что вот и всё — стены Аргентэйна только что остались позади. Вот и всё — впереди только предместья и тракт, что уже кажется мне бесконечным. — Не раздражай меня, не говори со мной безо всякой на то необходимости и желательно гляди в другую сторону. И тогда мы разойдёмся почти довольные друг другом. Проглатывает и это и заговаривает снова, когда я уже решил, что ей вполне достаточно для того, чтобы смертельно обидеться и царски игнорировать меня до самых каменных гряд: — Ты же должен довезти меня живой и невредимой. — Звучит задумчиво и словно рассуждая вслух. Звучит задумчиво, но только первые несколько слов. После её голосок, низковатый для юной девы, становится маниакально-мнительным. Становится таким, коим и должен быть у балованной, не знающей ни в чём отказа девчонки. — Иначе Ричард откажется жениться, и ты останешься без денег, а это значит, что я могу лезть к тебе сколько угодно, наёмник. И ты ничего не сможешь с этим поделать. И поэтому ещё раз: ты спросишь, как меня зовут? В повисшей тишине слышно не только как скрипят мои зубы, но и как где-то далеко, в раскинувшихся впереди полях, прокричал взлетевший кулик. Меньше часа пути, а я уже прикидываю, как бы шлёпнуть её, не оставляя следов. Меньше часа пути, а моё терпение, что и без того истощилось до почти эфемерного за годы, с хлопком закончилось. Семь с половиной тысяч… Это будет чертовски долгий путь. *** Чертовски долгий, полный нытья, женской болтовни, что оказывается меньшей из зол, потому как когда они мелят языками меж собой, то не обращаются ко мне. Впрочем, прислуга не обращается вообще, а эта выдерга нет-нет да ляпнет что или прицепится с каким-нибудь вопросом. Прицепится, как клещ, и ни за что не успокоится, пока не получит пусть даже брошенный сквозь зубы ответ, и только тогда отцепится ненадолго. До следующей пришедшей ей в голову глупости. «Почему так жарко?» «Где все работающие на полях люди?» «А правда ли то, что говорят про выбирающихся по ночам из-под земли мертвецов?» «Из-за чего твои глаза такие чёрные?» Некоторые даже повторяются. Преимущественно те, на которые я не собираюсь отвечать. Особенно её беспокоит то, что я плевать хотел на её имя. Особенно её беспокоит то, что она не знает моего, и в отместку обращается не иначе, как «эй ты». Тоже мне великая месть и совершенно сомнительное оскорбление. Сам того не заметив, начинаю ждать приближения ночи, как не ждал ни разу за последний год. Начинаю ждать приближения ночи потому, что ей наконец-то придётся заткнуться, чтобы поспать. Если, конечно, она не бормочет во сне, но с этим уже можно будет иметь дело. Вторая же будто опасается всего на свете и держится в седле только потому, что больше самой лошади боится с неё свалиться. Наблюдаю за ней, то и дело оборачиваясь на оставшийся позади тракт, чтобы вовремя заприметить всадников или ещё кого, рассчитывающего прервать этот только начавшийся поход, и всё больше убеждаюсь в том, что отдыхать придётся куда чаще, чем я мог бы, если бы ехал один. И всё больше убеждаюсь в том, что они обе попросту сгинут, если окажутся одни посреди леса или у дорожной обочины. Слишком неприспособленные. Слишком беспомощные. Даже та, что должна была заниматься какой-никакой работой, может похвастаться ухоженностью и белизной кожи рук. И раздражающие обе тоже. Слишком. Напоминающие своими разговорами и даже одеждой о тех днях в моей жизни, что безвозвратно ушли и никогда уже не вернутся. Стараюсь держаться чуть впереди, но не больше чем на несколько метров. Стараюсь держаться чуть впереди, чтобы бьющий в лицо ветер позволял мне не слушать их, а глядеть только по сторонам и вперёд. И так почти до самого вечера, остановившись лишь дважды и отказавшись от полноценного привала. Отказавшись от завтрака, обеда и ужина, что принято подавать с тысячей тарелок и непременно со свежими цветами по центру стола. Ожидаю шквала возмущений, но, на удивление, спорить не решается ни одна, ни вторая. Обходятся припасённой во флягах водой да яблоками. Всего по два за весь день. Солнце ещё высоко в небе, когда я решаю, что для первого дня вполне хватит, и сворачиваю с тракта на первой же развилке, ведущей в негустой, раскинувшийся параллельно дороге лесок. Слишком молодой для того, чтобы в нём водилась какая-то серьёзная нечисть, а потому для ночлега вполне сойдёт. Сойдёт, даже если посреди ночи окажется, что рядом есть кто-то, у кого тоже есть меч. Всё лучше, чем встречать удар в открытом поле. Стоит мёртвому, припорошённому пылью тракту смениться на светло-зеленую, только-только достаточно проросшую траву, как спешиваюсь и, ни слова не говоря, отбираю поводья у княжны и тяну её кобылу за собой. — Зачем нам туда? — недоумевает совсем по-настоящему, и мне приходится объяснять ей совершенно банальные, понятные любому путешественнику вещи. — Лошади устали. Пора подумать о ночлеге. — Но солнце же ещё высоко. Спорит, но, судя по тону, вовсе не потому, что считает, что права. Спорит просто потому, что не может согласиться со мной из одной только ей понятной вредности. Да, тот ещё будет путь. — Солнце обманчиво. Ещё несколько часов — и опустится вечер. Ваше великородие желает ехать и ночью? Оборачиваюсь, чтобы увидеть, как неохотно мотает головой и, вернув поводья в свои руки, спешивается с лошади. Неловко, боязливо, но сама, чего не скажешь о её подружке, что, видимо, вознамерилась умереть на спине уставшего животного, но не попросить о помощи. И потому молча стаскиваю её, стараясь не скривиться, когда от одного только прикосновения к талии вспыхнула, будто лучина, и, едва коснувшись ногами земли, отвернулась. И это удивительно хотя бы потому, что её рыжая товарка, вернувшись во второй раз, такой стеснительной уже не была. Это удивительно хотя бы потому, что она настолько боится всего вокруг, что поневоле наводит на всякие мысли. Например, о том, что у неё не в порядке с головой, или что служанкой она если и была, то весьма давно, и сейчас исполняет обязанности собеседницы и компании для прогулок. А это значит, что в дороге толку от неё не будет. И не то чтобы я рассчитывал, но всё равно бесит. Бесит в равной степени с осознанием того, что будь я чуть расторопнее, то топтал бы тракт в одиночестве. И на ночлег устраивался тоже. Подвожу лошадей к самому высокому дереву из всех виднеющихся и стаскиваю с уставших спин сумки. Осматриваюсь, покрутившись на месте, и, решив, что трава достаточно редкая, а земля сухая, заключаю, что сойдёт. — Соберите сухие ветки. Княжна только-только нагнала меня и так и застыла, сбитая с толку столь простой просьбой. — Что? — переспрашивает и глядит так, будто ей на подносе вместо ужина принесли живую мышь. Переспрашивает с явным неверием и, должно быть, надеясь, что это какая-то шутка. — У вашего великолепия проблемы со слухом? Кривится, но всё-таки отрицательно мотает головой, должно быть, решив, что парировать нечем. — Я сказал: ветки соберите. Если, конечно, не желаете проверить, насколько крепки зубы выбирающихся на прогулку мертвецов. Звучит как средней паршивости намёк на угрозу, но мне слишком плевать на чужие нежные чувства, чтобы думать об этом. Так и молчит, пока рядом с ней не встанет вторая, настроенная более миролюбиво. Или же просто тумаков получала больше и знает, к чему приводят ненужные споры. — Мы будем отгонять покойников факелами? — спрашивает с дрожью в голосе, и я ухмыляюсь тут же, представив себе, как эта трепетная посудомойка с решительным видом попрёт против раздувшегося на солнце мертвяка. — Собери палки — и увидишь всё своими глазами. Ругаться с прислугой не тянет вовсе, и потому ей достаётся куда больше моей милости. Хотя бы потому, что она не столь заносчивая тварь, как её товарка. И плевать на то, что шуганная сверх меры и боится даже своей тени. Кивает в ответ и, подобрав юбку, что путается между ногами, уже разворачивается для того, чтобы приступить к делу, как застывает, остановленная ядовитым голоском своей госпожи. Остановленная её презрительным тоном, что предназначается мне. — А ты что будешь делать? — Давай проясним ещё раз. — Шагаю к ней, и теперь стоим лицом к лицу, и между вряд ли бы смогла протиснуться средних размеров псина. Стоим лицом к лицу, и мне просто невероятно нравится то, что для того, чтобы глядеть в мои глаза, ей приходится высоко запрокидывать подбородок. Ей, что много ниже. — Да, я не могу тебя заткнуть или даже легонько стукнуть. Но если от тебя зависит, заплатят ли мне, то от меня зависит, доедешь ли ты вообще. А потому будь умницей и шевели ногами. Посреди дороги ни титулы, ни наличие шёлковых подвязок не имеют веса. Кривит губы, собираясь огрызнуться, но служанка, что всё это время держалась поодаль, вдруг выступает вперёд, хватает свою норовистую госпожу за руку и буквально волочит к ближайшим кустам, земля рядом с которыми просто усеяна, должно быть, градом сбитыми и высохшими под солнцем ветками. Я же прикидываю, сколько осталось воды и не пойти ли к ручью. Решаю, что это можно сделать чуть позже, и, вернувшись к поклаже, берусь за меч. Разматываю шкуру, краем глаза наблюдая за пьющими неподалёку лошадьми. Раздумываю, стоит ли привязать на ночь, как что-то негромко обрушивается наземь за моей спиной. Оборачиваюсь через плечо и вижу кучу сваленных палок и девушку, скрестившую руки поперёк груди. Глядит с вызовом и чуть приподняв бровь. — Молодец. Неси ещё. — Этого что, не хватит? — Для костра, что должен гореть с первых сумерек и до самого утра? Отворачивается, видно, что бесится, но больше ничего не говорит и, перекинув длинную косу через плечо, возвращается к копающейся служанке. Та скорее симулирует работу, но не лезет, по крайней мере. Та молчит и тащит собранное, только когда её более расторопная подружка успевает обойти поляну трижды. Качаю головой и, отступив на добрые два метра от дерева, черчу защитную линию и, обогнув ствол, замыкаю начало с концом. Круг выходит неровным, но меня это мало заботит. Круг выходит неровным, но я дважды обхожу его, проверяя целостность границ и расчерчивая землю широким лезвием в особо уязвимых местах. Оставляю его воткнутым в землю чуть в стороне и принимаюсь за костёр, который занимает своё место в центре, на одинаковом расстоянии ото всех линий. Огниво и пучок сухой травы — и оранжевые языки, рождённые из искры, перескакивают на сложенные крест-накрест тонкие ветки. Общая куча всё растёт, и, лишь когда она достигает половины моего роста, киваю, останавливая собирающуюся на новый заход служанку. — Должно быть достаточно. Опускается на землю тут же и какое-то время просто сидит без движения, не поднимая головы. Даже не приближаясь, вижу, как мелко подрагивают её руки. Княжна же, почти отшвырнув от себя палки, выглядит куда более воинственной. Неужто ещё не перетрудилась? — После того, как зайдёт солнце, — ни шагу из круга. — А если я захочу выйти? Ну разумеется, ты захочешь. Если не выйти, то как минимум спросить об этом. Разумеется, ты захочешь вставить свои ни черта не веские два слова только для того, чтобы со мной поспорить. — Значит, герцог получит только твои руку и сердце. — И я, возможно, даже озабочусь тем, чтобы доставить их в какой-нибудь шкатулке, а не холщовом, кровью чудищ пропитанном мешке. — Если последнее не успеют дожрать, конечно. — А если нужда придавит? — Ваши потребности, вне сомнений, меняют всё дело! Никто не посмеет тронуть даму, пристроившуюся за кустами. Кривится и, кажется, раздумывает даже, не грохнуться ли в обморок, но в итоге ограничивается отпечатавшейся на лице брезгливостью и замечанием, что если и способно кого-то задеть, то явно в её, а не в моей, жизни. — Ты отвратительный. Не отвесить насмешливый поклон в ответ стоит больших трудов. — Приму за комплимент. Не отвесить себе подзатыльник, потому что меня начинает забавлять всё это, ещё труднее. Не настолько низко я пал, чтобы развлекаться за счёт сопливой высокомерной девчонки, что от любого замечания вспыхивает, как факел. — Это не было комплиментом! — переходит на крик и даже стискивает ладони. Краснеет, бесится, да так, что на виске проступает вздувшаяся маленькая венка, а высокий ворот платья сдавливает горло, врезаясь в кожу под подбородком. Не хватало ещё, чтобы удар хватил или сердечная болезнь, которой так подвержены благородные барышни. Что мне с ней делать, если перепсихует и откинется? Надеяться на то, что герцог Ричард окажется любителем-некрофилом? — Тебе не пора оскорбиться, отвернуть свою смазливую морду и не разговаривать со мной как минимум до утра? Хочет послать меня или нечто обидное в ответ бросить. Хочет послать меня или даже попытаться ударить маленькими сжатыми кулаками, что и кулаками-то не назовёшь. Хочет — и, разумеется, ничего не сделает. Пусть кипит себе сколько угодно. Пусть делает что хочет на другой стороне пока ещё освещённой алыми лучами поляны. Складываю вещи поближе к дереву, стелю свой плащ и принимаюсь рыться по сумкам в поисках съестного. Не сказать, что голод давит, но и терпеть его незачем. Не сказать, что голод давит меня, но явно донимает их. Их, что шушукаются, остановившись подле отдыхающих лошадей и бросая на меня неодобрительные взгляды. Вернее, только один неодобрительно-желчный, во втором же усталости столько, что через неё не пробиться и капле интереса. Усталости, что обречённостью отдаёт даже, и почему-то именно служанка кажется мне куда более недовольной ситуацией, в которой оказалась. Не выдерга, которая едет к будущему мужу и, в общем-то, обречена на послушание до конца своих дней, а эта серая, ничем не примечательная девушка. Но разве этому стоит удивляться, если одну ждут шелка и золото, а другую — прорва работы и разлука с семьёй, или кто у неё там остался в Аргентэйне? Треплются всё, обсуждают что-то своё, пока неспешно нарезаю на толстые ломти кусок вяленого мяса и, пошарив получше, нахожу порядком помятую буханку хлеба. Вспоминаю, что так и не набрал воды, когда первая из двух девушек пересекает круг и, с недовольством расправив прилаженное к седельной сумке покрывало и усевшись поверх, с подозрением косится на выкаченные мной только что яблоки. Служанка только вздыхает и, опустив плечи, тянется за ломтем. Просто покорность во плоти. — А что, приборов не будет? Наверное, я всё-таки спрошу её имя. Должен же я знать, что высечь на камне, под которым её никто никогда не найдёт. — Даже вилок? — А ванну тебе не приготовить? — А ты что, можешь? Признаться, никогда бы не доверила тебе столь сложное занятие. — Почему ты делаешь всё для того, чтобы достаться своему жениху без языка? Ешь уже что-нибудь и спи. — А ты не будешь спать? — Голос служанки заставляет меня удивлённо повернуться в её сторону. Голос, что впервые за минувший день обращён ко мне. — Кто-то же должен стеречь огонь? Киваю в ответ и подчёркнуто-вежливо, вовсе не так, как её госпоже, отвечаю: — Не буду. — Зачем вообще его стеречь? — смелеет на глазах и, пусть в глаза так и не смотрит, начинает разговаривать со мной. Наверное, это прогресс в некотором роде. Наверное, она ждала, что я наброшусь на её хозяйку за первым же дорожным поворотом, а после и на неё тоже. Мужчины, а особенно наёмники, в народных сплетнях редко представляются в выгодном свете. Особенно теми, кто всю свою жизнь мечтает о рыцаре в латах и трепетных касаниях кончиками пальцев. — В этой чахлой роще ни медведей, ни волков, да и ночи сейчас тёплые. — Увидишь, как только стемнеет, — обещаю и отсаживаюсь назад, к дереву. Наблюдаю за тем, как они едят, и именно служанка то и дело слегка морщится, когда приходится вытирать испачканные пальцы носовым платком и стряхивать крошки прямо на землю. — Почему это звучит как угроза? — Её госпожа оказывается менее щепетильна в этом вопросе и набивает рот безо всяких ужимок и попыток соблюсти светские ритуалы. — По мне так, как обещание. Незабываемых впечатлений. Глядят на меня обе, и если во взгляде одной — неприкрытый сарказм, то вторая зарится с ужасом и едва не давится глотком воды, что так не вовремя сделала. Смягчаюсь только из-за служанки и всё никак не могу понять почему. Может, всё дело в том, что ей и без меня пришлось немало выхватить? Да и эту с косой, что спускается почти до копчика, тоже многого стоит терпеть. — Но лучше бы тебе спать, а не глазеть по сторонам, княжна. Хотя бы для того, чтобы поутру не свалиться с лошади. — У тебя какие-то проблемы с теми, кто выше тебя по статусу, правда? Неужто мы решили бить ниже пояса? Надо же, насколько смелой сможет стать безрассудная, привыкшая ко всеобщему уважению девчонка. — Это зависть или всё дело в том, что желчность — это всё, что ты можешь предложить даме? Её служанка давится во второй раз, да так, что вода у неё идёт носом. Её служанка бледнеет, краснеет, синеет, наконец, и, судя по широко распахнувшимся глазам, в шаге от того, чтобы свалиться на землю и так остаться лежать. Я же лишь улыбаюсь и отвечаю, только как следует потянувшись: — Какой тонкий намёк на то, что мне нечем тебя трахнуть. Отвечаю с удовольствием в голосе и затаённой усмешкой. Ну давай же, дорогуша, оскорбись до крайности и покрасней. Можешь даже швырнуть в меня бурдюком — готов стерпеть. Да только не получаю ничего из перечисленного. Только полный снисхождения взгляд, и смазанно бурчит себе под нос: — Судя по тому, как ты разговариваешь, явно нечем. Может, стоит обратиться к какому-нибудь знахарю, решающему мужские… неприятности? Продолжает есть и глядит с вежливой внимательностью, ожидая ответного выпада. — Может, мне стоит привязать тебя к дереву, да так и оставить до утра? Глядишь, страх заставит пореже открывать рот. Понимаю, что это капитуляция. Понимаю, что спорить с ней дальше без рукоприкладства не смогу, и потому решаю избавиться самым примитивным из способов. Пусть думает, что хочет, только захлопнет уже свой рот. — Это вряд ли. Только это я решаю, а она наоборот настроена на продолжение беседы. Беседы, которая медленно скатывается в сторону завуалированных угроз. — Не будешь знать наверняка, пока не проверишь, — отвечает, насмешливо вскинув тонкую бровь, и мне вдруг кажется это знакомым. Это движение и слишком уж похожее на флирт хамство. Хамство, которым совсем немногие владеют столь очаровательно виртуозно. Хочется, чтобы она отстала от меня ещё больше. Хочется, чтобы отвернулась, переключилась на свою служанку или ещё на что. Ненавижу замечать то, чего нет. — Пожалуйста, хватит. — Расстелившая покрывало служанка оказывается рядом как нельзя вовремя, и в её уставшем голосе нажима больше, чем положенного почтения. И то верно: когда так устанешь — уже не до реверансов. — Вам действительно пора спать, моя госпожа. — Разумеется, пора. — Раздражённо дёргает плечами и, словно спохватившись, тут же натягивает на лицо совсем иное выражение. Выражение лёгкой отстранённости, что замешано на высокомерии и недовольстве. — Но я всё жду, пока этот недалёкий додумается сходить к ручью и нагреть воды для омовения. А вот и она. Последняя капля. — Я тебя в этом ручье и утоплю, — обещаю и тут же, не выдержав, прикрикиваю, умудрившись лишь на немного повысить голос: — Спать, живо! Фыркает, отворачивается, отпихивает от себя откусанное яблоко, что, покатившись, собирает боком мелкий сор и крупинки земли. Отворачивается, взмахивает руками, чтобы оттолкнуться, и, поднявшись на ноги, опускается уже рядом со своей служанкой. Опускается на тонкое по меркам изнеженной особы покрывало, кривится и осторожно укладывает руку под голову. Служанка жмётся к ней со спины, обнимает, перебросив руку поперёк талии, и сжимается, уткнувшись лицом меж обтянутых серой тканью лопаток. Странные отношения для госпожи и прислуги. Скорее, подруги. Подкидываю палок в кострище и убираю оставшуюся снедь. Ни к чему дразнить лесных обитателей запахами. Хватит того, что могут выйти на дым. Могут, если живут где-то в окрестностях, конечно. Роща, кажется, совсем молодая, светло-зелёная и гибкая стволами, что редко толще моей руки. Ветер шуршит где-то наверху, пробегаясь по кронам, и почти не заглядывает вниз, не носится, беспокоя пламя. Просыпаются первые ночные светляки, и ниже, по течению ручья, слышится кваканье. Сначала одна лягушка, а после — целый хор, и кажется, будто все на разные голоса. Лошади неторопливо пасутся неподалёку, изредка всхрапывая и отгоняя от себя поднявшуюся от воды мошкару, и это единственный громкий звук, что разрезает пустоту. Хорошая ночь. Спокойная, несмотря на то, каким выдался вечер. Понимаю, что от людей устаю куда больше, чем от охоты на очередное склизкое или, напротив, мохнатое чудище. Понимаю, что если ввяжусь в нечто подобное снова, то не раньше, чем по прошествии пары лет. За очень, очень хорошие деньги и если сопровождаемая окажется немой. Где-то ухает сова, и, словно вторя ей, хрипло прокаркав, уносится вдаль припозднившаяся ворона, и, ничего, кроме треска медленно снедаемого пламенем дерева, не нарушает очарование ночи. Ничего не нарушает целый час, а может быть, даже и два. Целый час или два, что я провожу, уложив меч на колени и неторопливо проходясь по его лезвию сухой мягкой тряпицей. Счищаю комья земли и почти не приглядываюсь. Царапины и сколы этому лезвию не страшны. И я не знаю, есть ли что-то, что страшно вообще. Что может повредить стали, подобной которой я никогда не встречал. А время течёт, как вода в ручье, к которому я поднялся всего раз, чтобы наполнить бурдюки. А время течёт, и притаившиеся мелкие птицы, скребущиеся в своих норах мыши и прочая мелкая живность всё больше оживают. С одного из соседних деревьев даже спрыгивает шустрая любопытная белка и, привстав на задние лапы, глядит на пламя. В который раз ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы наступал рассвет. Не хочу видеть первые блики солнца над горизонтом и ощущать, как разогревается кожа от дневной жары. Не хочу сталкиваться с людьми, гонящими свои гружёные повозки из города в город и нет-нет да останавливающимися неподалёку на ночлег. Потому что так безопаснее. Потому что всем спится спокойнее, когда под боком мрачный монстролов, которого можно обойти по дуге днём, но снизойти до пары слов ночью. — Ты никогда не спишь? — негромко вдруг спрашивает сонный, заторможённый голос, и я, не уловив в нём надменных ноток, отвечаю одним лишь кивком головы. — Совсем никогда? — недоверчиво переспрашивает и садится, отведя в сторону ладонь служанки. Хмурится, никак полностью не проснётся, и я вообще не понимаю, для чего ей это. Для чего бороться со сном, если до того, как рассветёт, ещё как минимум полтора часа? — Почти никогда, — звучит вместе с криком пролетевшей над нашими головами птицы, и княжна вздрагивает и, чтобы как-то занять беспокойные руки, принимается растирать свои плечи. Кажется и вполовину не такой надменной спросонья. Кажется маленькой, сжатой и нахохлившейся. Кажется настоящей. — И тебе не плохо от этого? — совсем искренне, расширив и без того немаленькие голубые глаза, и с таким детским интересом, что в ответ выходит только хмыкнуть, а не огрызнуться. — Мне от тебя плохо. Как взгляну, так зубы ноют. Ёжится, будто от налетевшего ветра, но порывов и в помине нет. Ёжится, будто вдруг задел невинный в сравнении с предыдущими выпад. — Почему нужно быть таким злым? Уязвимой кажется, такой легковерной, что, не выдержав, решаю проверить, насколько всё это наигранно сейчас. Решаю проверить, сколько ей потребуется для того, чтобы вспомнить, кто есть кто: — Как же иначе с надменной сукой? Уязвимой кажется — и такая и есть. Сейчас, по крайней мере. Сейчас, только со сна, непонимающая ещё, где находится и почему кругом деревья, а не привычные стены. — Я не… не надменная, — возражает без замысловатых словесных излишеств и не плюётся ядом, как змея. Возражает безо всяких обид, и с такой княжной вполне можно иметь дело. — Но не отрицаешь, что сука? — Только иногда. Подсаживается поближе и, сгорбившись, обнимает свои колени ладонями. Упирается подбородком в правое и, почти не моргая, глядит на пламя. Будто бы проваливается в себя, но не позволяю себе обманываться: ей просто страшно. Страшно проснуться не в своей кровати, страшно, что до следующей, сколько-то пригодной постели не меньше дня пути, и страшно вот так выходить замуж. За того, кто просто купил тебя у отца на выгодных для себя условиях. И она достаточно умна, чтобы это понимать. И она достаточно колючая и дёрганная для того, чтобы с подобным не смириться и попытаться бежать. Почему же тогда осталась? — Ты хочешь замуж? — спрашиваю и тут же жалею об этом. Спрашиваю, потому что, не желая отправиться досыпать, княжна превращает мою ночную тишину из расслабляющей в тягостную, и мне хочется поскорее отвязаться или же сделать так, чтобы перестала раздражать. Хотя бы на четверть меньше. Поднимает голову, долго смотрит словно сквозь меня, промаргивается, будто бы увидела нечто вдалеке, и медленно качает головой: — Меньше, чем посмотреть на Камьен. Или хотя бы вот на этот тракт. Или даже на болото, что попадётся по дороге. Попадётся же? — Ты никогда не видела болот? — переспрашиваю с недоверием, и она улыбается. Виновато и вовсе не надменно. Грустно, кривовато, но без капли вызова. Улыбается, словно сдаваясь. Откладывая свои капризы и мнимую борьбу. — Никогда. Только сады и стены, что окружают их. Парковые аллеи и несколько раз городские улицы. — Не сказать, что многое потеряла. Улыбается ещё раз и, чтобы скрыть это, поджимает тонкие сухие губы. Улыбается ещё раз, и чёрт его разбери, мне или же на мои слова. — Вонь, жабы и тучи кусачей мошкары. И это если повезёт. — А если не повезёт? — Тогда тучи кусачих утопленников. — Их я тоже никогда не видела. Ни утопленников, ни висельников, ни мертвецов. Разве что всего раз, во время турнира, и тот попал под копыта собственной лошади, а не был сражён мечом. — Не грусти из-за этого, княжна. По дороге нам наверняка попадётся не один труп. Утолишь своё любопытство. — Ох, ну спасибо. Мне сразу стало намного легче. Киваю с таким видом, будто бы принял благодарность, как и следует, и она не находится со следующей репликой. Не находится, пока снова не проходится по пересохшим губам. — Могу я попросить твой бурдюк? — Неужто не побрезгуешь? Закатывает глаза с каким-то крайне невнятным выражением лица и слишком уж подозрительно хмыкает. Хмыкает и, спохватившись, опускает лицо, чтобы вместе с ним скрыть эфемерную, растворившуюся усмешку. — Так можно мне воды? Всё ещё пытаюсь понять, что только что увидел, и княжну это, должно быть, порядком нервирует, потому что двигается ближе, усаживается по мою правую руку и, наклонившись, чтобы заглянуть в лицо, добавляет: — Пожалуйста? Молча протягиваю сосуд, что всё это время пролежал на земле и даже немного нагрелся от пламени костра. Принимая его, она касается моих пальцев и отчего-то не спешит отдёргивать руку, как положено порядочной девушке. Отчего-то не спешит отдёргивать руку, а, напротив, с любопытством касается кончиками пальцев фаланг моих. — Такие холодные. Удерживает ладонь и отнимает, только когда заговариваю снова: — Они всегда холодные. Пей и досыпай. Скверно выйдет, если ты и впрямь свернёшь шею, свалившись с лошади. Делает, как говорю, и, вернув пробку на место, протягивает мне. На этот раз тоже касается, но тут же отводит руку. Секунда контакта, не более того. Секунда, и, раздумав, оставляет сосуд, уложив рядом на земле. — Ты всегда был таким злым или питаешь ненависть исключительно выборочно? С чего бы такой интерес к очередному из длинной вереницы повстречавшихся ей за жизнь рабочих и слуг? С чего бы ей так упорно пытаться залезть под шкуру к тому, кто мелькнёт в её жизни и будет забыт быстрее, чем пошьют свадебное платье? — Ненависть ещё следует заслужить, княжна. — И как глупо, что большинство людей этого не понимает. Как глупо, что то, что испытывает иная крестьянка, заприметив на соседке такие же башмаки, называют ненавистью. — Ты меня раздражаешь, не более того. — Как и все люди? — Немного больше, чем все. Улыбается уголком рта, оценив намёк на свою избранность, и прикрывает глаза, проигрывая всё ещё не покинувшему её полностью сну. — Иди, не порти мне утро своими криками. — С чего бы мне кричать? Пожимаю плечами, и тут же, будто в подтверждение моих слов, налетает ветер. Пламя костра вздрагивает, растягивается и, словно магией придавленное, шипит, пригнувшись к земле. Княжна испуганно дёргается, отбрасывает бурдюк, так и не сделав больше ни глотка, и в мгновение ока подаётся в мою сторону и рефлекторно, ища защиты, сжимает пальцы на моём предплечье. Хочется отдёрнуть руку, но терплю, мысленно порадовавшись уже тому, что не верещит мне на ухо, как могла бы. Терплю, вглядываясь в очертания кустов, что, кажется, будто подёрнуты некой смахивающей на туман дымкой. Вглядываясь в очертания, что плывут всё больше, и единственным звуком в разом замолкнувшей роще остаётся треск прогорающих деревяшек. Всего в нескольких метрах от зияющей чернотой земли границы круга стоит нечто. Размытый силуэт. Именно их порой, полупрозрачных и сизых, видят в сумерках на пустынных тропинках, в лесах и на погостах. Существо — если нечто, сотканное из полупрозрачного тумана, можно так назвать — становится чётче, черпая краски из окружения, контуры которого постепенно выцветают и блекнут. Словно всё, чего касаются призрачные, едва очерченные пальцы, тут же увядает и чахнет. Теперь видно, что стоит спиной. Замечаю смазанное движение позади дерева и всего секунду надеюсь, что жалость возьмёт верх над мстительностью. Увы. Не взяла. — Ты только не оборачивайся, — смягчив голос до возможного максимума, советую княжне, чуть склонив голову в её сторону, и, разумеется, она тут же делает обратное. Выкручивается, стискивает мою руку куда сильнее и, обернувшись, наталкивается на такой же внимательный безглазый взгляд полупрозрачного, присевшего на корточки за границей круга существа. Глядит на него с секунду и, к моему величайшему удивлению, только вздрагивает и бледнеет. Не кричит, лишь сердце сбивается с ритма. Не кричит, потому что горло сдавило после резкого, судорожного почти вздоха. Сглатывает, едва не закашливается и возвращается на своё место, но на этот раз садится немного иначе, поворачивается к границе полубоком и, сама не осознавая того, жмётся спиной к моему плечу. Такая же, как и остальные. Кривит лицо при виде безобразных шрамов и одежды, пошитой не из шёлков, но стоит только напугаться как следует, и вот она — под боком презренного монстролова, что посмел не захватить с собой вилки, дабы подобающе сервировать стол. — Это от этих… должен защитить твой круг? — сбивается на середине, никак не отведёт взгляда от притаившейся рядом сущности, и мне вдруг чудятся нотки любопытства в её голосе. Не отвращения или ужаса, а именно почти детского прямолинейного интереса. — От этих, — киваю, отчего-то заглядевшись на вязь, что украшает стоячий воротник её платья, и высвобождаю свою руку, на которой всё ещё лежат тонкие пальцы. Расслабленно уже, не сжимает, будто в предсмертной агонии, но заметно, что боится. Боится, потому что, столкнувшись с подобным, трудно реагировать иначе. А тени, что, вопреки всем убеждениям, не тёмные, а светлые, будто выходят на пламя. Теней становится всё больше. Они просачиваются из всех окрестных кустов, выбираются прямо из стволов деревьев и поднимаются из-под земли. Скоро их становится так много, что наплывают друг на друга, смазываясь контурами. Скоро их становится так много, что близорукому могут показаться предрассветным туманом, что облепил круг. Толпятся, склоняются, ладонями водят почти над широкой чёрной линией, прорезанной в земле мечом, и не могут пробиться через неё, но пытаться никогда не перестанут. Ко мне почти не выходят, даже без защитной занавеси, а вот к моим редким спутникам — завсегда. К тем, чьё тело можно позаимствовать и кататься как на лошади, пока от истощения не сдохнет. И сегодня этих, бесплотных, отчего-то особенно много. Отчего-то не бродят они по краям поляны, изредка поднимая свои круглые, лишённые волос и глаз головы, а толпятся у самой черты. И все, все, как один, тянутся не к пламени, желая погреться, а к княжне. К княжне, что глядит на них в ответ широко распахнутыми глазами и будто бы проваливается куда-то. Будто бы все эти сущности присосались к ней разом и вампирят по-чёрному даже из-за черты. — И кто же они? — спрашивает, и голос её настолько сонный, будто вовсе и не было тех нескольких часов забытья. Спрашивает, и первыми откликаются именно «они», разом повернувшие головы. — Призраки? — Нет. С трудом переводит взгляд, заставляет себя не смотреть на них и спустя несколько секунд выглядит куда бодрее. — Скорее то, что остаётся от призраков. — Как это? — Интерес в голосе не наигранный, жадный, и пальцы — пальцы, что беспокойно бродят туда-сюда, сами того не замечая, наглаживая мою руку, — тоже будто движимы им. Скосив глаза, поглядываю на них, теребящих рукав моей куртки, но вместо того, чтобы высмеять девицу, отвечаю на вопрос. И сам едва знаю почему. И сам едва знаю, для чего ей всё это. — Призраки — словно оболочки почивших душ. Остатки личности, сохранившие её черты. Поднимает голову вместе со мной и, проследив направление взгляда, смотрит в ту же сторону. Смотрит на распахнутые беззубые рты, что вечно голодны, и плоские, как блин, лица. — У этих же уже ничего нет. Так, сгусток энергии, что не помнит ни своего имени, ни незавершённых дел. Так и бродят по земле, пока не перегорят вовсе. Пока не перегорят и не осядут дорожной пылью. Пока не перегорят, в бессмысленных попытках утащить с собой ещё кого-то. — Значит, они не опасны? — Обычно нет. Мы для них так — не более, чем декорации, но иногда, как видишь, сценарий меняется. Ты их заинтересовала, и я даже предположить не могу чем. Ты их заинтересовала, и вряд ли длиной волос, цветом глаз или даже кожи. Что же унюхали? Что же? — Ты можешь прогнать их? Отрицательно мотаю головой и теперь не могу отделаться от мысли, что упускаю что-то. Что-то важное и мельтешащее перед самым носом. И это волнует куда больше, нежели пустые, вот-вот сгинущие оболочки. — Не могу, да и смысла нет. У них есть только час перед самым рассветом. Небо посветлеет — и растают все до единого. Сглатывает, морщится из-за узкого, давящего на горло ворота, который отчего-то никак не расстегнёт, и спрашивает с явной надеждой в голосе: — Так ты не хочешь отнимать у них оставшееся время? С надеждой на благородные мотивы, которых никогда раньше во мне не было и сейчас тоже нет. — Не хочу тратить силы понапрасну. Отводит взгляд, и если бы я знал её лучше, то мог бы предположить, что разочарована. Если бы я хотел её знать и хоть сколько-то волновался о том, что подумает. Ничего не говорит в ответ и так и не отворачивается от тех, что бродят за чертой. Следит за ними взглядом и незаметно для самой себя расслабляется и обмякает. Откидывается назад и так и засыпает, повернувшись через какое-то время только для того, чтобы удобнее привалиться к моему плечу. Её служанка, кажется, ни разу не шелохнулась за ночь и всё ещё безмятежно спит. Всё ещё спит, даже не догадываясь, что в нескольких сантиметрах от её спины воздух скребут скрюченные расплывающиеся пальцы.