Before the Dawn

Ещё на лестнице начали и почти остановились в пустом коридоре. Почти, потому что лишь на пару минут, и всё-таки решили добраться до комнаты. Йен решил и потащил свой вяло сопротивляющийся довесок за собой. За потяжелевшее расслабленное запястье и путаясь в мешающей юбке. Из-за чужих ног и путаясь. Лука же не может держаться позади. Ему непременно нужно наступать на чужие пятки и толкаться. Ему нужно хвататься за пояс и тут же шипеть, потому что шутливо за левую косу дёрнул, позабыв о том, что правая ладонь ранена. Обожжена. Дурачится ещё больше, когда получает вполсилы по губам, и даже успевает укусить кончик чужого пальца. Дурачится, когда Йен толкает дверь очередной-новой-их комнаты, и тут же, едва тот переступит порог и походя магией запалит тонкие фитиля двух почти полностью прогоревших кособоких свечек, вожмёт его в себя. За бёдра так дёргает, что больно обоим делает. Только Йен шипит, а Лука молча терпит. Ему от этой боли горько-сладко. Солоно на языке. И непривычно волнительно внутри. Нетерпеливо, колко, торопливо, но чтобы так дрожало что-то, чтобы колотилось за рёбрами? Похоть ли?.. Выдыхает в чужие волосы, наступая, к столу теснит, игнорируя и смешки, и попытки отмахнуться, избавиться от ладоней, скатившихся на бёдра, и доводит до подоконника. Там чужой рюкзак лежит. В нём нужные Йену склянки, и то, с какой наглостью он за ними лезет, не может не восхищать. Как в свой, в самом деле. На носки привстаёт, чтобы удобнее шарить было, и неловко или, напротив, слишком ловко вжимается задом в чужой пах. Лука пригибается и цепляется за край подола его заимствованного чёрного платья. Грубого и раздражающе ему не подходящего. Нарочно не торопясь, тащит его вверх. Кожи не видит, но согнутыми костяшками её чувствует. Гладкая… И плевать, что на контрасте с ней его ладонь просто горит. Ещё полшага вперёд, и княжна ойкает, вынужденно выгибая спину. Теперь они так близко, что дальше некуда. Разделяет только платье. И то наполовину поднято. Руки на голых бёдрах, несмотря на то, что там плотные чулки, положенные прислуге, были высоко натянуты — спустил до колен, и ладно. Хватает. Касаться. Гладить. В комнате темновато стало: одна из свечей ещё ничего, вторая едва чадит. Вот–вот погаснет. Но они разве заметят? Йен смеётся, отпихиваясь, второй кусает край глухого ворота. Зубами оттягивает его от тонкой шеи и пытается добраться до кожи. Посчитать языком выпирающие позвонки. Проигрывает плотной ткани и пытается снова. Упёртый. Мог бы начать с пуговиц, но руками, а ему так не хочется поднимать их. Не хочется выбираться из-под платья… Напирает, прижимая своим весом к подоконнику, и вынуждает опереться на него руками. Ноги раздвинуть своим коленом тоже. Вынуждает. Косы совсем растрёпанные. Левая ещё закрученной держится, правая давно опустилась вниз и верёвкой болтается вдоль тела. В лицо Луке лезет, щекочет нос и мотается туда-сюда между лопатками. — Нам нужно позаботиться о твоей руке. Это первое, что Йен ему не говорит, шепчет, оглядываясь назад и тут же пристраивая макушку на чужом плече. Растекаясь по своей живой подпорке и кривя рот. Недовольного из себя строит, но получается у него откровенно плохо. Совсем не выходит. — О нет, — Лука отвечает ему также тихо и тянется вниз, чтобы коснуться этих накусанных, далеко не таких тонких, как обычно, губ. — Сейчас нам нужно позаботиться о моём члене. И пальцами вверх ведёт. По ногам пока ещё, а после перебирается на живот. Левой рукой. Правая, прижаренная дэвом, остаётся внизу. Поглаживает кончиками пальцев внутреннюю сторону нежного бедра и не спешит нырять глубже. Дразнит. И поди разбери, кого из них. В самом Луке нетерпения куда больше. — На нём тоже есть рана? У Йена глаза совсем круглые, и шёпот теперь становится наигранно испуганным. Йен охотно подыгрывает, а сам вслепую выдёргивает пробку из нужной ему стекляшки. Трудно не оценить это. То, как он заигрывает и делает то, что считает нужным. — Потрогай? — Лука подмигивает и едва удивлением не давится. Предложение оказывается принято. Куда быстрее, чем он ожидал. И что его штаны можно так ловко расстегнуть одной рукой, не ожидал тоже. Йену всего одну пуговицу победить и потребовалось. Дальше он и так справился. Проскользнул вниз изогнувшейся кистью. Тут же сжал пальцы. Немного неловко провёл ими, ощупывая… И отпустил, нарочно сильно сжав напоследок. Почти до боли. Лука уверен, что нарочно не переступая это «почти». — Ну как? Есть там что-нибудь? — Не уверен. — Лука закатывает глаза, расценив ответ совершенно верно, и тут же ловит его улыбку. — Поможешь с платьем? — Оставь пока. Чужую руку от пояса отводит, не позволяя её пальцам потянуть за тугой, криво сложенный бант, а сам сомневается. Хочет ли именно это платье? Или хватит и княжны, что никак не уймётся и нарочно его дразнит: — Мы не пойдем в кровать? — Так ярко удивляется, что Лука решает, что платье к месту. Ему идёт сейчас. Идет быть маленькой, якобы напуганной служанкой. Только вместо того, чтобы отпихиваться локтями, та больно рада подставляться. — На ногах же едва стоишь. Подначивает и всё смотрит, в глаза заглядывает, будто спрашивая: надавит или нет? Отпустит или, напротив, схватит?.. Заставит остаться здесь, на ногах, или позволит увести себя на подушки? — Но стою же. Йен кивает и после, изобразив лёгкую задумчивость, с напускным ужасом шепчет: — А с позором справишься, если упадёт? Совершенно точно нет. Лука не справится. Но рассмеяться ему это не мешает. Ни на секунду, нет. — Придётся тебя убить, чтобы никому не растрепал, — обещает почти всерьёз и тут же, не дожидаясь, пока усталость напомнит о себе, давит на чужую тонкую спину. Наваливается на неё. — Прогнись-ка. Йен послушный. Он гнётся. Опирается о подоконник. Тянется за той склянкой, которую искал, и, испачкав в её содержимом пальцы, просит: — Дай мне… — Сбивается, чувствуя, как сзади гладят. И спешно сглатывает, прежде чем закончить. Он заботливый, это верно. Он помнит о чужой усталости. Но и трахаться любит тоже. — Руку. И, выворачивая локоть, свою ладошку назад тянет. Ему нужно позаботиться о ране… До того, как позаботятся о его заднице. После может уже и не вспомнить. Так нельзя. Ожоги — это слишком важно. — Да, сейчас… — Лука, игнорируя его пальцы, перехватывает саму открытую склянку и, зачерпнув из неё, убедившись в том, что она холодит кожу, игнорирует жжение своей. Лука её иначе использует. По своему члену растирает и чуть ли не шипит от того, как холодом продирает, и тут же, не думая, берётся за чужие узкие бёдра. — Я тебе дам. Вставляет, помогая себе всё той же калеченной правой, и ей же, игнорируя скребущую, будто сухо-жгущую боль, перебирается вперёд, находит чужой член. Тот маленький, удобно устраивается в его ладони. И даже тонкие пальцы, всё ещё испачканные той же дрянью, толкающие, тут же переплетающиеся с его, не мешают. Напротив, всё лучше делают. Холодят, обволакивая повреждённую кожу. Йен всё-таки заставил его намазать эту дрянь. И плевать, какой ценой. Так странно, но тоже хорошо. Внутри него всегда было хорошо. Контрастно, потому что внутри он горячий, и холодящих свойств этой дряни не хватает, чтобы перебить это живое тепло. Так, пощипать немного только. На головке. И слушать его тоже хорошо было. Даже когда не с ним был. Особенно тогда было хорошо. Больно. Пронзительно-остро. Сейчас не так. Сейчас, почти не толкаясь, просто оставаясь внутри, вжимаясь в него сзади, Лука думает, что ему не хватает пятерни под подбородком. Тогда было бы куда сильнее. Он тоже трахаться любит, но сейчас именно втроём хочет до одури. Чтобы всё и сразу. Чтобы стонала не только эта проклятая правая, которой настолько не везёт, что впору заговорить чтобы уже наверняка, и получить уже своё. Всё и сразу… Он думает об этом, закрывая глаза. Думает о том, что жадный уёбок, которому что бы ни дали, ему всё мало. Всё не то. Не так. Недостаточно так. Злится на себя и тут же на податливую сладкую княжну, которую он так хотел ещё пару минут назад. И сейчас хочет тоже, до дрожи в коленях хочет, но… Толкается вперёд, сжимает пальцы сильнее, и, нагнув его больше, ударив почти грудь о подоконник, сам не успевает понять, когда перехватывает ещё и за одну из кос. Так сразу больше. Всего. Чувствует. Получает. Слышит. Как княжна сжимается… Дышит под ним. Выдыхает и берёт будто из последних сил. Быстро, рывками, больно наверняка, шлепками, и раз за разом ударяя о деревянный край. Тискает правой, перекатывая головку члена и маленькие голые яички, будто те из теста, и царапая их ногтями. Дерёт, как мог бы служанку, и тут же понимает, что нет, служанку бы так не стал. Ему было бы неинтересно так со служанкой. Она бы не стонала, как Йен. Ей было бы страшно. Йен выкрикивает его имя и привстаёт на носки, потому что иначе им неудобно. Йен подставляет свою дырку, потому что иначе член из нее выскользнет. Он так не хочет. Он хочет чувствовать его внутри. Лука хочет выдрать прекрасную княжну в другом платье. Почему-то думает сейчас о платье. Возможно о непорочно белом, возможно о блядски-красном… И едва не слепнет, когда нечто незримое, невидимое и несуществующее отвешивает ему затрещину. Прилетает из пустоты, и так сильно, что в висках звенит, и тут же толкает его вперёд, заставив вбиться ещё глубже и рывком вытащить. Лука сам не понимает, он это делает или его заставляют. Заставляют вместо гладкого горячего нутра проехаться членом по жёсткому, им же собранному складками платью. Кончает бурно и будто по принуждению. В эти самые чёрные складки. Прижавшись лбом к чужим подрагивающим лопаткам и вцепившись зубами в грубую ткань рабочего платья. Стискивает её, перекатывает, будто пытаясь прокусить, и, продолжая двигать раненной, дрожащей от боли правой, ощущает, как она тоже становится мокрой. Понимает, кто ему врезал, только скатываясь на пол. Всё вдруг резко потемнело снова, и он не придумал ничего лучше, чем отшатнуться и опуститься на колени. Цепляться за игриво отвесившую ему оплеуху княжну счёл слишком унизительным. Чёртова магия. Йен оборачивается тоже не сразу. Минута проходит. Может, и больше, но… — Это… — Лука никак не может вдохнуть, и его пробивает на смех. — Я так и хотел. Я… Княжна сглатывает, делает вдох и, шагнув вперёд, кладёт ладонь на подрагивающее плечо. — Дойдешь до кровати, или мне всё-таки придётся умереть? Спрашивает совсем всерьёз, намекая на недавнюю глупую шутку, и делает ещё полшага. Сам подставляется под руки и чуть ли не сам же их и пристраивает на свой пояс, понукая обнять. Прижаться головой к животу и дышать уже, пряча лицо в чёрной ткани. Лука уже ненавидит это платье. Бесит оно его. Голым Йену куда лучше. Придя к этой мысли, он развязывает бант, на этот раз уже оберегая свою правую, а после и длинный ряд мелких чёрных же пуговиц теребит не очень-то послушными пальцами левой руки и, дойдя примерно до середины спины, теряет терпение. И так хватит. Тощий. Выберется. А Йен просто стоит и ждёт. По голове его гладит и думает о том, сколько же Лука на ногах провёл. Сколько в нём дурости, если вставить ему оказалось важнее, чем отдохнуть. И снова пальцы, нырнувшие в появившуюся на спине прореху, чувствует. Погладившие позвонки, потянувшиеся ниже… — Мы идём спать. Лука поднимает голову и смотрит на него, саркастично заломив бровь. Серьёзно, мол? Спать? И хочет сказать, что сколько угодно Йен может спать, а он будет трахаться, но… Не говорит. Почему-то нет. Не то из-за выражения чужого лица. Не то потому, что всё ещё на коленях стоит. Не без ухмылки принимает чужую, вряд ли способную выдержать его вес ладонь и поднимается. И тут же стаскивает это ужасное платье. Прислуги же. Йен нет. Йен явно не для того, чтобы тарелки расставлять, был рождён. Из туфель выбирается сам. Чулки, и без того спущенные, стянуть и вовсе не составляет никаких проблем. Лука пятится к кровати и замирает у самого её края, крайне озадаченный. Мелких безделиц по одеялу рассыпано столько, что если бы не рюкзак, то можно было решить, что они ошиблись комнатой. — Что это? — Так. — Княжна не огибает его, но прижимается со спины, просовывая руки подмышками и упрямо хватая за правое запястье. Поворачивает его венами вверх и сначала протирает ладонь чем-то противно едким, а после, исчезнув на десяток секунд, возвращается с той же холодящей мазью. — Натаскал хлама, пока искал это. Показавшись справа, кивает на наполненную чем-то жёлтым и жирным даже на вид бутыль, и Лука закатывает глаза: — Тебе было настолько необходимо с ним переспать сразу? Йен оттягивает его в сторону и безжалостно встряхивает одеяло, сбросив всё наворованное на пол. — Вы мне ничего не говорили. Бросали всё время. Я ревновал. Руками разводит, и Луке смешно. Ему так смешно… И скребёт. Совсем немного, далеко, почти неощутимо, но… Йен разворачивает его лицом к себе, и Лука даже решает, что это такая игра. То, как он вертит его, подобно какой-то кукле. Теперь вот раздевает, стаскивая штаны, и толкает, укладывая на подушки. Точно какая-то игра. — А меня ты не мог немного поревновать? Послушно отползает на локтях и падает на подушки. Не смог прикусить язык и теперь добрался и до нижней губы. Заламывает бровь, такой весь саркастичный, и получает такой же саркастичный ответ. — А тебя не было. И острой коленкой в разукрашенный синяками левый бок получает тоже. Не замечает. Тут же пристраивает на неё свою ладонь. Йен охотно идёт к нему в руки. Усаживается сверху. И подумаешь, пихнул. Может, оно и неумышленно вовсе? — Справедливо. Лука кивает, и княжна, потянувшись в спине, поморщившись, разминает плечо и шею. Делает вид, что не замечает чужого взгляда, и берётся за кончик правой косы. Распускает тонкую, едва заметную ленту. — Я хочу провести весь завтрашний день в постели. Не потому, что нет сил подняться. Не потому, что он спит или ты ранен. Я хочу… Просто трахаться. И ни о чём не думать. Губу прикусывает, скрывая улыбку, а та всё равно прорывается. Довольный слишком. Косы наспех расплетает, и Луке хочется помочь, но чёртова мазь перепачкает все его волосы. Лука только смотрит и вспоминает о ножницах. Что-то такое он обещал. Но, может, и не стоит?.. В конце концов, разве не любопытно, насколько длинными они могут быть?.. — А если он снова решит сбежать от нас? — Луке нравится дразнить. Тут ничего не поделать. Но сейчас он не то чтобы шутит. Сейчас его самого раздражает то, насколько он серьёзен. — По своим важным делам? Йен становится задумчивым. Его пальцы замирают уже около уха. — У тебя разве нет верёвки? Спрашивает так проникновенно, что Лука начинает сомневаться, что они действительно будут спать. Не сразу, по крайней мере. Ему нравится предложение с веревкой. Иногда даже слишком. А ещё он предпочитает делать вид, что не знает, что Анджей про него думает ровно то же. — Я говорил, что обожаю тебя? Спрашивает, касаясь свободных теперь волнистых концов чужих чёрных прядок, и упорно держит лицо. Сохраняет его серьёзным. Запрещает себе улыбки. И щуриться тоже запрещает. — Всерьёз? — Йен морщит лоб и задумчиво накручивает на пальцы тонкий кончик второй, только-только освобождённой от ленты косы. — Не говорил. Лука даже моргает в ответ осуждающе. И, возмущенный такой наглостью и надменно задратым носом, хватает его за волосы: — Врёшь же, княжна! Приподнимается на локтях, но оказывается уложен назад. Йен охотно пихается. — Не помню, чтобы говорил! Защищается, нападая в ответ, и даже будто дерётся. Толкается, нападая, бестолково машет руками, и именно это его и подводит. Перехватив за локти, завалить набок, пожалуй, даже слишком просто. Так тоже дёргается, но сдаётся, стоит только поцеловать. Это он делать не мешает. Ни единого раза нет. Бунт стихает с самой первой попытки. Прикосновения. — Обожаю тебя. — Лука нарочно это совсем близко шепчет, упираясь носом в его щёку. И сгибая руку, оказавшуюся за головой. — И глаза, губы, волосы… Всего от кончиков пальцев и до твоих маленьких умных мозгов. Йен сначала слушает, чуть приоткрыв рот, а после смаргивает, и магия момента уходит. Фыркают оба. Вторая свечка тоже гаснет. Так вовремя. Йену как раз это надо было. Чтобы скрыть, что щёки окрасило приятной краснотой. — Это я умный, а не мои мозги, — ворчит, а сам страшно доволен. Разворачивается спиной и ногой нашаривает оставшееся на краю одеяло. — И не тревожь ладонь. Командует, укрывая обоих, а после, неуверенный, что Лука правильно понял его «не тревожь», нащупывает его правую и перекладывает её чуть ниже. Не более чем на пару сантиметров. Так ему кажется правильнее. И запястье для верности ещё накрывает своими пальцами. Чтобы уж точно. Наверняка. *** Ковры вместо отдраенных каменных плит. Заколоченные досками окна вместо натёртого до блеска стекла. Тишина вместо всеобщего внимания и восхищения её красотой. И пыль. Пыль, устилающая всё от пола до потолка. Расчихаться бы до красного носа и слёз, да нет у нее непереносимости. Нет острой нетерпимости к грязи. Есть только страх. Что забудут освободить. Что вернутся, для того чтобы убить. Потому молчит. Потому покорная. Да и что толку кричать, если только крысы и услышат? Она боится крыс. Она всегда их боялась. Сидит там, где оставили, стянув ноги прямо поверх пышного белоснежного, светящегося на фоне черноты заброшенного крыла дома платья, и ждёт. Когда крики утихнут, и всё закончится. «Всё» то, что должно было стать её. Быть для неё. Она не понимает, хочет ли, чтобы это произошло быстро, или всё-таки пускай лучше тянется подольше. Ей же придётся заглянуть в чужие глаза. Во множество глаз. Все же уже знают. Гости. Родители. Даже слуги, чьё мнение её волновать не должно. Конечно, волнует. И мнение. И перешёптывания, что щедро достанутся летящими в спину. Она думает только о том, что все, абсолютно все будут глядеть на неё с жалостью, а может, и презрением. Она убеждает себя в том, что думает только об этом. Что это худшее. Царапает ногтями верхнюю юбку. Скребёт по ней и слушает. И как ткань проминается и шуршит, и приглушенные крики в другой части поместья. После слушает уже тишину. Та более давящая. Та оказывается страшнее. И время тянется, будто переваренное подгоревшее варенье, которое уже никак не спасти. Июлии кажется, что про неё забыли. Оставили среди старых сломанных вещей и никогда не вернутся. Она давно и чувствует себя именно сломанной. Не разбитой, нет, треснутой. Как чашка, которая вроде держится, но… Днём трещина лишь разрослась. Ушла внутрь. Может, ей и самое место здесь? Среди пыли? Становится страшнее. Чудится, что тени густые, чёрные, разрастаются и оживают. Тянутся к ней. Будто не плоские все, а выпуклые. Такие же настоящие, как и реальные вещи, которые их отбрасывают. Июлия сглатывает и против воли отвлекает себя другим. От страха горечью. Мыслями. Злиться лучше. Злость не такая противная, как страх. Выдыхает. Ведёт затекшими лопатками и радуется, что из-за тугого корсета ничего не ела и не пила с самого утра. Лучше голодной, чем в луже сидеть. Тогда бы точно умерла. Мысленно возвращается к началу дня. Искала же его, надеялась, что вернётся, сдержит данное слово. И он сдержал. Пришёл же. Только она, дура, не поняла тогда. Не подумала… Не хватило ей воображения такого придумать. Разумеется, она знала, где он будет перед церемонией. У него из ценностей только старый рюкзак — и тот он столько раз бросал, свёрток, про который то и дело прислуга шепталась, и… Июлия прикрывает глаза. Про главное она и не поняла. Главное упустила. Да и как тут было понять? Куда ей было допустить, что эта девка дурит их обоих? Не дурит? С обоими спит?.. Какой же стыд. Сами мысли о подслушанной неверности обжигают. Она не должна была знать. Она не должна была считать его своим до заключения брака. И всё равно же считала, наивная. И надела это проклятущее платье. Даже зная наверняка, что с ней одной спать никогда не будет, надела. Такое красивое. По особому поводу сшитое. Тяжёлое, украшенное, с подъюбником и узкими рукавами. Как она могла его не надеть? Розы же уже везде. Лестницы, стены, сады… Всё в розах. И столы накрыты. Гости приглашены. Она всё крутит и крутит это всё в голове. Досада сжирает. Не страх уже, нет. Ей уже и не жаль несостоявшегося брака, ей жалко роз. Жалко платья. И себя. Себя тоже жалко. Столько лет прождать. Столько верить. Отказаться?.. Она не могла. Мать никогда бы не поняла. Не приняла её отказа. Да, она была свободна, ей позволяли ждать своего далёкого суженого, но не только ли потому, что лучше партии не было? Июлия думала об этом. Не спрашивала. Наверное, потому что знала: ей не понравится. Она знала, каким будет ответ. Ядвиг, обивавший пороги, был недостаточно благороден, другой кандидат в мужья, являвшийся свататься несколько раз, был слишком стар, ровесником её отца, а прочие банально бедны. Она, дура такая, этому радовалась. Верила, что всё к лучшему. Ждала. Так его ждала… А предместья и нависшая, будто туча над головой, нищета, — что они ей, если судьба вот-вот отыграет своё? Если он вернулся? Если вот-вот возьмёт её замуж? И всё станет как должно. Вот узнает её лучше и уже тогда полюбит. Непременно полюбит. И она его тоже. Она точно сможет. Со всеми шрамами и мрачными историями. Со всем тем, что он накопил внутри. Понимала же, что не изменится уже. Но надеялась. Нарочно не душила в себе эти глупые надежды, а те, живучие, и не спешили умирать. А он другой, и всё тут! Не тот, что был, когда жил здесь, в отчем доме. И не тот, каким она его представляла. Никогда бы не был таким, каким его ей обещали. Ошиблась, поверив чужим письмам и изображению на портретах. Ошиблась сегодня днем, когда он пришёл, облачённый в свой праздничный чудесный костюм, такой красивый с выправленным лицом и цветами в уложенных, а не зачесанных, как придётся, пальцами, волосах, что шагнула ему навстречу. Такой красивый, что забыла, о том, что слышала его с этой чужой странной девкой, которую он только что отымел, и замерла как дурочка, запрокинув голову, глядя во все глаза. Ошиблась и когда не закричала и позволила, наступая, закрыть дверь своих комнат. Сама же выпроводила испугавшихся внезапного вторжения служанок. На половину минуты всего поверила в то, что теперь-то он будет её. А уж когда оказался ближе… Она поняла, что простила бы. И девку, и свой испуг на лестнице, и все отвратительные слухи. Всё бы простила за один-единственный поцелуй. И обещание, что всё будет иначе. Что всё будет так, как она себе придумала. А он вдруг схватил её за шею, развернул спиной к себе и крепко сжал. Второй ладонью накрыл рот и держал, как бы она ни билась. Держал, пока всё чёрным не поплыло, а после унёс сюда. Связанную по рукам и ногам. С грубо врезающимся в уголки губ кляпом из её же пахнущего духами носового платка. И молча всё. Пугающе спокойно и деловито. Пообещал, что отпустит, как только сделает то, что нужно, и ушёл. Оставил её в этой пыльной темноте. Перепуганную столь же, сколько красивую. Только что толку от красоты, если ей не справиться с верёвками? Что толку, если она, беспомощная, могла только слушать? Заката после окончания криков, после, когда ОН вернётся. Ненавидеть его, бояться его, презирать его… Утомиться, в конце концов, и даже задремать. Беспокойно забыться в этой мерзкой темноте и очнуться, будто от толчка в плечо. Не трогал никто, но… Но стало вдруг страшно. И холодно. Будто кто-то распахнул ближайшее окно. Да только заколочены они все, а если бы разбилось что, она бы непременно услышала. Всё та же тишина. Но холодно и… Опускает голову и с удивлением обнаруживает, что подол её белоснежного платья как будто чем-то припорошило. Трухой или грязью. Чем-то чёрным. И на руки налипло тоже. Как будто с потолка насыпалось, да только он серый, давно не белёный, но… Жмурится, и в темноте сомкнутых век необычайно ярко представляет, как к ней тянется что-то. Подбирается со спины. И тут же гулко в пустоте трещит одна из старых ступеней на лестнице. После вторая, и так пока не спустится. Вернулся. Становится не так страшно. Страшно становится иначе. Он все еще в костюме. Только тот красный больше, чем белый. И цветов в волосах теперь нет. Когда подходит ближе, Июлии хочется чего угодно, но только не целоваться. Садится рядом и вдруг горбится. Потирает висок, и она замечает, что у него мало того, что шрамы вернулись, так ещё и новые царапины есть. Неглубокие, но… свежие. И портят. После того, что она увидела, после того, каким она его увидела, конечно, они его портят. — Мы поговорим, а после я тебя развяжу. Говорит негромко, и ей как-то уже не хочется бояться. Ей странно его бояться. Сгорбившегося и какого-то слишком замотанного, для того чтобы причинить ей какое-то зло? Да и не верит она, что он хочет. Ему скорее плевать. Он усилие над собой сделал уже тем, что пришёл. Она понимает, что тоже устала за этот день. Изнывать от неведения оказалось очень утомительным. Анджей касается её лица, стягивая противный, мокрый от слюны кляп, и Июлия ударила бы его сейчас, если бы у неё руки не были связаны. Или, может, как раз потому что они связаны, она и думает, что ударила бы?.. Удивительно, но он тоже выглядит так, будто ничему не рад. И будто его били тоже. Сильно и долго били. Разве такое нормально для свадьбы? Июлии становится не по себе. Она вспоминает о криках. Мысленно обзывает себя дурой. Наверное, в сотый раз. Встречаются взглядами. Июлия против воли сухо сглатывает. И пускай шрамы, и что, что взъерошенный… Приподнимает бровь в ожидании её ответа, и всё, что она может из себя выдавить, это неловкое: — У меня руки грязные. Шепчет почти и смотрит так беспомощно, что ему бы броситься к ней и спасти. От всего сразу, немедля, но именно это он и сделал. Он спас её от себя. От самого страшного её спас, но до этого ей бы разумом ещё дойти. Понять. Но она не хочет ничего понимать. Она несчастна и честно, изо всех сил пытается пострадать. Получить причитающуюся ей по праву долю терзаний. Она хотела бы заявить, что ничего от него не ждёт и видеть больше не хочет, но это не так. Она хочет! Как же она хочет! Хочет слышать все его оправдания и тысячу извинений в придачу! Хочет, чтобы он держал её за руки, пока сидит рядом. И объяснился, наконец. — Я никогда не собирался на тебе жениться. Но не так. Тут заплакать бы, но она моргает — и ничего. Даже глаза не щиплет. Разве что от пыли немного. На рыдания нет сил. Да и как-то глупо рыдать перед тем, кто этого не оценит. Он платья не оценил, что ему какие-то слёзы? Уйдёт ещё снова и оставит её здесь. Ну нет. Так она совершенно не хочет. — И я ничего тебе не обещал, — продолжает весьма отстранённо и зачем-то потрогав свой подборок. Будто раздражающе гладкий. Ей тоже кажется, что там раньше был ещё один шрам. Не уверена. — Штефан всегда щедро давал обещания за меня. За некоторые из них платить приходится по сей день. Ей нечего сказать ему в ответ. Она просто не понимает. Всё это кажется ей не более чем размышлениями. Какими-то путанными мыслями вслух. — Можешь оставаться в этом доме, сколько сама того захочешь. Я не хотел быть связанным с тобой, но и зла никогда не желал тоже. Потирает глаза, морщится будто от боли и вдруг с интересом, так, словно впервые видит, рассматривает свою правую ладонь. Июлия её рассматривает тоже. Снова становится холодно. И осыпается что-то внутри, подобно скатившемуся с пологой крыши снегу. Конечно, она узнает. Она этот символ столько раз в книгах видела. Столько раз представляла на своей ладони… И на его последние недели тоже. Совсем такую, какая и есть. Ком снова подступает к горлу. — Почему сразу было не рассказать? — Стискивает подол платья, и ногтям от этого больно. — Я… — Не поняла бы. — Пресекает её торопливое бормотание и кривится. Глядит на потолок, а после тянется к веревке, стягивающей её руки. — Не нужно этого, Июлия. Иди в свою комнату. Освобождает и ноги, но она не торопится вскочить. Толкнуть бы его, отпрянуть и бежать, придерживая подол, но… — Как я могу туда пойти? — Спрашивает не без насмешки и снова глядит на его руку. На рану. Та странная. Та будто даже несвежая, но она не знает, может, при заключении брака так и надо? — Как я могу теперь отсюда выйти?! Вот теперь на ногах оказывается. Резво, будто неведомой силой подкинутая, и пихнуть его в грудь что есть силы хочет, но он уворачивается, отступив вбок, и она, охнув, пролетает мимо. Всё тело страшно колет. Онемение волнами откатывает. — Просто возьми и выйди. — Просто! Да как они будут на меня смотреть?! Замахивается снова, и на этот раз ей везет меньше. И не попадает, и падает. Юбка закрутилась вокруг непослушных ног и стреножила её как буйную лошадь. Усадила прямо на грязный пол. — Как на жертву. — Именно так он на неё и глядит, нависнув сверху. Кажется, что если захотеть, то можно представить жалость в его чёрных глазах. — Это я главный позор этого дома. Вставай. Верну тебя матери. Протягивает ей руку, и когда она, поколебавшись, принимает её, рывком ставит на ноги. Ни единого лишнего мгновения в своей не держит. Отпускает тут же и делает шаг назад, умудрившись не врезаться в диван. Июлия, шагая следом, больно бьётся о его угол. До выступивших и таких долгожданных слёз. — Что мне теперь делать? И глядит во все глаза. Те круглые, мокрые и блестят даже в темноте. Замотанная, несчастная и обиженная, но какая же она красивая сейчас. — Живи дальше. — Анджей не знает, что ещё ему следует сказать. Спускаясь по ветхой лестнице, он собирался лишь развязать веревки и, если потребуется, на плече отнести её матери. Наговорился и так за день, но в последний момент решил, что она достойна пары десятка слов. — Не жди больше того, кто этого никогда не заслуживал. Не жди! Легко ему говорить! А ей что теперь?! Как ей быть, если она только и умеет, что ждать?! — Кто же тогда заслуживает? Подпирает бок кулаком и невольно делает ещё пару шагов вперёд. Просто чтобы снова не остаться в одиночестве. — Сама когда-нибудь поймёшь. Надо же. Как у него всё просто. Поймёт она. А другие? Они тоже поймут? Слуги, которым перестанут платить положенное, войдут в положение и останутся в их доме в обмен на обещание рассчитаться когда-нибудь потом? Когда она поймёт? Июлия выдыхает и понимает, что у неё голова кружится. И что никогда не думала о том, что же будет после свадьбы. Ни одного чёткого пятна. Все были размытые. Все были с расчётом на то, что само сложится. Правильно. Как должно. Теперь не складывается. Теперь всё разбито в крошку, не на какие-то там куски. — Так ты связал себя с другой? — Отметина вот она, но она должна спросить. Хочет, чтобы он сказал, пускай это ему и ничего и не причинит. — Для этого меня запер? Анджей только выдыхает. Июлии кажется, что от неё только что отмахнулись. — Чтобы не пострадала зазря. — Но на часть вопроса всё-таки отвечает. Снисходит. — Идём. И отворачивается, вернувшись к своей излюбленной немногословности. Как же она раздражает! — От чего не пострадала? — Он уже в коридоре. А там, пока она, спохватившись, бросается догонять, уже и на нижних ступеньках ведущей вверх лестницы. — Да стой ты! Не уходи от меня хотя бы сейчас! — Мы все устали. Пожалуйста, иди. Просит. Указывая подбородком почему-то вверх, а не вниз, в сторону возможного выхода, и уже собирается решительно протестовать, как лестница мелко вздрагивает. А после ещё раз, но так, что ей приходится схватиться за его руку, чтобы не свалиться вниз. Перила уцелели не везде. — Что это? Она кричать боится, шепчет, а у него такое лицо, что сомнений никаких: знает же. Знает, что это. И, будто не замечая её пальцев на предплечье, сбрасывая их, поднимается вверх. В пару прыжков, не размениваясь на шаги, так быстро, что ей в платье и не догнать, исчезает в конце коридора. Проваливается в никуда, плечом войдя в стену. Июлия не понимает, куда он делся, а после, остановившись в том же месте, выдыхает и, зажмурившись, шагает следом. На всякий случай опасливо выставляет руки, чтобы не повредить лицо, но ничего. Оказывается на третьем этаже жилой части дома. Анджея в коридоре уже нет. Ближайшая к ней стена мелко вздрагивает ещё раз. А в комнате, в той, что для не слишком-то почётных гостей, все стёкла треснули. Выстояли, остались в рамах, но будто паутиной поросли. Будто нечто ударило изнутри так сильно, что у них и шанса не было уцелеть. Только сломаться и такой ценой выстоять. До момента, пока Анджей не распахнёт дверь. Тогда осколки осыпаются на пол. Колко, хрупко, почти бесшумно. Страшно в темноте. Та густая, липкая, и будто не ночная вовсе. Кладбищенская. Наползшая со всех углов дома. Он никого в ней не ощущает. Но это не успокаивает. Это, напротив, делает хуже. Это делает всё серьёзнее. На пороге с половину минуты. У кровати оказывается спустя ещё её четверть и по дороге запинается о злосчастную, врезавшую ему по плечу до этого шкатулку. Топчет и ломает сброшенную на пол мелочь, чужую пудреницу, какие-то глупые украшения и почти падает боком на край кровати. — Эй?! — От княжны что и видно только, так это лоб и огромные, чуть ли не светящиеся в темноте глаза поверх натянутого по нос одеяла и выбившиеся поверх него прядки волос. Кончики пальцев, и что трясёт. Трясёт от любой попытки коснуться. — Йен? Только когда прикрикивает, получает хоть что-то. Получает рассредоточенный, безумный взгляд и комментарий, из-за которого тут же начинают чесаться руки. — А сказал, что печать закрылась. Лука замечает это довольно флегматично. Даже чуть в нос. С пола по ту сторону кровати. Только поднятую руку и видно. — Так только стены дрогнули, а не крыша провалилась, — Анджей отвечает негромко и сквозь зубы. Отвечает только затем, чтобы говорить что-то, подбираясь к Йену поближе. Чтобы тот и его не отшвырнул. — Конечно, она закрылась. Нашаривает его ладони, сжимающие край одеяла. Касается твёрдых, притянутых к груди коленок… — Сразу стало намного легче. Старается челюсти сжать так, чтобы не до скрипа. Чтобы не слышно было. — Рот захлопни. — Отсекает всё попытки иронизировать и, повернувшись к столу, находит взглядом два маленьких восковых огарка. — И свет… — Не надо света. Йен оживает неожиданно. Среагировав на последнее слово. Подаёт голос и, проморгавшись, начинает тереть глаза кулаком. Шевелится в одеяле и, как если бы только теперь узнал, тянется вперёд к чужим рукам. Позволяет стиснуть свою руку и, скатившись набок, вжимается лбом в так вовремя подставленное плечо. Снова прячется в одеяле. Снова только макушку видно. И короткую, опалённую над котлом прядку. Лука наконец тоже садится. Запрокидывает голову и только и может, что поджать губы да развести руками. Сам ни черта не понял. И, как может, сдерживается, чтобы не рассказать, насколько этому рад. Время в тишине медленно течёт, и он, не дождавшись пояснений внизу, снова возвращается на кровать. Только держится к краю поближе. Ждёт, пока княжна придёт в себя. Решает, что одних укачивающих рук ему пока хватит. — Что случилось? Анджей спрашивает не сразу. Спустя примерно три смазанных прикосновения к макушке губами и после тридцати, а то и сорока движений ладонями. Спрашивает тихо, оперевшись подбородком на чужую голову и глядя перед собой. Глядя на того, кто перед ним. Пока не обвиняет. Луке отчего-то кажется, что это только пока. Как же, случилось что, и он не при чём? Всё, что происходит и далеко, и рядом — его вина. — Соскользнул, — Йен говорит неразборчиво из-за одеяла, но не хрипло. Не так, будто кричал или, напротив, молчал слишком долго. — Не знаю, как это случилось. Я… Много всего. Слишком много. Слушают его оба, и всё кажется не таким уж и страшным. Лука выдыхает и собирается закатить глаза. Завалиться на соседнюю подушку и что-нибудь ляпнуть. Кто-то же должен развеять весь этот мрак? Ну, соскользнул и соскользнул. Приснилось… Лука тянется ближе и упирается лбом в виднеющиеся сквозь одеяло очертания спины. И тут же отшатывается назад, услышав болезненное шипение. Йен, пытаясь отодвинуть его, дёрнул рукой, и на показавшемся поверх одеяла запястье отчетливо виднеется тёмный след. Рука прячется снова. Анджей смотрит на него поверх чужой головы так, будто это он, Лука, своими пальцами это сделал. — Сказал же: свет. Сквозь зубы давит, и Лука, которого эти синяки заинтересовали не меньше, послушно садится, готовый толкнуться от матраца левой, для того чтобы встать. — Да не нужно света! — И опять не успевает. Княжна отбивается от попыток осмотреть себя так, будто от того, сохранит ли он свой покров, зависит больше, чем у всех них есть. — Я в порядке. Нормально. Лука его слушает, правда. Внимательно. И так и не поднявшись, берётся за край одеяла. Стаскивает его со спины и едва не получает коленкой в нос. И пару не самых-то вежливых слов. — Ладно-ладно, не трогаю! Вскидывает вверх обе пустые ладони, и развернувшийся к нему Йен зло зыркает из-под упавших на лицо длинных волос. Плечи закрывает. Коленки оказываются выставлены на показ. Разбитые ободранные коленки. Анджей глядит сначала на них. После, заломив бровь, вверх. — Пару часов назад этого не было. — Сам не знает, почему оправдывается, ведь мог же и он… Мог поставить на жёсткий пол и сжимать до синих отметин, но не делал! Ничего не причинил! — И синяков тоже. Хватается за тонкую, только пальцами показывающуюся кисть, но Йен отводит её в сторону. Вроде бы даже берёт себя в руки. Даже улыбку из себя давит. И продолжается изворачиваться. Всё, лишь бы не касались лишний раз. Лишь бы Лука его не касался. В грудь Анджея он сам упирается локтем. — Всё нормально. Заверяет, качая головой в подтверждение своих слов, но так жалко, что если бы и хотелось сделать вид, что верится, так и не получилось бы. — Расскажешь? Лука не напирает. Вместо кончиков пальцев ноги находит край одеяла. Держит свою руку там, рядом. Не прикасаясь. — Да нечего рассказывать. — Йен продолжает растягивать губы. Неправильно. Искалечено. Как тот, кого заставили улыбаться, но не объяснили, для чего и как. И глядит сквозь. Выше лба Луки. — Не то призрак прилепился, не то в кошмары какой-то служанки закинуло. Сглатывает, языком проходится по красным укушенным губам и опускает зрачки. Вот теперь смотрит в глаза. Своими голубыми в серые. — Она на четвереньках стоит. А сзади пыхтит какой-то хмырь. Она не хотела, чтобы он пыхтел. Вырывалась. Лука смаргивает. Отводит зрачки. Анджей мешкает. Не знает, что делать. И что говорить, не знает тоже. Не понимает, стоит ли сжать руки сильнее, или… Не касаться пока. Не знает, что сказать, и так и замирает с приоткрытым ртом. И этого вдруг хватает. Хватает для того, чтобы княжна, у которой только что дрожали губы, вдруг разозлилась. — Я сказал: нормально! — Пихает монстролова в грудь на попытку обнять себя снова и убегает. Отползает вверх, к подушкам, и с силой дёргает на себя одеяло. Кутается по шею в него и тяжело дышит, и не то для убедительности, не то ещё почему-то, вдруг добавляет, опустив взгляд: — Мне же не в первый раз. Анджей это злое горькое ехидство за защитную грубость принимает и решает не давить. А Лука… Лука понимает. Лука понимает и тянется вперёд куда упорнее, чем в прошлый раз. Пытается за плечи схватить, встряхнуть, заставить посмотреть на себя, но княжна не хочет на него смотреть. Княжна отбивается от него и прячет лицо. — Да отвалите вы оба! Толкает и руками, и путающимися под одеялом содранными коленками, и судя по тому, как давится, слоги глотает, вот-вот разрыдается. Лука бы не отступил даже тогда. Луке плевать на все попытки скинуть его или разбить лицо. Луке нужно поговорить с ним. Сейчас. До того, как… Рука на его плече. Лука оглядывается назад. — Идём. Понимает, что им не остаться вдвоём, что ему ни слова сейчас не вставить, но… — Йен… Пытается. По новой. Опять. Посмотреть. Сжать пальцами правой, нарочно раненной руки, чтобы было больно тоже, показавшуюся лодыжку, и это всё так бессмысленно, что ему хочется рассмеяться. И спросить: какого же хера?! — Оставь его. И крепче сжимает пальцы. Ещё немного и больно. Ещё немного, и дёрнет и выведет сам. Лука это знает. Подчиняется, потому что знает: не справится. Знает, что княжна не простит ему попытку убийства, для того чтобы просто поговорить. Сейчас Йен ему ничего не простит. И поэтому он подчиняется. Молча. Свои брошенные на полу штаны подбирает и, демонстративно забросив их на плечо, выходит, помахивая пустыми руками. Пальцы расслаблены. А хочется в кулаки. Ему хочется и ногти вонзить и в без того калеченную ладонь, и в чужое лицо тоже. Какого же хера?! Почему он сейчас так мешает? Не знает… Анджей кажется спокойнее. Обманчиво ли? Луке плевать. Он дожидается, когда тот выйдет следом и закроет за собой дверь. Неплотно закроет. — Ну и за каким тогда нужна твоя печать?! Спрашивает не без яда и в ответ не получает ни-че-го. Даже взгляда. — В комнате было что-нибудь? Между ними теперь дверь. Так иронично. Один около ручки, второй за петлями. Лука всё ещё со штанами на плече. Ощущает ли он себя идиотом, стоя так посреди коридора? — Да откуда я знаю?! — Взрывается и, вместо того чтобы сделать то, что так хочется, отступает на шаг. Не распускает руки. Дышит носом. Напоминает и напоминает себе, что хочет он того или нет, придётся разобраться. И как бы ни злило… Уже случилось. Напомнило. Один-единственный чужой недосон. Испоганил ему всё. — Я проснулся, когда он начал метаться по кровати. И сразу оказался на полу. До этого всё и вовсе было… Прекрасно, что ли? Анджей отвечает ему одной только приподнятой бровью, и Луке хочется ему врезать ещё сильнее. И за заложенные за спину руки тоже. За то, что всё ещё не снял этот идиотский костюм. За то, что требует от него чего-то. Да за многое! — Потрахались, подурили немного, — перечисляет, ёжась от того, что невольно отчитывается, и от этого же снова говорит куда громче, чем следовало бы. — И всё! Всё! Анджей опускает подбородок. Смотрит на носы своих уже ни черта не белых, побитых за день будто за год, страшно праздничных туфель. — Хер в него пихать прямо сегодня было так обязательно? Вот как, значит. Лука медленно поднимает подбородок и скрещивает руки поперёк груди. — У меня тот же вопрос. Действительно, это кому же из них не стоило? Может, раз им больше нечем заняться, то и разберутся? Почему нет, в самом деле. Почему бы ещё ко всему случившемуся не добавить. — То есть ты его трахнул, потому что я это сделал? Он только произнёс. Едва успел договорить. Задать вопрос, как дверь, не закрытая им же, сначала просела вперёд, а после и вовсе в коридор вывалилась. Прямо между ними и рухнула, будто срезанная с петель. И так резво, что Лука сначала грохот слышит, а после ощущает, как обожгло самый кончик носа. Сглатывает и, скосив глаза на темноту комнаты, будто бы ни к кому конкретно не обращаясь, проговаривает: — У меня есть небольшой тайник за амбаром. Почти с табаком. — Предлагает, кивком головы показывая, что им бы свалить и устроить разборки в другом месте. — Пройдёмся? — Не думаю, что следует куда-то уходить. Анджей упрямится, но отвалившийся следом за дверью откос его вроде бы убеждает. *** Утром не лучше. Разве что только светло. Но Анджею по большому счёту всегда на время суток плевать, а вот Йен, оставшись без сна, выглядит крайне паршиво. Больше из-за синяков под глазами и бледной кожи. Меньше из-за опущенных уголков рта и отсутствующего взгляда. Плохо ему. Ощутимо, не только физически, плохо. Ссадины — давно ерунда. Даже неприятный мазок чужих пальцев на горле — так, не более чем досадный след, а вот то, что внутри… То, что внутри, его режет. И то, что за ним наблюдают, его только бесит. Не хочет он этого присмотра. Пихается локтем и едва не отталкивает Луку, когда тот пытается взять его за плечо, чтобы спросить что-то. Не важно, что. Йен себя коснуться не даёт. Для него все сейчас жалеюще-враждебные. Раздражают. Потому он предпочитает держаться подальше. И даже кончики пальцев прятать в длинных рукавах слишком, очень большой рубашки. Анджею она по плечу сейчас. Совсем новая, только сшитая. Одна из самых неприметных. Он не возражал, когда Йен её взял. Он бы сейчас ничему не возражал. Но большего тот не просит, а только сторонится их обоих. Не липнет. Анджею спокойнее, когда он под рукой. Или видеть, что Лука с ним таскается, сбиваясь с сюсюканий на попытки ухватить за задницу и ляпнуть какую-нибудь мелкую гадость. Тогда всё в порядке. Тогда заглядывает в глаза, держится за руки, болтает… Сейчас молчит. И глазами вниз. Молча считает ступеньки, поднимаясь вверх. Кацпар явился, будто ничего не было, утром. За господином. Известить, что коротать ночи в гостиной не имеет смысла. Отдельная спальня, годная для молодого хозяина и его супруги, давно подготовлена. В левой части третьего этажа, неподалёку от покоев слёгшего господина Штефана. И если до, отдавая это распоряжение, господин Штефан думал, что сможет контролировать глупых молодых и своего сына в частности, слушать, послушен ли он принятому соглашению, то теперь… Теперь явно пожалеет об этом. И услышит. Но посмотреть всё равно любопытно. Да и княжна заслуживает, наконец, пожить по-человечески, а не бегая от одной узкой койки к другой. И ванну нормальную заслуживает тоже. Какой-никакой шкаф и стол. Анджей вспоминает о том, что у него и вещей совсем нет. И обуви. И что все свитки, и столь тщательно и кропотливо переписанные заклинания сгорели. Ещё бы ему не соскользнуть. Странно было бы иное. Если бы Йен в итоге удержался. Сейчас будто сонный. Идёт, куда поведут. Делает то, что скажут, и спит на ходу. Не поднимает глаз. Кацпар доводит их до двойных, единственных на всем этаже дверей, кланяется и уходит. Анджею кажется, что ему действительно всё равно, кому прислуживать. Сменился хозяин? Что же. Он поднесёт ему чашку с чаем. А прежнему плеснёт и яду, если велят. В конце концов, для чего ещё он живет? Удаляется, по обыкновению держа спину идеально прямо, и Анджей, глянув сначала на одного, после на второго, пожимает плечами и отпирает. Удушливый запах расставленных по всем доступным поверхностям цветов бьёт в ноздри сразу же, даже заходить не нужно. И розы везде. Белые розы. Луке наплевать. Анджея это уже всё так бесит, что он едва сдерживается, чтобы просто не открыть окно и… Йен вдруг улыбается. — А другая красные любила. Он и не знает, к чему это вспомнил. Так, в голове будто само появилось, и он тут же произнёс это вслух. Всего пару негромких слов. И тут же почувствовал на своём затылке два слишком уж пристальных взгляда. — Что? — Обернулся и против воли втянул голову в плечи. Нахмурился. — Что я такого сказал? Анджей коротко качает головой и, коснувшись своего носа, всё-таки проходит к окну. Только для того, чтобы распахнуть его. Всего лишь проветрить. — Велю убрать. Коротко бросает, опустив шпингалеты, и тут же слышит в ответ спокойное: — Зачем же. Не надо. Пускай ещё неделю умирают. Прикрывает глаза и разворачивается. Резче, чем стоило. Жаль, что ему на это уже почти плевать. Но Йен его тихой злости будто и не замечает. Проходится по комнате, махая пустыми руками, и на секунду кажется прежним. Таким, каким был сутки назад. Когда, обиженный, налупил монстролова по щекам, а после принялся угрожать. Сейчас он кажется спокойным. И в лепнине под потолком заинтересованным куда больше, чем в одном из них. Анджей переводит взгляд на Луку. Тот только сжимает губы и ведёт плечом. Решил не лезть тоже. Ни под горячую руку, ни под язык. Можно сказать, ждёт, когда княжну прорвёт. Пока осматривается. В ванную, белую всю, мраморную, заглядывает, почти без интереса глядит на расставленные на низком каменном столике склянки, проводит рукой по ширме и возвращается назад. В саму спальню. Касается тяжёлых бордовых штор, кое-где даже бумажных блёклых обоев, что на разительном контрасте с покрытой кроватью балдахином, и края резной закруглённой спинки. И тут же, толкнувшись от неё ладонью, потянув за собой свисающую до самого пола материю, ступает к камину. Тоже белому снаружи. И чёрному от копоти внутри. Будто от крупного к крупному шагает, не замечая остального, и это и странно, и завораживающе. Это определенно ненормально, но кто ему что скажет? Может трогать и ковёр, и подоконники, и вазы. Стол, откосы дверей и снова кровать. Возвращается к ней, перед тем как заглянуть в шкаф. И лишь приглядевшись, белое на белом видит. Разложенную поверх выглаженного одеяла сорочку. Настолько тонкую, что, потянув её на себя за край подола, Йен видит собственные пальцы, прикрытые материей. — Красивая, — как вердикт выносит и вдруг поворачивается к Луке. — Тебе бы не подошла. Шутит, и тот теряется на миг, не зная, как на это реагировать. — На меня бы и не налезла. В итоге отделывается смешком, и Йен качает головой. Вроде бы довольный. Оставляет чей-то заботливо подготовленный для так и не случившейся невесты дар в изножье кровати и, обойдя её, оказывается около шкафа. И там же и застывает. — А стулья зачем? — Звучит озадаченным, и Анджей заглядывает за балдахин. Встречаются взглядами. — Зачем здесь стулья? И действительно. Три стоит. Три низких широких табурета. — На случай, если какая-то больная бабка решит посмотреть на его член. — Лука молчал слишком долго. Не удержал язык за зубами и теперь не понимает, от чего монстролов готов приложить его лбом о резной кроватный столб, поддерживающий балдахин. — Что? Не так? — Так. Анджей подтверждает тяжело и с прищуром. Он буквально слышит, как хрустит только-только установившийся тонкий лёд. Чужого спокойствия. — То есть серьёзно? Он не шутит? — Йен глазами от одного к другому водит и в итоге останавливается на Анджее. — Твой отец собирался вот здесь сидеть? И глядит так, будто это он, Анджей, его пригласил. Потребовал засвидетельствовать свою дееспособность. — Или её чокнутая мамаша. — Лука подбирается ближе и опирается рукой на кроватную спинку. — Как знать, глядишь, если бы он заупрямился и не стал пихать своей наречённой, эта больная тётка тут же бы вмешалась. Больная — это да. Лука тоже, видно, больной. Нарочно ли он? Не знает. Анджей — потому что не может вскрыть его черепушку и покопаться в чужой голове, Лука — оттого, что не понимает, как же ему расшевелить княжну. Как заставить с собой разговаривать? — А жена? — Йен о своём больном тут же. За сорочку цепляется и сжимает её в кулаке. — Что она? Вот теперь плохо. Совсем. Надо было убрать всё это. Весь этот тупой старообрядческий идиотизм. — Я бы её не тронул. Даже если бы не удалось выкрутиться. Не то обещает, не то обнадеживает. Уверяет, что не такой. Не как тот, из его сна. Что он не стал бы вот так, силой. И на стулья бы никого рассаживать не стал. Что же, в это Йен, пожалуй, верит. Хотя бы потому, что знает: Анджей холодный. Ему причинять и брать силой не только скучно, о нет. Ему ни криков, ни страха не надо. Его такое не интересует. — А других? Других спрашивают? — Йен будто бы первый раз. Будто не знает, что «нет». Никого и ни о чём не спрашивают. Продают. Йен будто бы забывает, что его сестру вот так замуж и выдали. И сейчас, вспоминая, узнает об этом в первый раз. Его почти шатает. — Чего они хотят? Это так странно. Эмоции странные. Такие сильные и будто волнами. То отпускают, то накатывают. Эмоции не подчиняются ему. И руки… Йен глядит на брошенную тонкую вещицу и замечает на ней серый след. Это он испачкал? — В браках, заключённых по договоренности, вообще мало о чём спрашивают. Между ними кровать. Между всеми ними. Это забавно. Это даже немного пугает. Йен думает, а что, если всё, что у них случилось, случилось потому, что он полез в чужую кровать. Конечно, далеко не такую роскошную, как эта. — Но твой-то по любви, — напоминает с тонкой, прорисовавшейся на губах улыбкой и тут же осекается. Уже не весело. Уже дурно от запаха роз. Как же это… Как со всем этим разобраться? — Я… Я побуду один. Огибает изножье и, не увидев — почувствовав движение вслед, добавляет: — И не надо ходить за мной. Не маленький. От себя даже тошно, куда там терпеть других. Не видеть бы и не слышать. Ноги и несут его туда, где он их не увидит. Никого из снующих по дому живых. Ни прислугу, ни пугающе тощего дворецкого, ни этих двоих. Особенно их. От одного конца коридора до другого доходит, минуя и лестницу, и старую, маленькую Анджею детскую, и уходит прямо в стену. Не рассчитывает немного и ударяет плечо. Не замечает. Вдыхает в пыльную пустоту и останавливается. Замирает скорее, будто приклеенный к одному месту, и не моргает. Чтобы все покинутые, неупокоенные души этого дома к нему разом не бросились, но… Ничего. Тихо. До мурашек, прокатившихся прямо по костям, и лёгкого, зашевелившегося под рёбрами страха. Тот будто лишь кончиками пальцев водит, едва царапает, но Йен не обманывается. Йен очень хорошо знает это ощущение. От испуга до паники всего полшага. Особенно, когда ранен внутри. Он знает… Ему такое не в первый раз. И это тоже уже оскомину набило. Не в первый, не в первый, не…. Поднимает ногу и удерживает её в воздухе, прежде чем сделать шаг. До тридцати считает. Потом до шестидесяти. Ставит. Хмурит лоб и, уже не опасаясь головной боли и слишком навязчивого внимания, идёт вперёд. Где же все? Столько было… Столько, что и коридора, зеркального брата-близнеца того, что он оставил за спиной, не хватило бы, чтобы всех собрать. Но то тогда, а что же сейчас?.. Идёт дальше, во все распахнутые двери заглядывает и сам не понимает, когда, но будто бы начинает красться. Ступает совсем тихо. Почти не перекатываясь на пятку. В лёгких тонких туфлях такое просто. Не его, большеваты, но какие уж нашлись. Йен уже как-то и привык: у него нет почти ничего своего. Может, и без «почти»? Коридор, вроде бы ставшая ещё более ломанной и ветхой лестница… Гостиная… И никого. Никого любопытного и прозрачного. Хоть бы одна тень пронеслась да исчезла! Так ничего же! Совсем ничего! Йен поджимает губы и громко хлопает в ладоши. Теперь уже он жаждет внимания. Намекает на то, что хозяевам было бы неплохо и поздороваться, раз уж он сбежал к ним от своих живых. Какое возмутительное невежество! Что же, видимо, его одиночество будет по-настоящему одиноким. Разве не так он хотел? Наверное, так. Касается перил и тут же отдёргивает ладонь. На ту сразу же налипло нечто мелкое и противное. Отирает пальцы о бедро и, пройдясь по округлой, заставленной переломанной мебелью комнате, уходит дальше. Ему бы присесть где-нибудь. Может, даже поспать. Возможно, здесь и выйдет. Он уж постарается оградить себя от чужих мыслей. И кошмаров. Растирает плечи и оставляет пальцы на локтях. Им нужно за что-то держаться. Из этого «чего-то» у Йена пока только он сам. Осматривается и ловит себя на том, что совершенно не боится. Ни темноты, что иногда оказывается нарушена проникающим сквозь щели в неплотно заколоченных окнах светом, ни тех, кто может обитать в этой темноте. Призраков ему давно жаль, твари посерьёзнее в дом было не пробраться, а люди… Он и ушёл подальше от людей, чтобы немного в одиночестве послоняться. Почти в одиночестве. Промелькнуло всё-таки. Должно быть, после того как присмотрелось, убедилось, что не враждебен, и показалось. Нечто сгорбленное в одном из углов. Йен терпеливо ждёт, покажется ли больше, лицом, но его отвлекает другая тень. Из стены выбирается, прямо над его плечом выпрыгивает и, тут же собравшись в неуклюжий шмат, валится на пол. Разве что не хлюпает. Йен отступает. Отводит назад ногу, когда за неё пытается уцепиться вытянувшаяся прямо из пола рыхлая рука, и ждёт. Теперь любопытнее. Но где же ещё? Отчего прячутся? — А остальные? — Йен ждёт, пока на колыхающейся у его коленок массы проступит рот, и задаёт ещё один вопрос. — Куда все делись? И тут же морщится от шершавого старческого шёпота, обрушившегося прямо на его ухо. Третья фигура, женская по виду, самая оформленная, подкралась к нему со спины. Высоченная, любезно склонилась и прошелестела: — Чернота сожрала. И видно очертания её лица вроде бы. Видно и выступающий нос, и разрез рта. А кажется, что нет его. Нет у неё лица. И Йен не помнит, видел ли её раньше. Но их тут столько было, что попробуй теперь сообрази. Может, не показывалась? Или напротив, уже шептала ему что на ухо? — Дэв из ящика? Тот призраков будто бумагу рвал своей пастью. Йен даже сожалеет о том, что позвал их. Что с ними стало? Исчезли в небытие? Или, может, распавшись на части, частями и остались? Старуха качает призрачной головой и расслабляется настолько, что позволяет себе накинуть и тонкую вуаль на лицо. Видно, была знатная. Видно, Йен спит с её правнуком или вроде того. — Другая чернота. Вот как. Другая… Йен не знает никакой другой. Разве что Анджей? Его эта сухая бабка может называть чернотой? Но зачем ему рубить догорающие тени? Он ни разу не трогал ни одну из них. Нет, не он. — А эти? — Йен косит взглядом на неаккуратную, будто желейную лужу у своих ног и так и не оставившую своих попыток коснуться его руку. — Что их так покорежило? И ты почему уцелела? Последний вопрос — главный. Почему те бесформенные, а эта в платье? В строгом, украшенном вышивкой и цветами… Йен может рассмотреть их все. Йена даже немного настораживает то, насколько она чёткая. Эта вдруг явившаяся дама. — Пряталась, господин. — И смеётся над ним, провалившись ладонью в его щёку. Не сумела коснуться. — Все, кто умнее, спрятались. И прячутся до сих пор. — Все, кто умнее, умер, не имея незавершенных дел. — Йену отчего-то легко теперь смелым быть. Даже немного снисходительным. Потому что призраки ему кажутся много безопаснее живых. — Так что за чернота, если не дэв? — А толку мне, если скажу? Торгуется, двигаясь слишком быстро для живой и по привычке перебирая ногами. Только над полом. Не касаясь. Йен разводит пустыми руками. — А в чём толк, если не скажешь? Ему совсем нечего предложить. Но и ей по сути тоже. Не скажет — и пусть скучает в тишине дальше. Он просто уйдёт, и всё. Туда, куда тени за ним не последуют. Ждёт ответа, но призрак вскидывает голову, раздувая вуаль, и исчезает. Все они прячутся. Йен, опустив голову, только свои ноги и видит. Никаких странных жиж. — Что ты делаешь? Зато живые теперь есть. Странно ощущать их здесь. Среди мёртвых вещей. — Ничего. Оборачивается на женский встревоженный голос и видит перед собой вчерашнюю невесту. Ту, которой повезло впоследствии не стать ничьей женой. Йену очень жаль. Жаль, что она зарёванная. Она своего счастья не понимает. И того, что только что застала тоже. Йен очень надеется, что не понимает. Не успела рассмотреть. — Но я видела! — Он виновато улыбается и поджимает губы. Делает осторожный нестрашный шаг вперёд. — Я… Я же… Так уверенно начала и потерялась. Даже руку вытянула. Йен вдруг думает, что год назад такой же был. Упрямый. И тут же сомневающийся. — Наверное, что-то почудилось в темноте, — успокаивает её и для вида заглядывает в тёмный коридор. — Здесь никого нет. Только ты и я. Только они двое. Рассматривают друг друга в неловкой тишине. Йен с удивлением понимает, что она в совсем простом голубом платье, зашнурованном спереди, и такой же тугой косой. Короче разве что, чем его. И светлая. Она в голубом платье, он в рубашке Анджея, которую, благодаря завязкам, смог затянуть по самое горло. Выглядит, наверное, так себе, но на это так восхитительно наплевать. Но не на неё. На неё сейчас нет. Раздражала немного раньше, пускай он себе упорно и напоминал о том, что Анджей всё-таки не Лука и подлость ради подлости выкинуть не способен. Пускай Йен и знал, что в итоге не будет он её, но… Но проглатывает все свои глупые вымышленные обиды, как мерзкую, во время сна в горле копящуюся мокроту, и, не придумав ничего лучше, тихонько спрашивает, приблизившись ещё немного. — Я могу спросить, что ты тут делаешь? Два вопроса в одном. Один прямой, а второй… Второй кроется в начале фразы. Она может отвернуться или мотнуть головой. Она может просто уйти. Йен, конечно же, посторонится. И пропустит. Она прячет пальцы в длинных рукавах и опускает голову. Тишина пропитывается неловкостью. Где-то наверху, под потолком, будто нарочно скрипит старая балка. — Прячусь. — Июлия испуганно вскидывает взгляд и тут же сознаётся. Йену даже кажется, что не ему, а этой самой, не очень-то спокойной пустоте. Та будто бы довольна её честностью. Молчит. — А ты? — Тоже. Забавно они совпали. Йен даже сейчас не может этого не оценить. Оказались в одном месте. Он, что сбежал от внимания, и она, которая так отчаянно его хотела. Пожалуй, ироничнее было бы, окажись на его месте другой. Повыше. Йен ёжится. Светской беседы с Лукой он ей точно не желает. Ни в темноте, ни при ярком солнечном свете. Тот, конечно, порой бывает чертовски милым. И улыбается так, что сердце заходится. Но иногда… Йен силой вытесняет воспоминания об этих «иногда» из своей головы. Ему не хочется барахтаться в них. А вот уйти захотелось сразу же. Найти для себя тот тёмный угол, который ещё не занят. Неловко кивает распрощаться, но она вдруг смелеет и, оказавшись рядом, хватает его за запястья. — Мы можем поговорить? — По иронии поверх прикрытых рукавами синяков и сжимает там же, причиняя тупую, медленно ползущую вверх, к локтям, боль. — Пожалуйста, я должна понимать. Хотя бы что-нибудь! Просит быстро, так, словно опасается передумать, и глядит даже испуганнее, чем раньше. Глядит моляще и будто бы без обиды. Йен не знает, как ему стоит себя с ней вести. Йен искренне сочувствует, но… Чего может стоить это сочувствие? Такой несчастной кажется, совершенно лишней в этой липкой, потихоньку оживающей любопытной темноте, что он кивает. Конечно, они могут. Они могут поговорить. Ничего не случится от одного разговора. Все худшее с ним уже случилось. Проходят дальше, в темноту сокрытой за дверьми гостиной, и первое, на что Йен обращает внимание, это портреты на стене. Он уже и раньше их видел. Только они казались ему не такими чёрными. Лишь лиц было не разобрать. Теперь и деталей одежд тоже. Так странно. — Вы любовники? — Первое, что вырывается из её рта, едва сядет, спешно одёрнув складки собравшегося на коленях платья. Юбка у него слишком тонкая. — Он твой? Йен, признаться, ждёт продолжения. Июлия пытливо моргает, внимательно рассматривая его, и тогда-то он и понимает, что именно она имела в виду. И первой мыслью было сознаться, подтвердить, но второй… Вторая заставляет его снова покоситься на висящие на стене не то выгоревшие, не то какой-то поганью поеденные портреты и возразить ей. — Он же не шкатулка, чтобы принадлежать мне. Не вещь. Йен говорит так, потому что себя всю ночь и утро чувствовал не человеком, а безвольным куском. Мёртвого, не имеющего воли и желаний мяса. — Значит, не на тебе женился. А она выдохнула, и о своём. Она выводы делает, перекручивая его слова. Она… Может, и не слушала, взгляд опустила на его расслабленные, не калеченные ничьей жадностью ладони. — Если для тебя так важно, то второй шрам у Луки. — Йен не помнит, чтобы ему кто-то запрещал говорить. Да и какие могут быть запреты, если сделано было нарочно? Громко назло? А она по иронии единственная, кто до сих пор не знает. Как же так? Неужто не нашлось ни единой живой души, желающей всё пересказать? — Анджей обрядил его в красное платье и провёл через весь зал. Показал. Йен так об этом думает. Йен не хотел бы столько в свою спину выслушать. Но он мягче. Он… Не Лука. От того оскорбления отскакивают. Йена они ранят. Не каждое, но… — Мужчину? Он смаргивает и сначала не улавливает. Удивление в её голосе кажется ему странным. А после, поймав напряженный взгляд и оценив то, насколько тише стал её голос, понимает. Вспоминает, где он и с кем говорит. Не с умудрённой годами ведьмой, которая и собственных любовников не всех упомнит, и даже не со своей сестрой. Та тоже не понимала, но мало удивлялась. Июлия же… Йен вспоминает всё, что Анджей говорил о Голдвилле. И находит подтверждение каждого его слова в выражении её лица. — Мужчину. Подтверждает спокойно и чуть прищурившись. Это становится даже интересным. И её вопросы, и то, что она не замечает, как смелеет окружающая их темнота. Йен снова видит худую даму с прикрытым вуалью лицом около продавленного кресла. И ещё несколько силуэтов, появившихся в коридоре. — А как же?.. Бормочет, опустив взгляд, и Йену хочется поискать какую-нибудь свечку. Может быть, среди хлама найдётся лампа?.. Он почти уже и встаёт, чтобы осмотреться, да понимает, что запалить всё равно будет нечем. А магия… Не стоит ей знать. — Что? Переспрашивает, приподнимая брови и чувствуя, как кто-то шаловливо проходится пальцами по его лодыжке. Гладит её через штаны и пытается утащить под пол. Ох уж эти призраки. Насколько же осмелели. — Вы же переспали. — Пальцы спешно втягиваются туда, откуда и появились. Дама в чёрном приподнимает край вуали. А казалась такой сухой, строгой… — Я слышала. Утром. Я… Июлия начинает запинаться. Даже в темноте красная. Тараторит, и Йен сжимает её предплечье своими без дела лежащими на колене пальцами. Успокаивает, а сам меланхолично думает о том, что его желание всё-таки сбылось. Его мелочные глупые желания. Мимолетные и злые. — Переспали. Подтверждает и ждёт, что закричит или вскочит на ноги. Может, толкнёт или ударит. А она нет. Она, выдернув свою руку, Йена хватает. Поверх расслабленных костяшек на этот раз. — Ты можешь не издеваться надо мной? — Спрашивает, едва не ударив лбом по лбу, и тут же снова начинает тараторить: — Ты же сама… Йен вскидывает бровь и, не в силах сдержаться, распахивает и рот тоже. Это как же, она что, до сих пор не поняла?! Или отчаянно верит в глупости, что ей наплёл Лука? Что он вообще ей наплёл?! Молчат вместе. Моргают почти одновременно. Она сглатывает и, чуть отодвинувшись, смотрит на него снова. Будто в первый раз. Протирает глаза и, вспыхнув щеками ещё горячее, чем до этого, быстро упирается ладонью в его грудь. И тут же отдёргивает пальцы. — Ты не девушка, — изрекает, будто сообщая о тяжёлом недуге, и тут же с силой стискивает пальцы в замок. — О боги, какая же я глупая! Йен терпеливо молчит и продолжает глядеть. За тем, как поднимается и расхаживает. За тем, как нет-нет да бросит на него оценивающий взгляд и после потрогает свою косу. За тем, как в итоге подожмёт губы, с чувством шлёпнет пальцами о бедро и вернётся на место. Туда, где и сидела. — Но даже если так, то?.. — Начинает и снова не договаривает. Йен не понимает ни намекающего взгляда, ни понизившегося до таинственного шёпота голоса. — Я и тут глупая? Только руками разводит. Откуда же ему знать, глупая она или нет? — Да, я с ним сплю. — Очевидно вроде и так, но он говорит вслух и, видя, что это явно не то, что она хотела услышать, уточняет: — С обоими. И они тоже трахаются. Вот теперь вроде то. Йену, чтобы так покраснеть, придётся использовать чары. Июлия от прилившей к лицу крови едва не светится. И, кажется, источает тепло. Её эмоции настолько чистые и сильные сейчас, что духов становится куда больше. Привлечённые её теплом и любопытством, они буквально застревают в стенах. Ладонь, что игриво дёргала Йена за ногу, теперь кончиками ногтей скребёт низкий каблук её туфли. И жрут же все, жрут. Жадно пытаются притянуть как можно больше чужих эмоций. Йен едва уловимо морщится из-за этого. Думает, как бы разогнать их. Наглые! К нему так не выплыли, а как пожрать… — Тебя заставили? Спохватился, понимая, что слишком уж рожи корчит, и с усмешкой качает головой. — Это скорее я их заставил. — Наверное, не врёт. Или ему хочется так думать, что если бы не его желания, то бегать им до сей поры по всё тому же кругу. Или не бегать. Может быть, кого-то одного уже и не было бы. — Не то чтобы они не делали этого до меня, но… Не важно. Это сложно. Сложно. Одно слово, которым он пытается всё объяснить. На секунду кажется, что себе. Сложно… У них всегда было сложно. С самого первого дня. Когда он только увидел и первого, и второго. — Но по любви? Йен неловко прикусывает уголок губы. Июлия вдруг кажется ему слишком жадной. Ему не хочется говорить ей о своей «любви». Она сейчас слишком хрупкая. Раненная. Не хочет ещё и чужого любопытства. — Не по принуждению. Уклоняется, и она тут же качает головой. Распрямляет спину и, вздёргивая кончик носа, становится страшно похожа на его сестру. На миг всего, но похожа. — Так вряд ли правильно. — Как и лишаться невинности под чьим-то надзором. — Йен и дерзит, видно, по старой, давно уже не существующей привычке и тут же, спохватившись, прикусывает язык. Холод прокатывается внутри. От подбородка и до низа живота. Не похожа совсем. Хотя бы потому, что Мериам мёртвая, а Июлия живая. — Но комбинация красивая. Там, на кровати. Глупо, наверное, но первое, что в голову взбрело. Первое, на что вышло отвлечься. А теперь ляпнул и спохватился. Что, если слишком грубо?.. — Я сама выбирала, — хвастается, а эмоций в голосе никаких. Ни одной. — Думала, может, ему понравится? Равнодушно ведёт плечом, и Йену бы не отвечать, но совсем жаль её становится. Больше, чем просто жаль. — Он не то чтобы любит только мужчин. — Оправдывает ли? Своими размышлениями делится? — Мне кажется, что ему просто стало наплевать на то, кого именно трахать. И на многие другие вещи тоже наплевать. — Поэтому вас у него двое? Йен улыбается и поворачивается ещё немного. Двигается чуть ближе к голубой юбке. — Сильно на меня злишься? Спрашивает совсем беззлобно, в ответ на совсем не острую попытку уколоть, указать на неверность, может, ещё на что, он не знает, но интересно, правда. Что же она думает? Кто из них разрушил её сказку? Йен? Или, может, Лука, имевший наглость забраться в чужие штаны, как раз когда она едва выросла. — Я даже на него не злюсь. Не знаю. Будто бы не поняла ещё. И хочу злиться, и страшно, но… Ничего нет. Даже слёз. Он понимающе кивает. И сказать бы, что слёзы будут потом, но как-то не к месту. Только моргает и слушает. И ногой, зная, что бесполезно, пытается отодвинуть высунувшуюся из-под дивана призрачную руку. Июлия её не увидит, но это не значит, что скрюченные чёрные пальцы не смогут её оцарапать. — Мама со мной не говорит. Отец всё спит и спит… Никак не очнётся. И я не знаю, что дальше. Что теперь с ними будет? Йен не знает, какого она ждёт ответа. Йен догадывается, но их жалеет меньше всего. Потерять дом и положение из-за того, что не удалось выгодно продать свою дочь. Действительно, ужасно. Что же может быть хуже? Наверное, только то, когда твоя дочь возвращается обратно. В каменном саркофаге. Йен никогда про это не думал. Йен прячет пальцы в рукавах и запрещает себе сжиматься и вспоминать. — А с тобой? –Возвращает вопрос, и на Июлию тоже злится. За то, что глупая, думает, что это было бы благородно. Принести себя в жертву. — Что было бы с тобой, если бы ты за него вышла? Йен злится, потому что знает. Она нет. Ей и не представить. — Разве он такой плохой? Нет, он не такой. Не такой, но лишь с теми, кто ему нужен. И раз она не нужна, разве может он быть для неё хорошим? — Он не любит. — Это самый красивый из всех аргументов. Помимо такого, у Йена есть ещё и другой. Страшный. Но о нём он молчит. О нём он сам не знал, когда думал, что всё, что ему угрожает, это монстры в лесах да клопы в жёстких матрацах. — Разве ты не думаешь, что заслуживаешь, чтобы любили? А не просто купили подороже? Слова жёсткие, но он так надеется, что услышит. И видит полную грусти улыбку в ответ. — Знаешь, почему у меня нет близких подруг? Потому что последнюю, как ты сказал, купили ещё шесть лет назад. А меня нет. Я оказалась никому не нужна. Йену потрясти её хочется. Дёргать за плечи так долго и сильно, сколько будет нужно, чтобы она поняла. Нельзя так! Не будет она счастлива как товар! Не будет…. Как не была его сестра. Ту продали очень дорого. И всё равно ничего не вышло. Из-за мелочи, которая быть так же разменянной не хотела. — А себе ты нужна? Не знает, зачем лезет к ней. Не его дело. И она для него никто. Не тянет даже на знакомую. Так толку от этого всего? Зачем лезть? В досаде весь, раздражением облепленный, только и делает, что тянет к себе всякую погань. Той совсем уже много. Вся уцелевшая собралась. Толпится по углам и свои невидимые уши греет. — Глупости это всё. — Йен закатывает глаза. Конечно, глупости. Он весь одна сплошная глупость. И косица ещё. Глупость с косицей. — Ты не девица. Поэтому не понимаешь. Он-то да. Не девица. И, можно подумать, никогда ей не притворялся. Только не слишком-то испытывает охоту распространяться. Вместо этого иное говорит. Может быть, тоже лишнее, но уже не удержаться. — Это не значит, что меня не хотели продать. Июлия реагирует по-своему. Слышит то, что хочет. И додумывает, видно, тоже. — Так Анджей тебя купил? Все о нём одном и говорит. Не допуская и мысли о других мужчинах. Не допуская мысли, что когда-то были другие. Лука, видно, не в счёт. Видно, раз оба сразу, то и за одного сойдут. Йен глядит на неё со странной смесью удивления и тоски. Ему бы попытаться объяснить, но… — Забрал даром. Йен думает о том, что ещё бы и доплатил тогда, будь ему чем, лишь бы только бежать куда подальше, а Июлия… Июлия будто ничего не думает. Припорошенные пылью носы туфель рассматривает, и кажется, её ничем не отвлечь. А туфли простые совсем. Закруглённые, ободранные… Во мраке сложно разобрать. Йен изучает её профиль. Рукав платья и строгое плетение косы. Отчего-то молчат оба, и он вдруг ляпает то, что не собирался какую-то минуту назад. И знает, что не она, узнал бы, а пробует всё равно. — Я слышал плач. — Сам не знает, почему решается. Зачем говорит это ей. Зачем врёт, на ходу пытаясь слепить хоть сколько-то правдоподобную историю, и сам же и машет на это рукой, стоит ей повернуться. — Уже и не помню, когда именно. Ты ничего не знаешь? Служанки не шептались? Может, кто-то жаловался? Мне нужно найти её. Очень нужно найти. И правда нужно. Потому что за днём следует вечер, а череды подобных ночей ему не выдержать. Нет, он, наученный уже, мог бы и отрешиться, ухватиться за что-то, что не позволит ему провалиться, но тогда ничего не узнать. Но слишком больно это всё. Больно будет оставить как есть, и будто бы не спасти… Себя? Опять себя не спасти. Он понимает, что ему стоит делать. Зачем отправился побродить в тишине среди лома и темноты. Ему нужно её спасти. И тогда станет легче. Вновь открывшаяся внутри трещина зарастёт. — По слезам и крикам ты вряд ли кого-то отыщешь. — Это он и сам понимает, но что ещё ему было сказать? Как он может описать то, что видел, и объяснить ей это? — Женщины часто плачут. От гнева или боли. Откуда ты знаешь, что это были за слезы? — Я знаю. Косится с подозрением, но ничего не говорит. Только губы кусает и, глянув вверх, на портреты, точь-в-точь как Йен за секунду до этого, тихонько уточняет: — Думаешь, её кто-то обидел? — Это я тоже знаю. — Теперь смотрит совсем как на безумного, и потому Йену приходится скомканно добавить: — Просто так чувствую. — Я здесь такая же чужая. — О, как хорошо он это ощущение знает. И способы заполнить образующуюся внутри пустоту. — Со мной не секретничают, но, может, если матушка… Я спрошу. Попробую разузнать. Обещает, и это кажется ему странным. Странно на слух. По восприятию странно. И то, что всё хватается и хватается за его руки, тоже. С чего бы ей пытаться помочь? Йену неясно, но он на любую помощь согласен. Любую, только бы не рассказывать всё доподлинно. Не объяснять Анджею. Он не хочет ничего выуживать и вспоминать. Не хочет делать рану внутри глубже. — Обо всём плохом и странном, которое случилось в поместье. — Уточняет словно себе же в пику, мрачным мыслям наперекор, и добавляет, сведя колени вместе. Спину тоже прямой держит. — Это очень поможет. Июлия кивает и, посидев ещё немного, встаёт. Кажется, что нехотя. Будто по чьему-то приказу. Йен не слышит ничего, кроме далёких голосов дворовых слуг. И, может, скрипов и нетерпеливого треска обитателей пустоты. — Ты не боишься темноты? Она спрашивает об этом, прежде чем уйти, окруженная сумраком. Йен молча качает головой и, даже когда остаётся один, когда опасливые, будто крадущиеся шаги девушки затихают, отчего-то не решается произнести вслух то, что так явственно оформилось в его голове. Темноты не боится. Он же видит всех, кто сейчас прячется в этой темноте. *** Не проще, не тяжелее. Будто подвешенным замер. Будто между двумя странными ощущениями. Будто вот-вот либо хуже станет, либо, напротив, справится с собой и сможет не избегать больше. Ни одного, ни второго. Но всё именно замерло. Ни туда, ни обратно. Йен будто замороженный и хочет только тишины и света после темноты заброшенного крыла. Ещё согреться. И руки отмыть. Они у него отчего-то все в сером налёте. И ладони, и пальцы, и даже края рукавов. Умудрился же так испачкаться. Умудрился ещё и замерзнуть, несмотря на то, что на улице день, и солнце давно греет, если ещё не в полную силу, то близко к тому. Не за горами лето. А Йену холодно, будто осенью, и он ничего не может с этим поделать. Мурашками покрывается, когда понимает, что гостевая комната уже прибрана и на брошенные вещи и намёка нет. Все унесли наверх. В хозяйскую спальню. И дверь на место поставили, надо же. Наверное, он мог бы и остаться внизу, в этой непримечательной ничем, тихой гостевой, кто ему теперь хоть слово скажет, но не остаётся. Уходит. Поднимается наверх, вслед за унесёнными вещами. Не потому, что ему среди них нужно что-то, нет, как раз его там ничего и нет, а потому, что так надо. И тише будет. Никто не явится за тем, чтобы унести его туда, где ему положено быть, если Йен уйдёт сам. Он знает, что непременно же явится. Не один, так другой. Да и что увиливать, сна в одиночестве он тоже побаивается. Спокойнее будет, если рядом будет кто-то, способный за ним присмотреть. День к вечеру клонится… Княжна, что вовсе не княжеский имеет вид, поднимается наверх. Тут же сталкивается с кучей приставленных к дверям служанок, и его чуть ли не за руки хватают в своём стремлении угодить. Йен даже не спрашивает, кто велел. Йен только ресницами хлопает, когда его едва ли не силой ведут к ожидающему тут же подле кровати портному и просят позволить ему снять мерки. И для сапожника тоже. С сапожником поделится столь бесценной информацией портной. Йен не собирается раздеваться и отбивается от спешащих помочь ему рук. Йен думает, что кажется им слишком щуплым и безопасным, отсюда и такой напор. Думает, что им больше любопытно, кто же он, парень или девица. Да и не страшный он, как Анджей. Не опасный на вид, как Лука. Лука может казаться и привлекательным. Улыбчивым дурнем, поддержавшим выходку своего друга. Йену вдруг приходит в голову то, что если очень хочется, то убедить себя можно в чём угодно. Так почему бы всем этим бойким трещоткам не верить в то, что молодой и красивый мужчина свободен? Может быть, и ещё и богат? А судя по кинжалу и сухой худобе, и вовсе рыцарь в изгнании. Как Герман из измусоленной книжки. Йен понимает, что злится только сейчас. Какие к мертвецам книжки? Разве они умеют читать? И мечты какие тоже могут быть. Кому они нужны, эти два оборванца. Худо-бедно все измерения терпит, не вслушиваясь в бурчания о том, что так, на свободное тряпьё, совсем не точно будет, и на вопрос, изволит ли чего ещё, неожиданно для самого себя даже кивает. Изволит. Помыться нормально, а не в ведре. Раз уж он теперь любовница и приживалка состоятельного человека, то можно же принять ванну? Как в прошлой жизни почти. С шапкой пены, не заботясь о том, что натаскать столько воды на третий этаж — это не так-то легко, и сосредоточившись только на косе. Ему расплестись нужно, пока дворовые туда-сюда с вёдрами бегают. Ещё поболтать босыми ногами, свисающими с края широкого матраца. Подумать о том, что переодеваться не во что, и, спрыгнув на пол, подойти к шкафу. И вывернуть всё его содержимое на кровать. Конечно, ничего для него. Но рубашку, какую-нибудь посветлее, он возьмёт. Ему подходит. И не то халат, не то накидку. Пригодится вытереть волосы. Дожидается, пока натаскают воды, горячей, разумеется, не к лицу ему ещё новые шепотки собирать, и выпроваживает так и не выяснивших, что же он за чудо такое, и потому бросившихся раздевать его служанок. Наверное, если окажется девицей, то это немного обелит их хозяина. Если не окажется, то… То тогда что? Йен не знает. Ему уже и думать довольно тяжело. Бессонная ночь сказывается. На плечи давит, опуская их вниз, и на виски своими незримыми ладонями жмёт. Поспать бы, пока не стемнело. Может, если не ночью, то и не догонит? Чужой, уже свершившийся кошмар. В ванную через смежную дверь уходит и стоит около высоких толстых бортов. Пальцами касается одного их них. Гладко так… И тепло. Камень хорошо отдаёт его. Йен осматривается ещё раз, прогоняя заворочавшееся внутри беспокойство. Сложенная ширма, за ней же притаившееся, явно раньше стоящее в комнате зеркало… Светлые стены. Все кажется безопасным. Он возвращается в комнату и запирает дверь. Только после, ещё и смежную притворив, не торопясь раздевается, начав с завязок на рубашке. Волосы мешают немного. Цепляются. Оставшись в штанах, вспоминает о накидке и возвращается за ней в комнату. Приносит. Оставляет её перекинутой через ширму. И тянет всё отчего-то. Будто опасается. Ведёт плечами и мысленно одёргивает себя. Едва ноготь не ломает, так торопится стащить штаны, и, оставшись окончательно голым, всё равно медлит. Остаётся около мраморного края, растирая свои плечи. Слишком уязвимый. Но что может случиться? Что?.. — У тебя лицо такое, будто собираешься утопиться. У Йена тут же заходится сердце. Он знал, что. Что именно с ним может случиться. От того и закрыл дверь. Не учёл только, что замки здесь слишком хлипкие. Против воли, не желая того, сжимается, будто, как был голый, оказался выставленным на мороз, и оборачивается. — Я не хочу с тобой разговаривать. Это честно. И это всё, что он может ему сказать. И уж тем более касаться не хочет. — Правда? — Лука в простой светлой рубахе, с закатанными по локоть рукавами, в ничем не примечательных узких штанах и с растрёпанным длинным хвостом. Йена совсем не тянет пригладить его рукой. — А я-то думаю, что же ты бегаешь от меня весь день. И подойти не хочется. Совсем нет. Досадливо косится на брошенную на ширме накидку и жалеет, что не подождал ещё. Мог бы и позже раздеться. Мог бы снова довольствоваться малым и вовсе остаться внизу, в гостевой комнате. Только это всё ерунда. Его это всё не спасло бы. — Я не только от тебя бегаю, — нехотя оправдывается и пробует то, что никогда не работало. Он пробует быть вежливым. Просить. — Уйди, пожалуйста. Надеется, что Лука внемлет, оставит его в покое, выберет момент получше, но… Но Лука — это Лука, кому, как не Йену, знать. Он не собирается уходить, а для того, чтобы силой его выкинуть, Йен недостаточно злится. Он не хочет причинять боль. Ему своей по уши. Куда ещё чужую? — Видишь ли, княжна, проблема в том, что я хочу с тобой разговаривать. — И Лука пользуется этим. Лука знает, что его не вышвырнут, пока не доведёт до точки. Лука знает, что Йену плохо, и последнее, чего он захочет, так это сделать всё ещё хуже. — А значит, я не могу уйти. Йен глядит на него очень внимательно. Снизу-вверх всего осматривает. Будто приценивается, смог бы влюбиться, если бы видел впервые или нет. Йен оглядывает его, вспоминая чужой радостный гомон. — У меня на тебя никаких сил. — Признается честно и тут же тупится. Звучит откровенно так себе. Словно для того, чтобы говорить с ним, нужно усилие. На то, чтобы быть с ним, нужно усилие… — Пожалуйста, Лука. Просто дай мне… Сам осекается. Не знает, что же ему нужно. Судя по беспомощности во взгляде, накидка, которую ему не взять, не натолкнувшись на чужой ехидный взгляд. И вправду: давно ли так стыдно быть голым? Сколько раз Лука видел его голым? — Что? — И какова вероятность, что он отстанет? Йену бы не просить. Вытолкнуть бы его магией и по носу дверью хлопнуть. Не слушать его, но он зачем-то слушает. — Что дать? Утопиться? Может, уснуть и ещё раз дать себя… Выебать. Он этого не говорит. Конечно, нет. Нарочно замолкает, приподняв брови. Конечно, он предоставляет Йену возможность додумать всё самому. На своей скуластой наглой морде прочитать. И вспыхнуть от злости. Сжав кулаки приказать: — Пошёл вон. Тот в ответ лишь руками разводит. Йен глядит на правую просто по привычке. Оценивает, насколько ладонь хорошо перемотана. Тут о себе бы думать, а он… А Йен идиот. — Мне некуда идти, конфетка. Ну конечно. Всего-то всё поместье в его распоряжении теперь. Йен упорно делает вид, что не понимает, о чём он. И в глаза не смотрит. Не хочет он в них смотреть. — В коридоре просто до черта места! — Улыбается через силу и, скрестив на груди руки, кивает на дверной проём. — Вон! Лука даже не оборачивается. Его занимают широкие борта каменной ванны. Та, что у Тайры в доме, тоже занятная, но совсем другая. Куда более дешёвая. Деревянная. — Я думал, ты забыл, — произносит вдруг невпопад и крайне задумчиво. Так, будто Йен и не указывал ему на дверь. — Я и сам забыл. Сознаётся и смотрит уже иначе. Смотрит помягче и кусая себя за щёку. Опустив руки. Йен за правой так и следит. Зрачками вниз уходит тоже. — Так и было, пока мне не напомнили, каково оно. — Нехотя, не собираясь и слова произносить, не желая рассказывать, давит и тут же мотает головой. Запинается. Не знает, как же вернее объяснить. — Каково быть… Лука тут же вскидывается и отходит от ширмы, которую мог так безопасно подпирать плечом. — Каким, Йен? По слову будто клещами тащит. И больно так это делает! Всё больно. Когда смотрит, когда цепляется, когда ждёт ответа. Когда Йен, разжимая губы, очень нехотя цедит по слогам: — Беспомощным. — Это единственное, что он может заставить себя произнести вслух. Только это. Ничего кроме. Ничего о том, что он разваливается, и каждое ощущение внутри, воспоминание о своих-чужих ощущениях, заставляет его сжиматься. Он не хотел тогда. Он слишком хорошо знает, что это такое: быть тем, кого раздавили. И вспоминая про это, все свои слова, выдохи, просьбы, — он забывает, как дышать. Ему становится слишком страшно. Потому что снова всё так же. Они снова вдвоём около наполненной ванной. Только он ещё и голый сейчас. Ещё более уязвимый и беспомощный. Сглатывает раз, второй, пытается начать дышать нормально, но никак не выходит. Сипит. И сиплым же шёпотом, наплевав на то, что гордый, на то, что не собирался показывать, как же всё плохо, просит: — Я говорю тебе: уходи. Дай мне снова забыть об этом. И умолял бы, да только что толку? Что толку просить того, кто никогда не слышит? Лука делает шаг вперёд. У Йена кишки от этого незначительного движения чуть ли не буквально мёрзнут. Он не боится, что его выпотрошат. Он уже выпотрошенный. Отшатывается и будто бы тянет за собой алый след. — Может, не нужно? — Лука голову так склоняет набок, что это поневоле, против желания даёт дополнительный повод для паники. — Может, стоит меня простить или уже не прощать совсем? И шагает. Ближе. Нарочно не торопясь. Нарочно так, чтобы все движения легко читались. Нарочно плавно, не дёргаясь и не оставляя ни шанса на побег. Йен пятится. Он будто только и может, что пятиться. Остальное забыл. Себя едва помнит, куда уж о магии?.. — Я простил. Заверяет, но верит в это меньше минуты. Верит в это, пока лопатками не коснётся холодной, в отличие от борта, ванной каменной стены. Вот он снова и заперт. Совсем как тогда. Почти как в страшном ночном сне. Лука кивает в ответ. Серьёзно, не кривляясь, и останавливается наконец. Меньше метра. — О да, я вижу. — Йен отводит взгляд и не знает, куда от чужого деться. Очень давно ему не было настолько неловко от собственной наготы. Хочется прикрыться. — Ты мне веришь? Вопрос из тех, на которые лучше не отвечать. Не сейчас. Не будучи загнанным в угол. Йену он сразу же распоркой поперёк горла. Ни выдохнуть, ни вдохнуть. И напоминанием обо всём хорошем, что он по чужой милости пережил. И соврать бы сейчас, обезопасить себя, закричать, но он, видно, действительно глупый. Он пытается взять себя в руки. Пересилить забытый разрушающий страх. — Верю. Два слога, и коротко будто выдох. Два слога, и мгновение на то, чтобы произнести. Луке на то, чтобы схватить его и развернуть лицом к стене, удерживая за волосы и плечи, нужно столько же. У него ловко выходит. Будто давно выучено. Повторено не одну сотню раз. Щекой к стене, чтобы не разбить нос, ладонями схватиться за чужое предплечье, не в попытках оттянуть даже, а удержаться. У Йена сердце в пятки ушло было, а после, зажмурившись, он понял, что больше ничего не чувствует. Тепло только. И желание как следует дёрнуть головой, чтобы подправить чужой нос своим затылком. Он правда верит. И не может представить, чтобы СНОВА. Чтобы то, что произошло тогда, повторилось. Отчего-то нет. Его пальцы сжимаются сильнее. Передвигаются по ткани рубашки. На запястье и перевязанную ладонь. Правую. Которую он вернул. Которая была потеряна из-за него. Чтобы найти его. От напряжения подрагивают. И, наверное, всё. Это всё, от чего их трясёт. Йен не знает. В голове мутно. — А сейчас ты мне веришь? Лука переспрашивает тише. Дыханием касаясь его уха и части шеи. Лука делает полшага вперёд и плотнее вжимает его в стену. Не сильно, не больно. Нарочно стараясь расшатать. Йен понимает. Йен кусает себя за губу и, не пытаясь выбиться, наступает своей голой пяткой на чужой крепкий сапог. Не борется. Не пытается бороться. Сухо во рту. В голове пусто. В голове будто мягкое всё. Но говорить это не мешает. Кажется только, что язык функционирует отдельно от тела. Что-то вышёптывает, цепляясь сам о себя. — Попытаешься напугать меня ещё раз, и я сломаю тебе шею. Такая длинная фраза. Такая пустая… Ни слёз в ней, ни злости. Только ещё страшнее стало. Это же он сказал. Он сам. Своим собственным ртом. Пообещал и мурашками покрылся, словно какой-то колючей сыпью. Пообещал, и от того, что хватка тут же ослабела, почему-то стало только хуже. Наверное, потому что теперь ему можно повернуться. Теперь ему придётся повернуться назад. — И что скажешь, после того как сломаешь? Лука на угрозу реагирует лишь любопытством. Йен всё не решается посмотреть. Глядит вниз, на свои руки. Что с самого утра почему-то постоянно грязные. — Как есть. — Йен не спрашивает, кому. Он знает. Он не такой глупый. Знает, перед кем ему придётся оправдаться. — Он поймёт. И только теперь назад. Теперь смотрит. Цепляется глазами за глаза. Лука нарочно дожидается его. Дожидается, для того чтобы кивнуть. Подтвердить, что абсолютно любое объяснение подойдет. — Да, поймёт. Лука не сомневается ни секунды. Как бы он ни закончил — Анджей в любом случае поймёт. Возможно, и выдохнет наконец-то. И интересно, и понимает, что ответа никогда не узнает. Но легче, легче станет точно. А Йену так ударить его хочется! И за это «поймёт», и за все остальное. За всё, что он сделал или сказал. За все насмешливые взгляды и подначки разом. За эту проклятую ванну и за то, что врал. За каждый случившийся обман в предместьях Камьена. Йена сейчас жгут все. Все, которые он уже пережил и забыл. Все они снова с ним. Как руки на руках, что держали его во сне. Как чужое грузное тело, навалившееся на спину и пускавшее слюни на шею и волосы. Как содранные о жёсткий пол колени. Всё это с ним. И всхлипы, и пальцы, зажимающие чужой, но ставший на время его рот. Йен даже не понимает, что его снова трясёт. Луке хватает только попытки растянуть губы в усмешке и не хватает времени на то, чтобы ляпнуть что-то. Йен никогда не пытался ударить его всерьёз. Всегда знал, что у него не хватит сил справиться или отбиться. Всегда, до этого самого проклятого момента. И будто темнеет всё. Так сильно злит, что отпихивает, но не руками. Жалеет свои кулаки и толкает, иначе не справившись с собой. Не справившись со скопившимся внутри причиненным по замыслу и нет злом. Швыряет назад, на ванную, и бьёт о её край. Больше боком, бедром, чудом не опрокинув в воду, и тут же, понимая, что натворил зажимает двумя ладонями рот. Так рвущийся наружу крик сдержать проще. И далеко не так сильно, как мог бы, но… Но смотреть на то, как Лука пытается выдохнуть, не теряя лица, и согнуться, ему невыносимо. Так и замер на расстоянии, не в силах заставить себя подойти. Лука морщится и осторожно поворачивается боком, опираясь ладонью о каменный борт. — А я надеялся на пощёчину, — признаётся с шипением, но умудряясь иронизировать. — Ну, на две. Йена как по затылку бьёт. Оживает, наконец. Сам не понимает, как цепляется за чужие плечи и заглядывает в лицо. Отводит от него растрёпанные прядки и гладит по скулам. Бесконечно кусая губы и краснея от нарастающего чувства вины. — Не сломал? Ни треска, ни хруста не слышал, но мало ли. Мало ли… — Ну что ты. — Лука сглатывает и медленно выпрямляется, наступая на правую ногу. У Йена, который продолжает хвататься за него, медленно расправляется сжавшаяся в ком требуха внутри. — Ванна абсолютно в порядке. Вырвавшийся смешок похож на всхлип. Йен с удивлением понимает, что это он. Он только что издал этот звук. И после ещё. Удивительно на него похожий. — Ты в порядке? Спрашивает тихо и потянувшись поближе. И плевать уже на то, что голый. Он забыл об этом. — Я всегда в порядке, конфетка. Лука улыбается и нарочно, Йен клясться готов чем угодно, нависает над ним. Чтобы казаться больше. Сильнее. Йену так ещё хуже. От ладони, скользнувшей с волос на спину. От насмешливого взгляда. — Не правда. Возражает и, закрыв глаза, жмётся. Так, будто в последний раз. И пальцами пытается коснуться бока. Нащупать новую рану, несмотря на то, что ни вылечить её не может, ни хоть сколько-то уменьшить боль. Даже тихо злится. В чём смысл от всей его магии, если она не может принести толк? Лицом к шее, руками по лопаткам водит. Прячется, наверное. Не очень понимает сам. — Как всё просто. — Лука поднимает подбородок повыше и опирается им на чужую опущенную голову. Судя по голосу, он даже доволен. Судя по голосу, он сейчас сам больно сделает. — Один удар, и ты снова меня любишь. В своей излюбленной манере. Тонкую заточенную железку в рану воткнёт, а после, когда Йен вскинется, посмотрит на него огромными круглыми глазами, просто пожмёт плечами. — Не стоит переживать, красавица. — Гладит тонкую холодную скулу согнутыми пальцами и шероховатой повязкой. Прядь волос ей же цепляет и задумчиво тянет за собой. Играет ей, наматывая на пальцы, и, будто бы спохватившись, оглядывается назад. — И как только не воткнулись. Йен не понимает сразу. Не понимает, пока Лука левой не выдернет из-за пояса припрятанные на манер ножа ножницы. Слишком маленькие для портновских. И длинные для стрижки ногтей. — Я обещал, помнишь? — Йену плакать хочется кажется больше, чем за весь день. Хочется, а глаза всё сухие. Слёзы будто не идут. — Ещё хочешь? И в пальцах их крутит, будто игрушку. А Йену опять его толкнуть хочется. Только ладонями уже. Слабо совсем. В грудь. Нельзя было не царапать, стараясь вывести, а сразу?.. Сразу напомнить? Йен бы тогда его не толкнул. Просто не смог бы. — Я хочу. — Вдруг понимает, что ещё одно есть. Воспоминание, связанное с той деревянной, наполняющейся с помощью магии ванной. А он и забыл. Он и не помнит. Память согласна лишь услужливо гадить, не желая вытаскивать на поверхность ничего хорошего. — Только у меня волосы мятые все и… Сейчас это будто действительно очень важно. Непреодолимая трудность, с которой никак не справиться. Как же резать, если даже не чёсанный? Не гладкие?.. Лука же проблему куда меньше видит и просто кивает вперёд. На медленно остывающую воду. — Давай сюда. — И даже вытягивает руку, чтобы было удобнее переступить, оперевшись на его предплечье. Йен, конечно, мог бы и сам. Но приятнее, когда нет. — Вот так. И на плечи нажимает, обойдя сбоку. Ножницы оставляет закрытыми на каменном борту. Сам опускается на колени за низким деревянным подголовником. И зачем он тут? Жёсткий же… И мокнет. Неизбежно порастёт чёрной плесенью. Йен словно сонный. Соображает крайне медленно. Сначала сжимается, обняв себя за колени, а уже после запоздало спрашивает, оглянувшись через плечо: — А нога? Лука только отмахивается и, не обращая внимания на повязку на ладони, сгребает назад чужие, прилипшие, к чему придётся, волосы. — Забудь. Мочит их, перебирает пальцами будто гребнем, и Йен прикрывает глаза. Ему на самом деле хочется забыть. И, возможно, совершить какую-нибудь глупость. В конце концов, они бы запросто поместились тут вдвоём, но… Но Йен глушит все глупые порывы и потирает переносицу пальцами. Дожидается, пока потянут назад, укладывая в воду, чтобы намочить макушку, и, глядя в белёный потолок, проговаривает, будто самому себе: — Нужно найти её. Эту девушку. Если она жива, я должен её найти. Лука знай себе его прядки перебирает теперь уже в воде и, не возражая, спокойно спрашивает: — А если уже нет, то как ты узнаешь об этом? Йен понимает, что он выбирает говорить, а не запрещать. Задавать вопросы, тянуть слова… Йену отчего-то сложно сейчас поверить в то, что ему помогут. Почему ему сложно? — Я не знаю. Отвечает честно и жмурится, когда по вискам начинает сползать мыльная пена. Лука всё ещё не спорит с ним. Моет ему голову, успокаивая движением своих пальцев. На негромкий стук костяшек по дверному откосу вскидываются оба. Не заметили, что уже не одни. Упустили этот момент. И ладно Йен — Лука тоже. Луке досадливо от того, что он это упустил. — Твоя девушка очевидно из дворовых. — Анджей нарочно не заходит, оставаясь в спальне, но ни смотреть, ни слушать ему это не мешает. Как долго нет? Последние две минуты? Вмешался бы, если бы все десять? — Может, из обнищавших благородных. Йен думает, что всё-таки две. Слишком спокойный для десяти. И непривычный немного. Он уже давно такой, если разобраться. Стриженный и без плаща и куртки. С пустыми руками. Тоже в светлой рубашке с не до конца застёгнутыми пуговицами. Дорогой, как и неброский широкий ремень. Йен замечает это словно случайно. И не понимает, почему его вдруг цепляет такая мелочь. — Откуда ты знаешь? Спрашивает, щуря глаза, чтобы в них не попала злая щиплющая пена, и монстролов отлипает от стены. Толкается от неё лопатками и подходит ближе. — Если это прицепилось к тебе здесь, то значит, и случилось в доме. А из благородных покойниц в этих стенах только моя мать, бабка, да пара несчастных, что пытался обрюхатить мой папаша. — Рассуждая вслух, присаживается на край ванной и будто бы так, между делом, касается воды кончиками пальцев, пробуя её температуру. — Прислуги же сгинуло куда больше. И уж если за тех, кто кровью погуще, хотя бы пытаются вступиться, то прочих и хоронят-то не всегда. Как по мне, уже повод для того, чтобы заявиться. Йен осмысливает и нехотя подаётся назад, когда тянут смыть пену, укладывая на дно ванной. Снова потолок видит. И содранные коленки. И они оба тоже видят. Но сейчас от этого уже не так противно. Можно сказать, что не противно вовсе. Скорее и вовсе никак. — Я не видел её лица. — Вытягивает руку вверх, опираясь на один левый локоть и рассматривает синяк на правой. Тот обручем лёг. С выемкой посреди. У того, кто держал девушку, не было среднего пальца. — Почти ничего не видел. Поднимается снова, запрокидывая голову, чтобы на лицо не текло, и, глядя на расслабленно лежащую на покрытом чёрными прожилками камне разрисованную шрамами ладонь, задумчиво прикусывает губу. Кое-что он всё-таки заметил. — Ногти короткие, без грязи, но пальцы грубые. Ни колец, ни браслетов. Рукава только… — Заминается, не зная, какое слово вернее опишет, и мычит, кусая себя за губу. Нужное сравнение никак в голову не идёт. — Такие рукава… Кружевные или с вышивкой, такой, совсем… Топорной. Йен не договаривает, но кончиком пальца рисует по краю ванной. Ничего сложного. Три завитка и ещё один в бок. Три завитка и… — Видимо, всё-таки дворовая. Кивает на задумчивое заключение Луки и, вдруг вспомнив кое-что ещё, поспешно добавляет, продолжая показывать пальцами. — И волосы светлые. Светло-рыжая прядь. — Указательным пальцем её рисует в воздухе перед своим лицом, вспоминая, как та покачивалась и то и дело задевала его-её нос. Щекотала. Так странно и нелепо. Было так страшно, так мерзко, и эта прядь прямо в нос лезет. Раскачивается перед глазами. — Должно быть, выбилась из причёски. Анджей кивает и вдруг меняется в лице. Йен цепляется за это его новое выражение как не за ниточку даже, а как за канат. Тут же встает на колени и хватает за руку своими мокрыми руками. Плевать ему на то, что намочит чужую рубашку. Анджею так и ещё больше плевать. — Локонами? — переспрашивает, и Йен поднимается ещё выше. Цепляется уже двумя руками. Сейчас если и обольёт, то не заметит. — Я видел девушку со светлыми локонами. На одном из портретов. Йену его и вовсе в воду утащить хочется. И притопить за то, что так тянет! — На каком портрете?! У него буквально дыхание перехватывает, а монстролов только чужие цепкие пальцы от себя отдирает и, быстро коснувшись губами костяшек тут же сжавшейся правой, встаёт. — Одевайся. Я сейчас. И сваливает так же, как и появился. Не сказав ни слова. Йен едва сдерживается, чтобы не швырнуть куском мыла ему вслед. Оборачивается назад, собираясь искать хоть какой-то поддержки, но Лука и тут вредный. — Видимо ножницам придется немного подождать. — Не возмущается чужой скрытности, а терпит её, снова подавая Йену руку. А тот злится. И, выпрямившись, ещё не перешагнув через борт, цепко хватается за чужой ремень. — Эй-эй, штаны с меня снимать пока тоже рано. Лука стискивает его руки поверх синяков, но, заметив это, не спешит отпускать. Так и держит, разве что не сжимая. Не сдавливая так крепко, как бы мог. Йен в ответ только прикрывает глаза. Выдыхает. — Покажи мне. Требует, взглядом указывая на бедро, которым приложил, но Лука демонстративно зевает, всем своим видом говоря, насколько горячо ему от чужих требований или даже угроз. — Покажу попозже. Им мне не хочется рисковать. Йену боднуть хочется, да жалко свой лоб. Надо же, какой шутник! А Йену бы действительно только посмотреть. Убедиться, что всё не совсем плохо и… Выдыхает чуть громче от испуга, когда, отпустив одну его руку, Лука пригибается вперёд и затаскивает его, мокрого, на своё плечо. Достаёт из воды и, прихватив висящую на ширме накидку, так и уносит. Должно быть, и вправду не слишком болит? Йену нравится, когда его носят. Йен чужие руки любит и сейчас будто вспоминает об этом. Будто забыл. Его словно заставили про это забыть. Так странно… Лука ставит его около кровати, босыми ступнями на белёсую, на четверть торчащую шкуру, и Йену хочется повиснуть на нём. Прямо сейчас хочется обнять за шею и так и остаться, пока они вдвоём. И порыв такой сильный, что, видно, отпечатывается на лице. Видно, читается так явно, что Лука приподнимает бровь, словно спрашивая, всё ли в порядке, или его снова будут бить. Йен кусает губы. Вздрагивает, когда накидка оказывается на его плечах и голове. Промокает сразу же из-за не отжатых волос, но… — Одевайся, не то замёрзнешь, княжна. Йен закатывает глаза и медленно выдыхает. Ну и замёрзнет, и что? Пускай. Отворачивается и, не глядя, из общей кучи тряпья вытягивает какую-то рубашку. Не ту, что загодя выбрал. Эта тёмно-серая и длинная. Похожая на тунику, с отложным воротником. Отбрасывает мокрую тряпку, волосы безо всякого трепета и почтения скручивает в жгут и быстро, не обращая внимания на расплывающееся по спине пятно, одевается. Со штанами только проблема. Приходится вернуться за брошенными в ванной. Чудом не залитыми водой. Успевает застегнуть их как раз за мгновение до того, как вернётся Анджей. С рамой в руках. Та целая, хоть и порядком облупившаяся. Видно, что далеко не новая, особенно потускневшая на углах, но не развалившаяся. И сам портрет тоже не в лучшем виде, выцветший уже, но изображение всё ещё легко читается. Изображение блёклое, но… Йен делает шаг назад и прикрывает правый глаз, надеясь, что так линии станут резче. — Эта девушка? Анджей торопит, и приходится немного нервно передёрнуть плечами. Откуда же он знает, эта или нет? Молодая, светлокожая, с рыжими кудрявыми волосами и изображенная вполоборота. Абсолютно безликая. Может, Йену нужно почувствовать что-то? Если так, то сейчас он не чувствует ничего. Даже когда осторожно, опасаясь навредить краске, касается полотна. — Я не знаю. Может быть? Чувствует себя даже немного виноватым и отшатывается назад, к Луке, когда в комнате показывается человек-трость. Йен его против своей воли опасается. Слишком высокий и худой, кажется ему больше монстром, натянувшим шкуру человека, чем по-настоящему живым. Анджей же даже не оборачивается. — Расскажи им, — приказывает, и Йен понимает, что они и шли вместе, только пожилой камердинер не то нарочито не прыгал через ступеньки, не то запыхался и поэтому отстал. — Всё то же, что сказал мне. Йен никак не возьмёт в толк, откуда полотнище, и когда Анджей его увидел. Йен не спрашивает сейчас. Только, пересиливая себя, с опаской глядит вверх. Кацпар всегда безукоризненно одет. У него чистые манжеты и равнодушное лицо. — На сем полотне изображена моя племянница. Карима. — Дальше? Анджей поторапливает его и ставит картину на пол. Опирает на спинку кровати и оборачивается. Йену становится немного спокойнее. Всего полшага влево, и он может глядеть на управляющего и портрет из-за чужой руки. — Когда-то она имела честь гостить в этом доме. Много лет назад, ещё до вашего рождения. — И ни тени улыбки на лице. Ни тени хоть какой-то эмоции. Мёртвые кривляются в разы больше. Йену от этого наблюдать за ним и страннее, и интереснее. — Я могу вернуться к своим обязанностям, господин Анджей? И сейчас тоже холоден. Торопится распрощаться, но даже не глядит на явно из его личной комнаты принесённый портрет. Будто ему и дела до него нет. Но зачем тогда держать перед глазами? Иначе как бы Анджей его увидел? — Что с ней стало? — Йен пересиливает себя и выступает вперёд. В конце концов, ему теперь тоже не могут не ответить. — Где она сейчас? Ему бы поговорить. Тогда поймёт. Узнает наверняка. — Вернулась в родные края и счастливо живёт там уже более тридцати лет. И чуть приподнимает уголки губ, глядя на Йена как на докучливую козявку. И на этом бы и закончить, но Анджей устало прикрывает глаза и глядит так тяжело, как только у него и выходит с этими чёрными, не отражающими свет глазами. — Врёшь же, Кацпар. — Уличает без тычков и нападок, но Лука тут же понятливо обходит комнату по кругу и тихо, без лишнего шума прикрывает дверь. — Я слышу, как застучало твоё сердце. Йен, к сожалению, нет, ничего не слышит, но смелеет и, неожиданно для всех, хватается за чужие костистые сухие руки и сжимает их изо всех сил. И нет, не перестаёт бояться. — Пожалуйста! — Просит на выдохе и ощущает, как закружилась голова. Не хватает вдруг воздуха. — Ради неё! Додавливает из себя, отшатывается и не понимает, от чего так потемнело перед глазами. Никак не может проморгаться, и чудится, будто на миг что-то видит. Нечто черное в комнате. Нечто страшное, притаившееся в самом дальнем от окна углу. Наваждение быстро проходит, комната кажется снова пустой, окутанной розовым предзакатным заревом. Только кажется. Йен цепляется за Анджея, за руку двумя своими, и глядит так внимательно и остро, что и тот не сомневается уже: девушка та самая. — Покойная госпожа Даника всегда была благосклонна ко мне и потому позволила Кариме остаться в гостевой комнате на пару дней. — Анджей от упоминания матери и глазом не ведёт, а Йен повторяет про себя её имя. Надеется не забыть. Почему-то важно. Наверное, потому что о своей матери ему никогда ничего не добыть. — До того, как завершатся все приготовления к её свадьбе в предместьях. Господин Штефан был не особо рад, но, чтобы угодить беременной супруге, согласился. Я договаривался о той свадьбе. Как её единственный старший родственник. Йен опускает подбородок. Думает о том, что знает, в какой она спала комнате. И почему он соскользнул. — Жених передумал? Лука всё ещё у двери и отчего-то почти не вмешивается в диалог. Подаёт голос раньше, чем Анджей что-то спросит и Кацпар кривится. Выказывает вдруг какие-то эмоции. И может, ещё неделю назад просто развернулся и ушёл бы, а теперь не имеет на это ни прав, ни даже сил. — Нечто странное случилось. Мы распрощались вечером, чтобы отправиться за городские стены наутро. А с первыми солнечными лучами я нашёл её на полу. Холодную как лёд. Йен вспоминает всё, что тогда увидел. Прилежно, последовательно и отринув все эмоции. И, наверное, может вычленить ещё кое-что. Мутное пятно, мелькающее перед глазами. Не то свисающее одеяло, не то подушка, упавшая с кровати. На полу было. Кто-то сделал это с ней на полу. — Мёртвую? Монстролов вдруг глядит туда же, где Йену померещилось что-то, но Кацпар отрицательно мотает головой. — Живую, но спящую. Хорошее уточнение. Йен бы назвал это иначе сейчас. Йен бы назвал её полуживой. — Свадьба, надо думать, сорвалась. — Анджей не отказывает себе в ехидстве. Лука, поймав его взгляд, едва уловимо приподнимает правый уголок рта. Должно быть, сам едва сдерживается. Ради Йена ли? — Как же она умерла в итоге? — По сей день спит. — Йен открывает и закрывает рот. Хочет спросить о синяках. Йен хочет толкнуть этого сухого во всех смыслах человека в грудь и спросить: какого же чёрта?! Какого же чёрта он ничего не говорит о содранных коленях?! Знает же! Не может не знать! Йен хочет и отчего-то молчит. Не то потому, что боится не рассчитать, не то потому, что надеется на то, что девушку, женщину, которой она давно стала, выйдет спасти. И тогда уже она сама всё расскажет. И о том, кто это сделал, тоже. — Я плачу верным людям в предместьях. За ней присматривают. Присматривают… Йен отворачивается. Недвижимая, лишённая воли. Живая ли, если духом в поместье бродит? Разве кто-нибудь пожелал бы себе такой участи? — Она приходит ко мне во снах. Всё чаще является. Ненавидит, должно быть, за то, что я обрёк её… Анджей кривится. Ему все эти внезапно проклюнувшиеся сентиментальные бредни поперёк хребта. Плевать он хотел на чужие чувства. Его волнуют свои. То, что будет с его чувствами, если эта дрянь решит, что стоит наведаться к сердобольной княжне снова. Анджею её не вышвырнуть, пока он не поймет, с чем имеет дело. — Название селения? Как выглядит дом? Это всё, что его сейчас интересует. Уже на месте разберётся, на что именно смотреть. Или кого искать. — Что вам толку от увядающей старухи? — Кацпар упрямится. Даже глядит назад, на запертую и подпёртую тут же любезно помахавшим ему пальцами Лукой дверь. — Да и день к закату. Ворота вот-вот закроют, господин. Анджей от этого обращения не испытывает ни отвращения, ни трепета. Анджей в раздумьях всего на секунду. Ту, что глядит на княжну. И Йену хватает всего лишь упрямо вздёрнуть подбородок. — Я не хочу не спать ещё одну ночь. И одной фразы. Всего одной. Анджей кивает. Что же. Ночь и ночь. Мало что водится вдоль дорог за стенами Голдвилля. А если и водится, то ему далеко не впервой. Справится. — Может быть, ей ещё можно помочь, — размышляет вслух, и Йен цепляется за это «может», как утопающий за проплывающую мимо ветку. — А, может, её уже давно нет в собственном теле. Я не могу знать наверняка, пока не вижу её. — И что будет, когда увидите? Кацпар торгуется. Не решается, но и ярмо с шеи снять хочет. Йену кажется, что если руку вытянуть, то выйдет почувствовать его. Представить, насколько тяжела вся та ответственность, которую он надеялся переложить ещё тридцать лет назад. Анджей его не любит. Но он и без ненависти жёсткий. Не выбирает слов. — Либо разбужу, либо убью, — обещает коротко, без прикрас и добавляет тише, видимо, из-за каких-то личных счётов, не удержавшись: — Не оставлю гнить, как ты оставил. — Анджей… Йену кажется, что так слишком. Йену кажется, что жестокость лишняя и он прижимается к чужой спине лбом. Обхватывает поперёк груди руками. Тянет ими на себя. Одёргивает как может мягко, но всё же одёргивает. Ну нельзя так обвинять. Анджей ничего ему не отвечает. Но запястья перехватывает. Накрывает их своими пальцами и молча держит, не сжимая. Не оборачиваясь. Только перед собой и смотрит. На разом переставшего казаться таким сухим и внушительным старика. — Так куда нам идти, Кацпар? Йен уже знает, что тот даст ответ. Йен эту паузу, секунды тишины, использует для того, чтобы постоять так ещё немного. Не открывая глаз. *** Йена до городских ворот будто в спину толкает что-то. Он никак не может заставить себя замереть и кружит на месте, даже когда их останавливают, не желая выпускать без особого на то распоряжения госпожи Фаоры или кого ещё из великих, держащих в своих костлявых пальцах все яйца вояк города. Никак не хотят, но Анджей в итоге сговаривается, надавив на то, что у него с собой ни вещей, ни даже хоть какой завалящей монеты. Карманы пусты. А побежал бы он из города, завладев всем имуществом своего папаши? Вот и переглянувшиеся служивые соглашаются, что нет. Как-то слишком уж глупо. А вот в предместья, в ближайший бордель… Лука в этот момент, не удержавшись, приваливается к побледневшему юнцу, который ещё не научился держать ни лицо, ни алебарду так же хорошо, как его более опытные товарищи, и потому только и может, что отшатнуться в сторону. Использовать оружие не сообразил. Да и вдруг тот заразный? Чихнёт — и поминай как звали. Потащит по мужикам — никакая притирка не остановит. Йен жалеет, что у него нет капюшона, чтобы натянуть его по подбородок. Тогда, может, желание удавиться будет чуть тише. И взглядов не собирать, о нет, Анджей теперь ещё сто лет не отмоется, так хоть замечать будут меньше. Йен как-то уже успел забыть о том, сколь скоро распространяются сплетни в приличном обществе. И чем оно приличнее, тем грязнее сплетни. Выпустили в итоге под шепотки, больше свойственные базарным торговкам, нежели служивым мужикам, и тут же и закрыли на ночь массивные ворота. Сразу же, буквально за спинами. — Как думаешь, они думают, что ты это сделал ради того, чтобы угробить папашу, или чтобы доказать мне свою любовь? Лука спрашивает в полный голос и разве что не запрокинув голову, чтобы вышло погромче. Но это и не нужно. Ветер услужливо дует им в лица. И так до стены донесёт. Анджей только плечами жмёт. — Ради его денег, разумеется. Ему и вовсе не кажется, что это как-то смешно. Вроде как было, и всё. Цель достигнута, сколько можно мусолить? Лука кивает и озадаченно сводит брови на переносице. Очень озадаченно. — Иронично, что деньги-то тебя и не интересуют. Пеняет, не упустив возможность ещё и игриво толкнуть плечом, и сам же, будто пьяный, отшатывается в сторону от не пожелавшего подвинуться монстролова. — Отчего же столько досады в голосе? Анджей, конечно, знает. Но это как раз то, что ему забавно слышать. — От того, что мне очень нравятся деньги. — Лука не признаётся, а будто хвастается, и тут же сердито добавляет с укором: — А ты всё ещё не сказал, что они теперь наши общие. Йен молча качает головой и тут же едва не падает, растянувшись из-за коварно подвернувшегося под носок мягкой туфли камня. Перепрыгивает через него, с трудом сохранив равновесие, и шипит, вместо того чтобы выругаться. От резкого движения закружилась голова. И запала как будто бы сразу поубавилось. — Далеко идти? — До полуночи успеем. Кивает и больше не разменивает силы на болтовню. Их настолько немного оказывается, что даже трёп его утомляет. И слушать чужие разговоры тоже. Лука болтает, Анджей вставляет редкие реплики. Йен снова запинается. Отмахивается от вопроса о том, всё ли в порядке. На третий раз, когда едва не вытягивается, спасённый только схватившей его за локоть рукой, понимает, что всё. Спит на ходу. И растерянно ресницами хлопает, как вывалившийся из гнезда совёнок. Решает, что подождать нужно, что это пройдёт, только минуту постоять, и никто ему минуты не даёт. И Йен благодарен за это. Йен так благодарен за то, что ему не приходится просить о помощи, не напрашиваться в чужие руки, а можно просто опустить голову на плечо. Молча закрыть глаза и провалиться даже, подогнув колени, чтобы было удобнее. Анджей не горячий, об него не согреться, но прижиматься всё равно приятно. Да и ночи почти летние. Чёрт с ним с теплом, и так хорошо. Йен дремлет, плавая где-то, и на своё счастье не видит ничего. Слышит чужой разговор, но не разбирает слов. Только спокойные интонации. Приятные. Йену нравятся их голоса. Особенно, когда они такие, как сейчас. Оба размеренные и беззлобные. Без ехидства и попыток уколоть. Йен не спит, но его вдруг ставят обратно на землю и, удерживая за плечи, слабенько трясут, заставляя непонимающе моргать. Неужто монстролов уже устал? Ну отдал бы его Луке. — Просыпайся. — Покачивает, продолжая придерживать, и кивает куда-то в сторону. — Пришли. Йен удивленно округляет едва открывшиеся глаза и с трудом заставляет себя осмотреться. — Уже? Не верит, что мог так надолго отключиться. Только сомкнул веки, и вот, вокруг какое-то селение. Тихое, с маленькими оградками, а не высокими заборами вокруг каждого дома, и чинными крошечными огородами. — Давай, нужно собраться. И за локоть отводит его подальше, назад к Луке. Буквально из рук в руки отдаёт, и Йен непонимающе моргает. Тяжело ему ещё. Никак не отпустит сон. Йен и жмурится, и щёки трёт, и всё никак. Голова очень тяжёлая. И перед глазами нет-нет, а наплывёт темнота, будто он и не открывал их, а всё держит веки сомкнутыми. Или что-то другое держит. Он понимает это, когда делает первый шаг. И не настолько черно вокруг, а он будто плывёт в темноте. Только и видит пятна своих белых рук и синеватое лицо монстролова. Когда Лука, не растрачиваясь на уговоры, берёт его за плечи и, нажимая на них, вперёд тащит, ещё и его пальцы. И больше ничего. Это пугающе, но словно не странно. Словно они ради этого сюда и шли. Ради этой пронзительной пустоты. Нужный дом стоит чуть выше чем остальные, но видно лишь его бок. Остальное будто засосала в себя ночная чернота. Йен даже оборачивается назад, желая убедиться в том, что всё это лишь игра его ещё не разбуженного сонного сознания, но нет: все кособокие домишки пониже он видит, пускай и не четко, но полностью. Отцепляется от Луки. Догоняет Анджея. — Что это значит? — Что вовремя пришли. Не дёргай пока. Скоро сам поймёшь. Йену ещё сильнее не по себе. И от его взгляда, и от слов. От того, что он взял с собой меч, который обычно на всякую ерунду не берёт. Йен ощущает, как мёрзнет, и запрещает себе бояться. Напоминает себе о том, что темнота не опасна, пока ты видишь всех, кто в ней есть. Пока видишь… Решает, что будет мудрее не мешаться под ногами у Анджея, и возвращается к Луке. Тот будто нарочно не торопится и остаётся на расстоянии. Йену даже на миг кажется, что, может, он знает что-то? Может, и сам Йен бы знал, если бы не спал, пока они говорили? Как бы то ни было, в дверь Анджей стучит один, увязнув в вязкой темноте по локоть. Йен никогда такого не видел. Когда бы ему такое увидеть? От скрипа дверных петель хочется попятиться, настолько он жуткий в полной тишине. Как по чугунной сковороде чем-то острым провели. И запахло сразу же тошнотворно знакомо: травами и чем-то кислым. Йену настолько дурно становится, что будь он один, то осел бы. Надышался разок таким, пока в чужом, полном мёртвых тел подвале сидел. И сердце сразу застучало так быстро. Анджея пускают внутрь, а Йен не слышал ни угроз, ни уговоров. Йен только носом и чует. И ждёт, прилипший к месту, прилежно оставшийся рядом с таким же, как и он, непонимающим Лукой: что же там внутри? Кто же?.. Ждут, пока монстролов вернётся, и Йен всего раз успевает подумать о том, что же делать, если нет. Что, если чернота его не выпустит? Что им тогда делать? К счастью, на то, чтобы начать паниковать, просто времени не хватает, и Анджей показывается на пороге спустя пару минут. Дверь открытой придерживает и только коротко кивает внутрь, чтобы оба зашли. Йен слушается с опаской, но и интереса нельзя отрицать тоже. В конце концов, знает, одного не бросят, и шагает вперёд. Огибает держащего дверь монстролова и проходит в маленькую, тут же у дверей и сложенную кухню. Мимо печи в широкую, должно быть, главную комнату, и поневоле отшатывается от двух сидящих на чинно прибранных кроватях старух. Обе одетые, с убранными под чепцы волосами и равнодушными лицами. Не спят, но и заговорить с ними совершенно не тянет. Обе словно в каком-то полусне. Серые обе, худые. И темно внутри так же, как и снаружи. Темно, несмотря на то, что свечи горят. Ими все столы и подоконники заставлены. Потухшими, трещащими, гаснущими… — Идём. Анджей подходит со спины и берёт его за руку. Тянет в бок, к одной из не комнат даже, а так, выемок в стене, прикрытой подвязанными шторами. Йен подчиняется по привычке уже, по внутреннему требованию, вместе с левой цепляясь за чужую руку ещё и правой, и, едва сжав пальцы, замирает. Видит её, наконец. В маленькой комнатке, освещённой пламенем, которое темноту даже в углы не загоняет. Слишком живая она, эта самая темнота. Слишком плотная. Женщина на кровати больше всего похожа на иссушенный остов. Именно она оказывается источником всех запахов. Она и кровать, по обе стороны от изголовья заложенная целыми связками засушенных трав. Йен прикрывает нос. Ему кажется, что она ненастоящая, несмотря на то, что тихо и слабо дышит. Что это какая-то игра его воображения, но Анджей берётся за край заботливо натянутого по самый острый подбородок одеяла и отбрасывает его. Йену становится так же плохо, как было в ванной. Она вся будто поедена плесенью. Мелкой, расползшейся по груди и животу чернотой. Той самой, частицы которой он видел на кончиках своих пальцев. Той самой, что сейчас, запоздало опомнившись, он ищет на своих рукавах и спешно отряхивает. Мелкую пыль, невесомо забивающуюся в ткань. Грязи, что можно заметить и на изголовье кровати, и на чинно сложенных одна на другую подушках в углу комнаты, и даже на восковых подтёках, оставшихся от расплавившихся свечей. И оттого только страшнее глядеть себе под ноги. Там и вовсе ничего, кроме ровного слоя грязи, не разглядеть. Анджей накрывает её снова, седую уже, всё так же кудрявую и коротко стриженную, и отступает назад, к выходу. — Пойдём. Йена увлекает за собой теперь за плечо, пальцами под ключицу давит, и тот идёт, будто зараженный чужим безволием. Идёт и даже не глядит на Луку, который из любопытства заглядывает за шторку тоже, но не задерживается надолго. Выходит на улицу последним и останавливается на пороге. Одновременно с Йеном, которому становится лучше на холодном ночном ветру. Порыв, притащивший запах соли и моря, прочищает ему голову. Позволяет нормально вдохнуть и вырваться из не такой уж и крепкой хватки. Просто отстраниться и для верности, чтобы не схватили снова, сделать пару быстрых шагов в сторону. — И что же ты ничего не сделаешь? Спрашивает требовательно и даже зло. Его снова мелко трясёт. Анджей глядит так оценивающе, что хочется на него крикнуть. Что же он тянет? Отчего молчит? В итоге, конечно, открывает свой рот. Только Йен не спокойное согласие хотел услышать. — Я сделаю. Йен понимает, о чём он, сразу же. Йен не глупый, да тут и совсем тугой бы дошёл до того, что к женщине прицепилась какая-то мерзкая потусторонняя паразитка, но почему сразу так?! Почему нельзя отодрать эту тварь и выбросить? Отделить одно от другого?! — Но, может, ей ещё можно помочь? — Требуется вдохнуть, чтобы заговорить. Один большой глубокий вдох. И все запасы истощившегося спокойствия, если он собирается уговаривать. Йен собирается. У него нет другого выбора. — Она же живая. Всё ещё живая. Напоминает, нарочно дважды говорит, но Анджея это не трогает. Анджей глядит на него совсем без запала, не собираясь спорить. Возражает так же, не повышая голоса. — Нет, Йен. Уже давно нет. Это кажется приговором. И ложью тоже. Такой топорной и глупой ложью! — Но как же?! — Йен срывается на крик, едва сдерживается, чтобы не подскочить ближе. — Дышит! Сердце бьётся! Я же слышал! Конечно, нет, он не слышал. Он к ней даже не подходил. Но видел, как медленно поднимается и опадает грудь. Разве этого недостаточно? Того, что он счёл её живой? Того, что все прочие ухаживают за ней, как за спящей?! Йен запальчиво думает об этом, осуждая Анджея за цинизм, и тут же вспоминает присевших на край кровати старух. Замученных и неспящих. Те самые верные люди, о которых говорил Кацпар. Сколько же он здесь не был, что не знает ни о черноте, ни о том, насколько сдавлена ей чужая воля? Или ещё хуже: он знает. Он знает и никому об этом не говорит, оберегая свой страшный секрет. Такой мерзкий и унизительный, если учитывать здешние нравы. — Это жрёт её уже много лет. — Анджей терпеливый с ним. И говорит негромко, как если бы, прикрикнув, мог напугать. Йен помнит его другим. И самую первую оплеуху за глупые капризы помнит. Год всего прошёл, надо же, а его теперь уговаривают, вместо того чтобы сказать «нет» и закончить на этом. — Так много, что уже не оставило ничего от её души. Она пустая внутри. Всё, что мы можем сделать, это отпустить её. Отпустить…. Да, так звучит куда красивее, чем «убить». Тут Йен с ним согласен. Только с тем, что красивее. Не с прочим. — Ты не можешь знать наверняка. Успокаивается, понимая, что его не унесут отсюда против воли, и складывает руки поперёк груди. И потому что холодно стало в рубашке и тонкой накидке, и потому что защищается. Отгораживается и от одного, и от не спешащего вклиниваться второго. Но почему так? Лука раньше всегда вступался за него, а теперь только подпирает стену, рассматривая повязку на руке. Что она ему, эта повязка? Дороже Йена? Йена, которому сейчас очень нужна помощь. Которого теснят ниже, от крыльца, наступая на него, как вечерние тени после полудня. — Есть только тварь, которой повезло оказаться рядом в нужный момент, и больше там никого нет. — Анджей не меняется в лице, Анджей только и делает, что отодвигает его дальше, к пустой дороге. — Пустая высушенная оболочка. Бледный ночью, страшный, он пугает Йена не шрамами или температурой кожи. Он пугает его равнодушием. Равнодушием к тому, что Йену так близко. И так жаль её! Как же ему жаль! — Ты должен дать мне хотя бы попробовать, — настаивает на своём, заставив себя усилием воли остановиться, и тут же, выставив вперёд руки, уцепиться ими за чужие. Сжать запястья, которые ему даже пальцами не обхватить, изо всех сил. — Тайра смогла разбудить Даклардена! Почему я не смогу?! — Потому что он не умер тридцать лет назад. Йен отшатывается от него и снова глядит на дом. Запрокидывает голову и внимательно, долго изучает взглядом всё, что видит. От части низкого крыльца до покатой крыши. И он уверен, что слышит. Слышит чей-то монотонный, надрывный не плач даже, а звериный скулёж. Йен знает, что это не тварь. И что настоящая хозяйка тела ещё там. Хотя бы частицей, но там. — Она ещё жива! Как ты не понимаешь! — Срывается, кричит, надеясь, что уж так-то окажется услышан, и упрямо пытается доказать своё. Там, где Анджей видит лишь тело, Йен упорно чувствует ещё что-то. Искру. Какое-то тепло. — Она же ко мне пришла! Показала! Она до сих пор хочет, чтобы её спасли! Он уверен в этом. Так сильно, что протестующе вскрикивает, когда Анджей, потеряв вдруг терпение, хватает его самого за руки и насильно поворачивает их ладонями вверх. — Посмотри вот сюда. Внимательно посмотри! — Йен противится, пытается вытянуть свои запястья из чужой хватки, но всё-таки опускает голову. И снова та же самая грязь. Та же, что была на перилах заброшенного крыла. Та же, что он видел в ванной. Только больше уже. Не серый налёт. Густое чёрное. — Ты эмоциональный. Жалостливый. Неудивительно, что оно выбрало тебя. Должно быть, задремало без пищи и очнулось, разбуженное дэвом. Ты не соскользнул, Йен. Оно напало на тебя. И приманивает поближе, для того чтобы успеть сменить тело до того, как оно погибнет. Для Анджея так много слов — едва ли не одолжение. Так много слов, и Йен слышит, о да, конечно, он слышит их, но, глядя на свои руки, на присыпанные чем-то тёмным подушечки пальцев, утверждается вовсе не в том, что пытается втолковать ему монстролов. Оно — чёрная мелкая труха. Оно — пепел! Мусор! Йену почти что смешно! Да почему Анджей не понимает?! Почему он никак не дойдёт своей упрямой головой до того, что мразь, сущность, забравшаяся в живое тело, всего лишь какая-то шелуха?! Почему он не слышит?! Йен глядит на него во все глаза, ищет ответа в чужих невыразительных, в очертаниях скул, линиях рта и понимает. Он понимает, наконец, в чём проблема. — Ты же даже не пытаешься. Ты не пытаешься её спасти. Обвиняет и освобождается от чужой хватки, наконец. Сейчас она ему неприятна. Сейчас все его мысли навязчиво вертятся вокруг одного и того же… Одного и… А ему говорят то, что он совершенно не хочет услышать. Она там умирает, а Анджей!.. — Сейчас я спасаю тебя. Йен тут же отпрыгивает, местами меняются, теперь так, чтобы было не оттеснить его от дома, и на выдохе с новым приступом злости спрашивает: — А что, если я не хочу, чтобы меня спасали?! — И откуда только взялась? Откуда столько запала? И не замечает, что чернота на пальцах вверх поползла. Что больше её стало. И движение за своей спиной не замечает тоже. Лука молча отталкивается от стены и, решив, что хватит, послушал, возвращается в дом. Тихо как тень, растворившаяся среди теней. Анджей замечает, Йен, которого тащит к близкой истерике, нет. — Если я заберу всю эту дрянь? Тогда она сможет очнуться? Только это сейчас важно. Его заботит сейчас только это. Туманит голову, будто лишает остальной, более осторожной части разума. Ему нужно вернуться назад. Коснуться её. Нужно, и всё тут. Йен на секунду даже сомневается, а так ли нужно?.. Не придумал ли?.. Анджей молчит. Смотрит на него только с бесконечным терпением. Йена оно царапает и выводит. — Так сможет или нет?! Повторяет громче, и сухое горло неприятно режет. Будто набилось в него уже что-то. Будто что-то упорно изнутри липнет. — Я думаю, что нет. Анджей же словно время тянет. Снова становится спокойным. Будто ждёт чего-то, и только. Йену это кажется уступкой. Маленьким шагом назад. И, конечно же, он тут же наступает в ответ. — Так ты всё же думаешь или «нет»? — Переспрашивает и, не выдержав очередной нарочно затянутой паузы, топает и быстро, пока не успеют схватить, тараторит и пятится. — Дай мне хотя бы попробовать! Дай мне ещё раз посмотреть на нее! Прежде чем умрёт, замученная! Прежде чем уйдёт, скованная, обездвиженная и высохшая! Йену так жалко, что режет. Больно физически, рёбра ему давит, царапая под и за ними. Раскурочивает его, и он больше не хочет терпеть это. Не собирается терпеть. Отступает к двери, перехватывая свою косу, чтобы, когда развернётся он, предательски не дёрнулась, попадая в чужие руки, и забегает обратно. В пропитанную запахами трав и едкости темноту. В свечное царство, и уверенный, что ему и нужно-то только дотронуться, на ходу распахивает огораживающие комнатушку шторы. И замирает. Одеяло на месте, пламя, пляшущее на кончиках фитилей, будто вытянулось, заметно ожив, а её… Её действительно уже нет. Умерла. И чернота под накинутым одеялом, что он стягивает, рывком потянув на себя, опадает. Как шелуха…. Становится видно вышивку на ночной рубашке. И впалую костистую грудь. Вытянутые вдоль тела руки… Йен дышит широко распахнутым ртом и не понимает. — Что… Что такое… — бормочет, осматривается, но ничего, кроме горы подушек, не цепляет взглядом. Верхняя кажется ему немного примятой, неидеально уложенной взбитым треугольником, но разве она не сразу такая была? — Как?.. Анджей держится позади. Разумеется, нагнал, но не дёрнул. Ждёт в общей комнате. Вместе со обеспокоенно завозившимися старухами и Лукой. Лукой, который в ответ на вопросительный взгляд лишь пожимает плечами. Не отрицает того, что сделал, но и вслух об этом не говорит. Они оба молчат. Дожидаются, когда же вернётся озадаченный Йен. Проснувшийся, утирающий набегающие на глаза слёзы и с недоумением глядящий на свои пальцы. Теперь на пыль и намёка нет. Ровно как и на наваждение, отуманившее его разум. — Почему? — Это всё, что он спрашивает. Смотрит на монстролова без былой злости, совсем не ощущая в себе схлынувшего уже запала, но… — Почему теперь? — Может быть, испугалось. — Лука кивает на Анджея и свёрток, что тот так и не снял со спины. — Или сгинуло, потому что жизни, что оно тянуло из тела, совсем не осталось. Идём, мой хороший. Тебе сегодня сполна досталось. Протягивает ему руку, предлагает свою раненную правую, и Йен нехотя её принимает. — Она была жива. Говорит много позже, когда они уходят вперёд вдвоём в темноту ночи, оставив Анджея разбираться со старухами и остовом тела. Оборачиваются оба, и да, теперь дом виден полностью. Ничем не спрятанный. — Тебе только так кажется, Йен. Лука его за плечи обнимает и говорит так мягко, что тут почувствовать бы, но… — Она была. Йен смотрит ему в глаза и не моргает. Йен уверен в своём даже после того, как эта погань, начавшая липнуть к нему, отстала. Он знает, что чувствовал, и всё тут. Лука может только расслабленно пожать плечами в ответ: — Ну значит, теперь нет. *** Йен не понимает, за какой нечистью им требуется разжечь камин в начале лета, но в целом не против. Ему тепло около огня. Не прохладно, не зябко, а именно тепло, как бывает, когда всё тело будто напитывается жаром и приятно тяжелеет. У него сейчас так пальцы и половину щеки немного припекает, но терпимо пока. Сидеть на полу и глядеть на алые блики хочется больше, чем спасать ещё не опалённое лицо. Так удобно, подтянув колени к груди и вытянув шею, пока Лука не спеша разбирает его волосы и прочёсывает их. Медленно, снизу-вверх, вытягивая щёткой и пальцами всё, что запуталось. Йен будто совсем на них плюнул. Вот и сегодня тоже, затолкал, как были, мокрые под рубашку, скрутив в жгут, а теперь разбирайся с ними. Думает, что, может, совсем отрезать?.. Бесполезные же. Только мешают. И длинные настолько, что он сидит, а они по его спине и ещё и полу. Они тянутся, будто чёрные нити, не плесени, но… — Встань-ка. Подчиняется и глядит в принесённое из ванной напольное зеркало совершенно без интереса. Что он, себя никогда не видел? И этих глупых чёрных лохм тоже. — Ну так что? — Лука меняет щётку на ножницы и, пригладив получившееся влажное полотно, критически осматривает результат. Вроде ровные все. — Сколько стричь? — Может, вообще всё отрезать? Йен не уверен, что сказал это вслух, но видит, как Лука критически приподнимает бровь, будто спрашивая, серьёзно ли он? А Анджей, который, как и Йен до этого, расположился на полу, лопатками к кровати, вдруг прищуривает один глаз. — Убери примерно… — Примеряясь, вытягивает руку и показывает расстояние большим и указательным пальцем. — Вот настолько. Выходит довольно туманно, и если бы тот пьянел, то Лука бы решил, что пора забирать у него бутылку. Но увы, голос абсолютно трезвый, и Луке приходится ограничиться сарказмом. Ну и, возможно, долей сожаления о том, что он сам всё ещё не пьяный. — А ты давно у нас разбираешься в красоте? Интересуется с лёгкой насмешкой, и Йен, продолжая глядеть в зеркало, тихо прикрывает глаза. Если зацепятся, то ещё год никакой стрижки ему не будет. Но не то у Анджея миролюбивое настроение, не то Лука не очень-то настроен цепляться, и всё заканчивается на следующей же короткой реплике. — Немного разбираюсь. Лука молча отворачивается от него и спрашивает Йена ещё раз: — Ну так что? Поворачивает его боком, придерживая за плечо, и тот долго глядит на свою спину. И ниже тоже глядит. Не просто длинные уже. Очень длинные. Так, глядишь, ещё год — и до колена совсем немного останется. — По пояс пускай будут. Решает в итоге и показывает ладонью сколько оставить. Лука критически щурится и оказывается не согласен. — А не коротко ли? — Обходит его, становясь уже спереди, и оценивает на ощупь. По лопаткам пальцами свободной левой ведёт и опускается ими ниже. — Давай примерно вот… Вот так. Притягивает к себе, пристроив ладонь на маленькой, едва округлой ягодице, и сжимает её. — А по-другому показать нельзя было? — Йен глядит на него нарочито строго, но подаётся вперёд и покорно привстаёт на носки, ощущая, как тянут повыше. — Не хватая? На плечи приходится облокотиться, чтобы удобнее было стоять и почти не попасться, когда Лука, тихо, глядя на его губы, спросит с дразнящей ужимкой: — А тебе что же, не нравится, когда хватаю, конфетка? Почти не попался… Йен уже сам готов его целовать, в черти какой раз откладывая стрижку, как Лука его отпускает. Как-то уж слишком неожиданно быстро. — Простите. — Йен оборачивается к двери и понимает, отчего все топорные, глупые попытки соблазнения прекратились. У них поздняя и, судя по выражению лица, перепутавшая двери, гостья. — Я понимаю, что время позднее, но… Ты нашёл свою девушку? Июлия, конечно же, смотрит на Анджея. И на Луку не глядеть не может тоже. Йену её взгляд достаётся последним. Как самому безопасному, должно быть. Или, может быть, это только он так считает? Что безопасный? А она молодец, пришла. Может, от того, что ей, как и Йену, оказалось не всё равно. А может, по каким-то своим причинам. Йен понимает, что на её месте бы не пошёл. Не к бывшему жениху и его любовникам. Ни за что бы не пошёл. — Да, нашёл. Кивает с вежливой сдержанной улыбкой, и она отвечает ему своей. Робкой. — И она в порядке? — В порядке. — Он ни секунды не сомневается в том, что правильно врёт. Врёт просто потому, что она слишком хрупкая, для того чтобы объяснять. И потому что ему не следовало открывать рот. Не следовало вмешивать чужих в своё дело. — Ты оказалась права: иногда крики — это только крики. Сейчас всё много спокойнее после долгого совершенно пустого сна, в котором не было ни иллюзий, ни кошмаров. Сейчас Йен чувствует себя много крепче, чем раньше. Будто каменным. Только камень тоже бьётся. Пускай, и не так просто, как стекло. Йену отчего-то представляется, что он мраморный. Весь в чёрных незримых рисунках, россыпи линий, оставшихся у него от каждой раны. — Я рада. Кивает ему, задерживается ещё на пару мгновений, глядит на разорившийся на один-единственный кивок монстролова и выходит, прикрывая за собой дверь. Йен не знает, сколько они ещё проведут в этом доме. Думает о том, что утром велит врезать крепкий надёжный замок. Молчат какое-то время, и он же первый пихается острым локтем в чужой бок: — Да стриги ты уже! Стремительно разворачивается на босых носках, и его волосы, длинные и хлёсткие, касаются и рук, и лица Луки. — Ладно-ладно! — Распрямляет их все снова, раскладывает по спине и ещё раз проходится щёткой. — Только не велите казнить, ваше Капризничейство! Йен закрывает глаза и слышит первый щелчок ножниц. Моргает и глядит на Анджея через отражение в зеркале. Тот улыбается ему, скосив рот на правую сторону, и снова прикладывается к горлышку своей бутылки.