Before the Dawn

Богатые дома от всех прочих всегда отличаются. Этажами, убранством, широтой лестниц и крепостью отшлифованных перил. Портретами на стенах, высокими матрацами, разнообразием поданных к завтраку тарелок, роскошью заполняющих шкафы одежд, но… Не теми, кто ноги волочит, прогуливаясь по коридорам гостиных дома. Благородные шепчутся и закатывают глаза точно так же, как и те, кому не повезло родиться и остаться лежать подле матери в стоге сена под солнцем, а не отправиться в покрытую шёлковым пологом колыбель. Благородные столь же крикливы, прыщавы и неказисты. Часто кривые и лицом, и телом. Разумом кривые. Дворовые все хоть чему-то да обученные, а те, кто дорогие наряды носит, редко понимают, для чего им считать дальше тридцати единиц и писать своё имя без ошибок. Я тоже не понимал. Мне было незачем понимать. Да и разве прислуга не вечна? Куда бы ей от меня деться? И поднесут, и более сведущие пальцем ткнут туда, где нужно оставить своё имя. Я знал, что так оно всегда и будет. Да и что в той моей тёплой и сытой жизни могло меня разуверить? Те, кого мы скоро увидим, ни благородные, ни дворовые. Иначе думают. Иначе живут. И умирают тоже иначе. Не в тёплых постелях, не рухнув навзничь после тяжёлой работы, а от глубоких ран или ядов. Умирают в поле, посреди тракта, в переулках и домах тех, за кем пришли. Потому что не были достаточно старательны или, напротив, были слишком небрежны. Всегда в одиночестве, потому что наёмники, хоть и работают часто по трое и парами в последнее время, не держат друг друга за руки и не льют слёз. Не тратят времени на тех, кто уже провалился. Занятные, ничего не скажешь. И сразу так много в одном месте. Я никогда больше четырех разом не видел и уж тем более не стремился оказаться в месте, где их выращивают. Представлял себе что-то вроде псарни, разве что с загонами побольше, а на деле очередной оккупированный гарнизон. Приземистый и будто кем-то сверху придавленный. Смахивает издали на скалистую, покрытую наростами черепаху. Те также забираются на пригорки, когда в Пустошах солнце печёт, но нет пронизывающих до кости ветров. Невысокие, временем пошарканные стены, пара башен с потушенными в предрассветном тумане факелами, и только. И чёрные провалы в стенах ранами на некогда крепком панцире выглядят. Теми, что только глубже станут и никогда уже не заживут. — Я думал, он больше. Зачем-то говорю это вслух и сразу расплачиваюсь за то, что забылся. Лука, держащийся позади, тут же делает шаг вперёд и, поравнявшись со мной, живо интересуется: — Княжна так про твой член не говорила? Нервничает, надо же. И от этого на язык ещё более острый. Начинает защищаться ещё до того, как начнут нападать. Только нападать будут другие, а остроумие своё точит об меня. Чешу кончик носа о ворот расстёгнутой куртки и, поправив лямку такого привычного рюкзака на плече, покорно отвечаю: — Только про твой. Лука только закатывает глаза и возвращается взглядом к каменной громаде впереди. — Смешно. Щурится на неё, свою собственную сумку всё за лямку дёргает, и я вдруг думаю, каково оно: возвращаться вот так, без плаща и хоть сколько-то сносного оружия? То, что нашлось у ремесленников в Голдвилле, ему совсем не нравится. То, что было его, всё ещё под завалами рабочего дома. Один только кинжал и остался. Который я просил для него выковать. Голым себя чувствует. И прицепиться пытается потому, что ругаться ему спокойнее, чем сохранять серьёзность. А я теперь думаю, не стоило ли для начала предупредить, а уже потом тащиться? Вопросить дозволения явиться, или как там следует писать? Может, отловить кого из этих, в плащах? Разузнать, как там за стенами? Отчего-то это всё не пришло мне в голову раньше. Судя по поджатым губам Луки и недоброму прищуру, он об этом не думает и сейчас. Станет просить, как же. — Насколько разумно приходить без приглашения? Спрашиваю, уже по обыкновению будто бы в никуда, но Лука решает удивить меня. Отвечает весьма покладисто и опустив плечи. — Может быть, совсем неразумно. Внешне остаётся спокойным, и только то, как прикусывает край губы, его и выдаёт. Нетерпение или ту же нервозность, смешанную с неприязнью. Возможно, я путаюсь, и на самом деле одно нельзя отделить от другого. — И на что мы тогда рассчитываем? Всё на месте топчемся, замерев на пригорке, и это почти нелепо. Почти, потому что на самом деле я бы и его с собой не брал, а оставил в Голдвилле вместе с княжной, но когда мы выбирали тот путь, что разумнее? Да и не запирать же его в самом деле. Ещё больше наломает дров. Так хоть на глазах. Можно приглядывать. — Мы рассчитываем, что в тебя они палить не станут из-за меча, а меня… — Качает головой и снова поправляет перекинутую через плечо сумку. Забывшись, тянется к поясу, туда, где обычно держит колчан для арбалетных болтов, но не находит ничего и сжимает пустые пальцы в кулак. — Никто уже и не помнит, за что именно меня следовало вздёрнуть. Заключает с кривой полуулыбкой на губах и, мотнув головой, якобы для того, чтобы отбросить волосы от лица, спускается вниз. Уходит вперёд. Мне не остается ничего другого, как потянуться следом. И говорить теперь с его спиной. — И тебя это удручает. — Не должно? Отвечает вдруг, полностью обернувшись, и пятится теперь спиной. Нарочито не сбавляя хода. — Следи лучше за башнями. Напоминаю, но только руки в карманы прячет. И снова трясёт головой. Теперь ветер ему в затылок дует, и длинные, пусть и собранные в высокий хвост пряди так и лезут ему в глаза. Взаправду. — Совсем не бережёшь мои чувства. А до ворот уже метров сорок осталось. Не больше. И сверху всё ещё никого нет. Почему мне кажется, что там действительно никого нет? Не прячутся?.. — Я другим занят. Отмахнуться пытаюсь, но не отстаёт и нормально никак не поворачивается. — Это чем же? Перепрыгивает через камень и тут же спотыкается о следующий, но всё равно упрямо пятится. Даже жалею, что ветер недостаточно силен для того, чтобы бросить ему под ноги широкую ветку или бревно. Глядишь, если бы шлёпнулся на задницу, то немного бы поостыл. — Берегу твою жизнь. Фыркает и, быстро обернувшись, оценив оставшееся расстояние до высоких запертых створок, закатывает глаза: — Как будто я сам… Нагоняю, воспользовавшись заминкой, и, встряхнув за отвороты куртки, разворачиваю лицом к крепости. — Перестану прямо сейчас, если не захлопнешь рот. Обещаю и, придержав за плечо, так и довожу до массивной колотушки, прилаженной около вырезанной прямо в воротах двери. И только берусь за неё, как уже Лука перехватывает мою руку и, помедлив, просто толкает эту самую дверь, даже не нажимая на порыжевшую от времени ручку. И, как бы абсурдно то ни было, она поддаётся. Сразу же и без усилий. С протяжным и громким настолько, что сгодится на сигнал тревоги, скрипом. Переглядываемся, и Лука, склонив голову, приглашающе машет рукой, предлагая мне идти первым. Должно быть, на тот чудесный случай, если стрелять всё-таки будут. Морщусь и, подавив желание показать ему кулак, переступаю через нижнюю перекладину и уже мысленно прощаюсь с одним из глаз, как не происходит ровным счётом ничего. Совсем ничего. Никто не бросается с криками, не задаёт никаких вопросов… Не угрожает оружием и смертью. Только смотрят. Целая ватага разновозрастных детей таращится на меня в упор, и хоть бы один выше моего плеча. Ни одного взрослого во внутреннем дворе нет. Ни одного «капюшона». И этих не меньше двадцати. Все тощие и, неважно, насколько высокие или низкие, — одинаково битые. С распухшими носами, покрытыми корками губами и чёрными от синяков пальцами. Обритые наголо, замотанные в непонятные безразмерные тряпки. — А где… — Работают, — Лука обрывает меня так мрачно, будто открывшийся вид стянул все его кишки в один большой узел. Даже не оглядываясь назад, могу представить выражение его лица. — Или пытаются доказать, что уже могут работать. Помедлив, становится рядом и действительно кажется разочарованным. Кажется, будто не ожидал в итоге того, к чему вернулся, и потому медлит, застыв у ворот. Я же попросту не знаю, куда идти. Так и осматриваемся оба. Он — вспоминая и оценивая развалины тренировочного круга, я — просто оценивая. Всё вокруг. Шпана же шепчется. Отпрянули было сначала к высоким, подпёртым сваями переходам основной каменной громадины Ордена, но осмелели понемногу и потянулись назад. Те, что постарше, впереди, поближе, а мелкотня и вовсе скрывается в коридоре. Оттуда зарятся. Из полутьмы. И, может, взрослые и выходят суровыми закалёнными убийцами, но эти… Эти все жалкие и будто на одно измождённое, длинное от худобы лицо. С огромными глазами и чёрными тенями под ними, с… Один вдруг выступает и, запрокинув голову, улыбается мне во весь рот. А переднего зуба нет. Должно быть, выбили в драке. Не мог вырасти ещё. Парнишке лет четырнадцать, а то, может, и все пятнадцать на вид. Парнишка, исказивший лицо в этом оскале, выглядит так же жутко, как восставшие из своих могил мертвецы. — А я слышал, будто чистильщика нельзя убить, но за это он гниёт изнутри. А всё потому, что жрёт дохлых крыс и мелкую нежить. — Признали всё-таки, надо же. Лука был прав. По мечу, что не зачехлён для того, чтобы было не так просто отнять, и признали. Всё, как он и сказал. А что вцепиться попытаются тут же, не говорил. Это и так очевидно. Это я должен был предугадать сам. — У нас около колодца кикимора завелась. Хочешь, покажу где? И улыбается мне. Всё так же широко улыбается. Под одобрительные смешки переглядывающихся оборвышей за своей спиной. Ни дать ни взять стая молодняка, временно оставшаяся без покровительства. Луку это всё будто бы забавляет. Все эти дети и их недоверчивые враждебные взгляды, готовность напасть и чуть ли не впиться зубами в бок. Он улыбается. Только и злится тоже. Почему же он злится? Вряд ли увидел что-то, чего не ожидал. Выступает вперёд и чуть ли не пихает меня назад, толкнув плечом, наклоняется к мальчишке и нарочно глядит тому прямо в глаза. Заставляет занервничать, несмотря на свои пустые, выставленные напоказ ладони. Вот они обе. Опираются на обтянутые узкими дорожными штанами бёдра. — Покажи лучше, где сидит хозяин, — просит так ласково, что я поневоле опускаю взгляд и гадаю, уж не решил ли он дотянуться до ножен. И тут же, не получив ответа, насмешливо приподнимает брови. Только голос остаётся прежним. Вкрадчиво ласковым. Скрывающим насмешку. — Ты разве не знаешь, где его кабинет, а, щенок? И смотрит, чуть поведя шеей. Всё с тем же выражением лица, не отпуская чужого взгляда. И одёрнуть бы его, и я уже тянусь сделать это, просто положить руку на его плечо, как мальчишка смаргивает. — Может… — И, едва начав говорить, тут же запинается. Промаргивается, пытаясь найти нужное слово, и Лука поднимает брови ещё, показывая, что слушает. Нравится ему. — А может… Молча сжимаю пальцами воротник чужой куртки и тяну за него назад. Заставляю выпрямиться и отступить. — Веди и не болтай, — прошу сам и добавляю чуть тише, для того чтобы не решил, что можно хамить и безнаказанно нарываться. — Не то я сожру тебя вместо крысы. Вздрагивает совсем как нормальный ребенок, которым он и является, и, опустив голову, указывает в сторону одного из проходов, а после, сообразив, что этого не хватит, уходит вперёд. Под неодобрительный ропот маленькой расступившейся толпы. Во всех смыслах маленькой. Ловлю себя на мысли, что мне будто бы даже немного жутко проходить мимо них. И это ощущение в разы сильнее, чем бывало в лесах или на иных погостах. От тварей или мёртвых-то чего ждать? А эти живые. Эти и не жили ещё совсем. И многие не поживут. Не выберутся из вечного голода и нищеты. Не купят нормальных сапог, не обзаведутся хорошим оружием. Не… Против воли прилипаю зрачками к прямой спине того, кто держится передо мной, и вдруг понимаю. Понимаю, что никогда про него так не думал. Не думал о том, что было до меня. И почему он в каждом городе прячет что-то, как полоумный. И предпочитает камни деньгам. Те всегда в цене. Внутри всё кажется не так запущенно, как снаружи. Может, из-за полумрака коридоров с узкими, кое-где раскрошившимися бойницами, а может, потому что камень распадается медленнее, чем деревянные мишени и подвешенные на крепкие верёвки брёвна. Лука не торопится, но, судя по тому, как двигается, хорошо помнит куда идёт. В какой-то момент на второй или третьей лестнице перехода и вовсе уходит вперёд. А пацан в больших, явно с чужих ног снятых стоптанных сапогах вдруг оказывается подле меня. И так и заглядывает в глаза, пытаясь рассмотреть. — Ты и вправду ешь крыс? Спрашивает вполголоса и с таким любопытством, что даже хочется обмануться ненадолго. — Только тех, которые задают глупые вопросы. Кивает, показывая, что не глупый и понял меня. После быстро глядит на Луку и снова вскидывает голову. — А этот меч действительно может разрубить что угодно? — Тебя разрежет от макушки до задницы, если попробуешь его украсть. — Не зря, выходит, озирался. Да только тот, внимания которого он надеялся избежать, всё равно услышал и ответил раньше меня. И кивком головы велел мальчишке пройти вперёд. Сам вернулся ко мне. И тут же в ответ на мой взгляд принялся корчить оскорбленную невинность. — Что? Знаю я, о чём он думает. И чуть ли не плюётся, тщательно сдерживая свою злость. Что они ему, эти недоростки? Почему настолько скрипят на зубах? Молчу, предпочитая не связываться, и он расценивает это по-своему. Трещиной в равнодушии или ещё леший знает чем. Может быть, даже вдруг ни с того ни с сего проснувшейся жалостью. — Не обманывайся, они только кажутся детьми, — убеждает, а у самого так усмешка и проступает. Искажает и без того не мягкое лицо. — На деле, тварь одна чище другой. Добавляет тише и боком ко мне сразу. Скулой и локтем. Весь острый. Не тронь — тут же уколет. — Других, выходит, не забирают? Пытаюсь пошутить, отцепить его взгляд от тощей даже за мешковатыми лохмотьями спины, да куда там. Будто за всё, что о себе вспомнил, ненавидит. Всех их, наверное, если разобраться. Всех, кто здесь есть. — Другие не выживают. Может, и себя иногда. Вот об этом я никогда не думал. О том, как часто на самом деле он ненавидит себя. И гадает ли, как сложилось бы, останься он в отчем доме? Скорее нет, чем да. Сожаления лишние. Ни к чему не приведут. Ещё одна лестница. Короче и крепче предыдущей. Надраенный переход и деревянная, не одно десятилетие повидавшая дверь на массивных почерневших петлях в самом конце. Арки ещё. Много арок дальше по коридору и ничем не освещённый сумрак, должно быть, сплетающихся со многими другими внутренних ходов. Но, видимо, нам они не нужны. Наша — вот эта дверь. Замок и ручка явно новые, ещё даже дерево не потемнело на местах сколов, но петли… Отчего-то эти петли притягивают мой взгляд. Может, из-за того, что такие же чёрные и тусклые, как моё лезвие. Может, потому что так куда проще сдержать желание схватиться за чужой ворот и дёрнуть назад. Не делаю этого. Позволяю отпихнуть мальчишку и первому вломиться в чужой кабинет. Шагаю следом, придержав тяжёлую дверь. Внутри оказывается двое. И оба за столом. Один на кресле, сгорбившийся и похожий на сморщенный белый гриб, и молодой высокий рядом. Он привлекает больше внимания. В чёрном, и с блестящим серебряным крестом на груди, который так и поблескивает в свете расставленных по кабинету масляных ламп. И, видно, не зря носит. За рукоять полуторника, болтающегося в ножнах, хватается тут же и встаёт перед стариком, решительный грозный защитник. Только Лука будто звона стали не слышал. Ни на секунду не заинтересовался ни этим, молодым, ни убранством кабинета. — Моё почтение, — раскланивается сразу же да с таким замахом, что рискует носом воткнуться в порядком истасканную, служащую ковром медвежью шкуру. Я осматриваюсь, пытаясь понять, где же именно тут может храниться что-то важное, а Лука, хоть и выпрямляется, никак не уймётся. Два широких шага — и уже у стола. Ладонями на него падает и нагибается вперёд. — Признаться, я немного раздосадован тем, что не увидел своего портрета на доске позора. Замирает в ожидании ответа, и я тоже подхожу ближе. На всякий случай. И молча показываю пустые ладони излишне ретивому юноше с оголённым мечом. Мы же парой слов перекинуться, и только. К чему пачкать и без того видавший лучшие времена ковёр? Тем более что старик в кресле, тот, которого так яростно пытается защитить молодой наёмник, к насилию вовсе не расположен. Лука только на него и смотрит. Я приглядываюсь тоже. Насколько, конечно, позволяет воинственная фигура с нервозно подрагивающими пальцами, вцепившимися в меч. И сколько ни смотрю, вижу только широкие алые рукава да старчески тонкие запястья, обтянутые тонкой даже на вид кожей. — Я помню этот голос, — шелестит, наконец. Негромко, безлико и чуть приподнявшись на своём кресле. Показавшись краем носа из-за чужой накидки. — И не испытываю от этого ни малейшей радости. Заканчивает жёстко и не без скрипучей иронии. Тут же бурчит что-то ещё себе под нос, совсем уж неразборчиво, и меч, так и не покинувший ножны, возвращается назад. Наёмник отступает за спинку высокого кресла. Не отказав себе в удовольствии скривиться, разумеется. А старик… Сухой, немощный, с белыми, жёсткими клоками торчащими волосами… Должно быть, действительно узнал. Иначе отчего так белёсые, затянутые поволокой глаза забегали? Лука склоняется над его столом ещё немного: — Но немного удивления?.. И неизвестно, сколько ещё собирается кривляться. Надо же, какие мы обидчивые в душе. Бочку не берегут, чтобы именно ему под ноги поставить под виселицей. Оскорбительнее, чем перелом хребтины. И только я про это думаю, как он уже снова собирается открыть рот. Совершенно позабыв о том, зачем мы вообще явились. — Может, ты помолчишь? — предлагаю вполголоса, и снова, как и в коридоре, испытываю желание дернуть его за куртку. — Немного? Оборачивается на меня, вопросительно вскинув бровь, но и слова вставить не успевает. Старик в кресле возится и, потянувшись вперёд, опирается тонкими запястьями на край столешницы. — А вот этот мне незнаком. — Слепой совсем, видимо. Ни зги не видит. — Мы не встречались раньше? Обращается ко мне, но тень, прилипшая к его креслу, спешит услужить господину до того, как я открою рот. — Этот, вероятно, монстролов, мой господин. — Надо же, какие все становятся догадливые, если не прятать меч. Может, и носить его так? Не заматывая? — А второй… Второй без плаща, со спрятанной под рубашкой цацкой, с которой так носится, растрёпанный, почти без оружия и с замотанной, всё ещё не зажившей полностью ладонью. Кто же он вообще? Кто же он теперь? — Я знаю, кто второй. — Старик даже морщинистее становится, когда кривится. Будто лицо у него меньше становится из-за того, что кривится. — Оставь пока нас. Слуга, а иначе его никак не назвать, сомневается, медлит, всё не решаясь выйти из-за стола, но спорить не решается. Даже после того, как Лука помахивает ему ладонью, молча выскальзывает за дверь и остаётся караулить её с той стороны. Даже открытую стережёт, прогуливаясь на пару метров то туда, то сюда. Послушный такой. И молодой. Не больше двадцати наверняка. А то и восемнадцати. Сколько ещё в итоге протянет? И какой в итоге будет его смерть? — И что же? Я прощён? — А этот всё напирает, обижен так сильно, что это почувствовать можно. А я-то малодушно думал порой, что он шутит, когда оскорбляется, что за его голову снизили или вовсе отменили награду. — Никаких напыщенных речей о попранной чести и незамедлительной казни следом? До язвительного шёпота доходит, и старик поднимает пустые, затянутые поволокой глаза к потолку. И будто бы не хватало ему этого. Будто бы теперь его никто не держит. Не лезет голым пузом на выставленный нож. — Нет давно никаких казней. — Отвечает медленно и словно через силу. Словно в чём-то уродливом кается, и это приносит ему если не боль, то колет точно. Напоминает, может, о былых днях? Когда в деревнях мальчишек, выбравшихся за каменные стены, не называли кокетливыми бабами в длинных балахонах? — Нет никакой чести, и репутация давно запятнана. С каждым годом всё мельче и мельче. Головой качает, и вся его речь грозится скатиться в типичные стариковские бредни. А уж продираться через его воспоминания, перемежающиеся с фантазиями, мне бы и того меньше хотелось. Как и оставаться здесь дольше необходимого. Касаюсь чужого плеча, привлекая к себе внимание, и киваю назад. — Присмотри-ка за дверью. — Лука фыркает, умудрившись в один смешок вложить всё своё презрение, но покорно отходит. Подпирает спиной один из откосов и складывает руки поперёк груди. Неужто и вправду собирается молча слушать? Как бы то ни было, караулить его определенно без толку. Можно только пользоваться минутами затишья, что я и делаю, опустившись в предназначенное для высоких гостей кресло. Впервые по сторону нанимателя оказываюсь, оставив меч прислонённым к невысокой спинке. Тут больше и сидеть-то не на чем. Лавка около окна вся завалена старыми книгами, шкафы около стен выглядят так, будто их не открывали много лет, а небольшой запылившийся диван слева от двери… И вовсе будто готов от одного взгляда развалиться. Удручающе, да и только. — А ты не причитай, старик. И возможно, мы придумаем, чем можем быть полезны друг другу. Улыбается беззубым ртом, и я зачем-то пытаюсь угадать, сколько же ему лет. Восемьдесят? Больше?.. — И чем мне может быть полезен тот, кто лишил меня одного из самых богатых клиентов? И губы тянет шире. Моргает лишёнными ресниц веками. Ждёт оправданий. Должно быть, меня ещё на заседание совета не притащили, а ему уже донесли. Как же, и свидетели подходящие были. А я и не подумал тогда? Или подумал и сразу забыл? Да и не до того было. Не явился никто разбираться, и ладно. Отложили до лучших времён. — К слову, ваши наёмники в капюшонах были рядом, когда я это сделал. Выходит, Кёрн зря столько за них платил? Спрашиваю вовсе не в отместку, а так, чтобы понимать, насколько он в самом деле осознаёт. Напыщенные речи о чести — это одно, а вот гордость, вскормленная на многолетней работе, немного иное. Признает или нет? Признает или?.. — Все теперь платят зря. — Признаёт. Поджимает тонкие, почти исчезнувшие, изрезанные морщинами губы и не то потому, что сознание давно мутное, не то потому, что делить нам нечего, сообщает с невнятным смешком: — Иным случается счастье и в конце этого не понять. Возможно, и так. Смотря насколько быстрой была приключившаяся смерть. Кёрн вряд ли понял. Хотя мне бы хотелось, чтобы он осознал. Все свои чёртовы ошибки до единой. Но мы здесь за другим, и хорошо бы не задерживаться. И помнить об этом, не отступая от сути дела. — Мы пришли из-за одного старого контракта. Его последнего контракта. — Забывшись, показываю большим пальцем за своё плечо, но старик не то понимает, о чём я, не то ждёт, что добавлю ещё что-то. — Почему после того, как провалился Лука, не отправили других? У меня столько этих «почему» было, а сейчас отчего-то не нашарить и пары. Кажется, что все они не по делу и нелепые. Но Лука всё ещё молчит и не вмешивается, значит, и ему добавить пока нечего. — Сейчас я уже вряд ли что-то вспомню. Но все отметки заносятся в договор. Тот, надо думать, не стал исключением. — Я могу его забрать? Молчит, раздумывая, а я гадаю, знает ли он, что говорит с тем, кого им поручили убрать, или нет. И что с того, если знает? Может, знал когда-то. Может, действительно ничего не помнит, но догадывается и вида не подаёт. — Забирай, если найдёшь, — разрешает совершенно спокойно, не поменявшись в лице, и, несмотря на возраст и слепоту, я не могу назвать его безумным. О нет, он в своём уме. Он точно соображает. — Все они в той башне. Вытягивает руку и указывает ей на оконный проём. И там за ним виднеется башня, окружённая лесом. Тёмная, будто бы давно брошенная. Должно быть, используют её как склад. Вот для всех этих бумажек, которых без числа на его столе. Которые теперь заполняет слуга, а не постаревший немощный глава Ордена. Наверное, уносят из кабинета после того, как работа считается выполненной. В том или ином смысле. Не верю, что Лука единственный, кто провалился. — В чём подвох? Вопрос, который я задаю порой и наряженным в шелка мадам, и босоногим жителям покосившихся лачуг. И, как правило, и те, и другие тут же принимаются врать, опустив глаза в землю. — Ворочается там что-то под камнями. — Этот же — нет. Этот будто удовольствие получает, выкладывая все карты на стол, и не видит, но всё равно смотрит на меня. — Не то приползло, не то всегда было и недавно проснулось. Закрыта теперь башня. Года три или больше. Но если ты тот, кем тебя назвали, то проблемы не возникнет, верно? И так насмехается меж слогов. Не то не верит до конца, не то недоговаривает. Даже оборачиваюсь к Луке. Тот лишь пожимает плечами, показывая, что не понимает тоже и в целом согласен разбираться уже на месте. — И что нужно взамен? Спрашиваю, особо не надеясь, что выйдет легко отделаться, но старик в красном балахоне удивляет меня. — Открой башню. Пожалуй, этого хватит. Отмахивается широким рукавом и на ощупь находит один из свитков. Хватает его и быстро скатывает, стремясь занять всё ещё цепкие, пусть и подрагивающие руки. Отмечаю, что и ногти у него длинные. Жёлтые и бугристые, но крепкие. Не ломаются ещё. — И только? Точно не без подвоха. Но в чём он? Попытаются убить на выходе из ворот? Под башней спит первый в северной части королевства дракон? — А что ещё ты можешь сделать? Убить меня и, тем самым, избавить от необходимости наблюдать за тем, как всё разваливается на части? Резонно. И довольно выполнимо, несмотря на иронию в его скрипучем, будто давно несмазанном голосе. Для чего ждать конца в столь угнетающих реалиях, когда можно одним махом всё закончить? Рот уже открываю, чтобы и в самом деле предположить нечто подобное, как отвлекаюсь на возню в коридоре. Эхо услужливое. Камень прекрасно отражает чужие шаги. Судя по поступи, кого-то из старших несёт. Не таких лёгких, как завёрнутые в хламье мальчишки. Не таких старых, как эта развалина за столом. Ближе, ближе, ближе… Не останавливается, для того чтобы подождать своей очереди. Ломится вперёд. И тут же, судя по шарканью подошв, отступает назад. Даже отшатывается. — Ну что же ты так торопишься?.. Лука мурлычет почти. Я этой поступи не придал значения, но, когда он заговорил, обернулся. Больно уж у него голос стал заинтересованным. И дорогу преградил идущему, не сдвинувшись в проход, а выставив ногу. Высоко упёршись подошвой сапога, никак не ниже уровня чужой груди. Слишком демонстративно. Не старается он для незнакомых. Никогда просто так. А этого уже и я знаю. Познакомились в гарнизоне на побережье. И когда они встречаются взглядами, когда он позволяет себе бросить на Луку прямой, замешанный на неверии и чуть ли не на ужасе взгляд, я понимаю. Почему мальчишка, которого он выбрал, для того чтобы таскать под боком, немой. И, верно, никогда не улыбается. Вот так, набок, растянув тонкий вредный рот на одну сторону, глядя исподлобья. Наазир, если я верно запомнил, скидывает его ногу и проходит в кабинет. Смотрит на меня уже с меньшим удивлением, но так, будто зубы ноют. Понял всё же. Кого я ему напоминаю. Поздно, но понял. — Ваше благородие? Обращается к главе, не утруждаясь приветственными поклонами. Должно быть, тот ослеп уже далеко как не один день, и все они успели махнуть рукой на принятые церемониалы. — Проводи их к башне, Наазир. — Морщится сильнее, но, надо отдать ему должное, вслух так ничего и не говорит. — И закопай, что останется, если не вернутся. Коротко соглашается и, повернувшись, собирается покинуть кабинет. Не знаю, ждут ли нас здесь снова, но старик уже отвернулся. Сцепил пальцы в замок и глядит в стену. Вот своими слепыми глазами и глядит. Видно, даёт понять, что прощаться не нужно. Решаю его больше не беспокоить и успеваю выйти в коридор как раз вовремя, для того чтобы успеть к началу представления. Луке больно не терпится нарваться. — Если Наазир самый умелый из всех, кто остался, то всё ещё хуже, чем кажется снаружи. Сообщает мне нарочито громко, уцепившись большими пальцами за шлевки своего ремня, и кивает пару раз для убедительности. Расслабленный весь и напрашивающийся так демонстративно, что мне самому хочется отвесить ему подзатыльник. Этот же держится. Даже становится к нему лицом. И рассматривает теперь в открытую. От носов запылившихся сапог и до перекосившегося хвоста. Пытается прикинуть, насколько изменился? Изменился ли вообще?.. Щурится даже и в итоге всё, что выдаёт, это короткое: «Как иронично», — да и то себе под нос. Мне же не говорит вообще ничего. Только на меч в моей опущенной руке косится и челюсти сжимает плотнее. Вот где, наверное, ругает себя. За то, что ещё тогда не догадался. — Идём. — Первый прерываю эти затянувшиеся гляделки, и он тут же возвращает себе нейтральное выражение лица. Тогда отступаю назад и Луку тяну за собой следом, позволив, наконец, мающемуся от безделья юноше зайти обратно. — Не время меряться ножами. Напоминаю, и он тут же выворачивается из-под моей руки. Ещё шаг — и уже за моей спиной оказывается. Приваливается к левому плечу, ещё мгновение — и уже вешается на свободную руку, зная, что так, с железкой в правой, я его не стряхну. — Я бы и не ножами померился. И подбородком сильнее давит. Глядит напрямую и наверняка губы кусает. Придурок. Толкаю его локтем, но без толку. Где прилип, там и остаётся. Наазир смотрит в ответ. Мог бы отвернуться уже или уйти, но отчего-то не делает этого. Отчего-то что-то не даёт ему этого сделать. В итоге всё же фыркает, себе под нос бросает, что мозгов у Луки больше не стало, и добавляет, что будет ждать нас около западной стены. Сразу после того, как возьмёт всё необходимое. Уходит быстро и ни разу не оглядывается. А Лука ещё больше на меня давит. Тогда поворачиваюсь и жду, когда снизойдёт до того, чтобы перестать смотреть на чужую спину и заглянуть уже в моё лицо. — Что? Изображает удивление так искренне, что за это хочется вломить тоже. И за то, что чуть ли не губы кусает от нетерпения и никак не может закрыть рот. Так ему хочется рассказать. Так сильно, что… — Я не буду спрашивать. Сообщаю и, толкнув ещё раз, наконец-то освобождаюсь. Луке это не нравится. Он поправляет свою сумку, убирает её за спину и, отведя от лица волосы, разочарованно выдыхает. — Какой ты иногда скучный, любимый. Начинает, по своему обыкновению, кривляться, но вдруг замирает и, будто вспомнив о чём-то, озирается по сторонам. Раз, второй… Глядит на виднеющийся закоулок… — С ним было веселее? Никак не реагирует, и я поворачиваю к концу коридора. Он, задумавшись, так и остаётся около кабинета. Очнувшись, нагоняет меня только около лестницы. И будто никакого тумана и не было. Дурачится, как и до этого. Распускает руки и под мою лезет. — Ты же сказал, что не будешь спрашивать? Отмахиваюсь только в ответ и обещаю себе не одёргивать его больше. Пускай делает что хочет. И разбирается потом тоже. Сам. *** Западная стена оказывается почти полностью не то ветром, не то дождями разрушена. Перемахнуть через неё куда проще, чем обойти всё полностью, спуститься в овраг и только после выбраться к заросшей тропе, уводящей к башне. Потому, должно быть, и ходят так, напролом, то и дело смахивая новые крошащиеся от ветра и времени кирпичи. Да и что им, перед кем чиниться и манерничать? Высокие гости дальше кабинета с медвежьей шкурой на полу вряд ли бывают, а мелкая шушера и лезть побоится. Да и разве есть что там красть? Оружие, плащи да провиант. И до последнего, поди, ещё сходу не прорвёшься, а деньги и того надёжнее спрятаны. По всему выходит, что дело это крайне неблагодарное — нападать на злющих вооруженных недоучек. Пускай и не столь умелых, но бесстрашных. Лука всё за Наазиром следит. В спину его щурится. А тот, будто решив, что в одиночку несподручно, и немого своего прихватил. Видно, чтобы таскал его сумку и то, что он решил забрать из башни. Или то, что ему могли поручить забрать, если представится момент. Очевидно, не доверяет нам обоим. Очевидно, напряжён куда больше, чем был тогда на болотах. И думает о чём-то. Всё время думает. То брови сведёт, то лоб наморщит так, что шрамы побагровеют… Серьёзен до ужаса. И так же молчалив, как его более юный друг. Я шагаю последним. Лука между нами держится, и вроде и до башни уже всего ничего, и времени едва за полдень, и в целом всё куда терпимее, чем могло, складывается, как Лука открывает рот. — Я вот думаю. — Везение штука непредсказуемая. Крайне переменчивая. Моё, видно, закончилось на том, что его не пристрелили ещё на подходе к старому населённому детьми с искалеченными душами форту. — Спросить у тебя или нет. Даже не уточняет, к кому именно обращается, но Наазир делает ещё три шага и останавливается. Конечно же, принял на свой счёт. Выдохнул, прежде чем обернуться. Его оруженосец и, надо думать, ученик, останавливается тоже. И ладонь сразу опускает на бедро. Будто бы нервничает. Но с чего бы ему, верно? — Трахаю я его или нет? Наазир очарователен немногим меньше Луки. Пытается отбить удар ещё до того, как его получит, и именно в этом и ошибается. Защищает не ту сторону. — Я тебя умоляю. — Лука улыбается почти дружелюбно, а сам за чужими ногами наблюдает. За ними почему-то больше, чем за опущенными вдоль тела руками. — Я по выражению этих колючих глазок поверх платка вижу, что трахаешь. — Тогда что? И брови хмурит, искажая вместе с ними и тянущиеся по вискам и лбу шрамы. Те багровеют, становясь заметными, и будто бы выдают что-то. Его злость, например. — Когда вы утащили девку с членом из того прекрасного богатого дома, ты знал, что ты крадешь её у меня? Лука говорит бойко. Почти тараторит. Улыбается, разводит руками, гримасничает. И взгляда от Наазира не отводит. Я, как и прежде, наблюдаю за вторым. Мелким. Такой себе противник для меня, но раз уж для Луки, выложившего всё разом, это настолько личное… Наазир не хочет, чтобы так было. Не хочет и разговаривать, и даже смотреть на него. Но и отвернуться не может. Подставить спину. — Не знал. — И не врёт же. Конечно, нет. Если бы знал, то вряд ли бы Лука проснулся. Может, как раз сейчас и понял. Когда увидел нас вместе. Что у меня крадёт, конечно, знал. — И что ты не сдох много лет назад, я тоже не думал. Так, к слову. И ухмыляется невпопад. С вызовом якобы, прямо в чужое лицо, но… Вряд ли ему приятно. Чувствовать, что старая, давно позабытая мозоль, оказывается, никуда не делась. И если раньше просто болела, то теперь ещё и кровит, мешая натянуть сапог. — Но теперь вы оба об этом думаете, а, лапушка? Лука головой крутит, обращается уже ко второму и подмигивает ему. Наазира же передёргивает от этого вроде бы ласкового обращения. — Ты же знаешь, что это только работа. И ничего больше. Подчеркивает голосом и морщит лоб. Отступает назад и тут же возвращается на эти несчастные полшага. Как же. Не больше. Настолько, что готов биться. Или опасается, что придётся. И, разумеется, Лука знает. Злопамятный, мстительный и едва не лишившийся тогда головы или кое-чего столь же ценного Лука. — О да, никаких эмоций, — соглашается вслух и никак не расстанется с улыбкой, блуждающей по губам. — Заплатили — отработай, забери деньги и отвали. Напротив, скалится всё шире и шире. И немой, о котором только я и помню сейчас, отводит полу плаща в сторону. Бесшумно и вроде бы просто так. И до конца дня всего ничего. Солнце уже начало клониться к закату. Выдыхаю и нарочно громко прочищаю горло, привлекая к себе внимание. — Лука. Башня. Напоминаю, и он отступает назад. Да так податливо, что не верю ни на секунду. Не верю, что просто взял и отцепился после того, как дал понять, что эти двое его чем-то расстроили. — Конечно, любимый. — Под руку меня хватает и, ухватившись уже выше, принимается тараторить, всем своим весом навалившись на моё плечо. — А я говорил тебе, что увёл тот контракт у Наазира? А если бы не увёл, то тогда ты встретился бы с ним и ещё парой идиотов под тем костёлом. Чудесно, правда? И моргает с широкой улыбкой. Как идиот и моргает. — Чудесно. — Соглашаюсь и дёргаю его на себя, схватив за левую часть расстёгнутого воротника куртки. — Чего ты пытаешься добиться? Наазир всё ещё смотрит. Пропускает второго, имя которого я даже если и слышал, то не запомнил, вперёд, а сам задерживается, наблюдает за чужими кривляньями. Биться об заклад готов — помнит их. — Мне скучно. И всего-то. А Лука уже будто остыл. Отмахнулся от своей злости и только и собирается, что лезть и путаться под ногами. Буквально цепляться своими сапогами о мои и виснуть на шее. Изображать капризную барышню и вредничать. — Потерпи немного. — Не знаю, для чего подыгрываю, но ему нравится. Губы кусает и, судя по взгляду, раздумывает, не вцепиться ли и в мои. — Сделаем дело и уже потом будем думать, как развлечься. — Я знаю, как, — дразнит. Только кого? Меня или всё-таки ни одного его слова мимо ушей не упустившего Наазира? — С твоими деньгами и моей прекрасной княжной. Должно быть, сразу обоих. По привычке. — Пускай так. Не поддаюсь, и он надувает губы. Может, и убеждает себя в том, что сам княжна. И нервы мне пытается мотать ей под стать. Только разряженной капризной девице я не мог отвесить даже подзатыльник. А уж ему, если совсем достанет… — Хороший же план. Воркует, в глаза мне снизу вверх заглядывает, а вот под ноги напротив совсем не смотрит, и то и дело глупо спотыкается. И совсем не замечает этого. Будто бы влюблённый деревенский дурачок. — Хороший. Соглашаюсь, когда кончиком указательного пальца на мою губу давит, и Наазир окликает сразу всех троих. — Вон она, башня, — кивает вперёд, и действительно совсем рядом уже. За ближайшими ободранными соснами подножье виднеется. И насколько же огромна вблизи! Но, что странно, сколько по прямой шли, не видел. А тут словно вынырнула. Раз — и совсем рядом. Какая-то остаточная магия наверняка. Издали уже не скрывает, а так, если из-под определённого угла смотреть, то держится. — Оползень был в прошлом году. Нужно обойти. Киваю и тут же, ещё до того как повернуть на соседнюю, едва различимую из-за густой колючей поросли тропку, цепко хватаюсь за почти было утёкшее в сторону запястье. Надо же, какой шустрый. Отвалил так же скоро, как и прицепился. Дёргаю назад теперь за рукав и предупреждаю, заставив глянуть на своё лицо: — Не глупи. Лука лишь улыбается в ответ. И мне, и Наазиру. По очереди посмотрев на обоих. Пожимает плечами, будто неразумное дитя, которое в очередной раз поймали на краю колодца. И делает шаг вперёд. Обхватывает меня за шею уже без кокетства, тянет на себя, не жалея сил, и не то целует, не то кусок оторвать пытается. И висит. Разве что ноги не подгибает, для того чтобы сделать меня ещё неповоротливее. Проверить, скину или придержу. Держу. Пока языком что-то на моем рисует, и тянет за губы, и по груди гладит, забравшись под куртку. Пока, по её же внутренним карманам шарит и в очередной раз пинает по ноге, запутавшись в своих. И когда кусается тоже. Отпускает сам. И, заглянув в глаза, подмигивает. И взгляд у него совсем не ласковый в этот момент. Вовсе нет. — Погоди, Наазир, — отворачивается тут же и, разминая шею, обходит замершего на краю тропки немого мальчишку с поднятым по самую переносицу шейным платком. — Я с тобой. Я выбираю следить за этим немым. Всё ещё за ним. Болтливый пускай развлекается. Чем больше здесь, тем меньше после достанется Йену. — Так никаких обид? Наазир осторожничает. Глядит на того, кто уж другом, тут я уверен, ему никогда не был, и Лука расслабленно пожимает плечами. — Одно только любопытство. Как и всегда. Они кажутся похожими. Особенно если держаться в отдалении и глядеть со спины. Наазир чуть ниже. Волосы у него коротко по местным порядкам стриженные, но если накинет капюшон, то с двадцати шагов чужой и не различит. Арбалет с ручным взводом. Полуторник на поясе. И движения больно схожи. Собраны оба. Мне любопытно становится: Наазир так же безрассуден или всё же сначала думает, а уже после бросается вперёд? — А злопамятность куда делась? Должно быть, думает. Иначе зачем пытается что-то выяснить? Не уверен, что драка вообще будет? Или что выстоит? — Так вся вышла. — Лука серьёзен целых десять шагов. Пока они оба огибают вырванную с корнем сосну, и тут же, скрывшись из виду, добавляет: — Любовь меняет людей. Ты разве не привязан к этому несчастному? Мальчишка в платке даже отворачивается. Да так резво, что никаких сомнений: о высоких чувствах тут не говорят. — Я ни к кому не привязан. И голос зло огрызнувшегося Наазира лишь в подтверждение. Понять, поди, не может бедняга. Какого же лешего этот больной к нему под шкуру лезет? Я тоже гадаю. Только не понимаю пока, в чём же смысл. Ну пырнёт в бок, и что? Какая разница, насколько он кому-то дорог? Синеглазка их обоих нанял. Либо дерись уже, либо отстань. Смысл так крутиться? — Не сам его в глотку спицей ткнул? — И выпады делать тоже, заглядывая в глаза. Нравится? Любопытно? Приятно ковыряться в чужих ранах своими пальцами? — Или, может, язык вырезал? Что ты так смотришь? Мне любопытно. Наазир действительно на него смотрит. Только не со злостью. А так, как я бы сам мог смотреть. Со спокойным недоумением, что ли. И, возможно, усталостью? Хорошо его знал. Больно уж хорошо. — Гадаю, издеваешься или совсем не вырос. Я бы спросил тоже. Я не знал его совсем юным. Не уверен, что выдержал бы и не зашиб, если бы знал. — И издеваюсь, и не вырос. — Вот этого нахальства и широко распахнутых глаз и не выдержал бы. Когда нарочно лезет и режет без ножа. И сейчас иногда не знаю, почему всё ещё башку ему не оторвал. Особенно, когда он старается. Очень старается ударить меня. Наазир смотрит на него в ответ и, молча мотнув головой, уходит в сторону. Сворачивает ещё круче, срезая через кустарник, и Лука остаётся один на старой тропке. — Что? Ты разве не спрашивал? Ответом всколыхнувший кустарники и уцелевшие ветви деревьев порыв ветра. Неожиданно сильный для леса. Неожиданно, но только пока не поверну тоже. Прогалины одни, и острыми кольями торчащие вверх стволы деревьев. Почерневшие давно, мёртвые, но никем не выкорчёванные. И так странно сломанные… Трещины вглубь ушли… Под землю. Рассматриваю одну из сосен, и Наазир, заметив это, возвращается. — Верхушки мы на растопку ещё две зимы назад утащили, а эти так и стоят. Киваю, не говоря, что если не спилить, то так и будут ещё лет двадцать торчать, а новых побегов так и не вырастет. Корни, видимо, сильно повредило. То, что здесь пронеслось. Массивное, в два человеческих роста, не меньше. — Есть мысли, что это могло быть? Лука на месте крутится. Щурится на него, под ноги себе обращается взглядом и, поморщившись, поворачивается спиной. Не за что тут уже зацепиться. Если следы и были, то дожди, снег и жара их давно стёрли. — То, что спит где-то в башне. — Возвращаюсь зрачками к Наазиру и гляжу на него, как на юродивого. Он сдаётся сразу же. Отводит глаза к одному из многочисленных чёрных пеньков. — Мы не видели. Оно пронеслось и в камнях исчезло. Не разворотило ничего, а будто сквозь них и прошло. Слышали его после. Как дышит оно внутри. Киваю и на всякий случай не тороплюсь. Иду вперёд медленно, осматривая прогалины, в надежде найти выломанный зуб или старый кусок шерсти. — Громко? — Громко, — подтверждает, и, по крайней мере, убеждаюсь в том, что оно живое. Не очередная поднятая невесть кем хрень, от которой не избавиться вот так просто. — Разберёшься? — Если придётся. — Морщится, не услышав конкретного ответа, и вслед за мной направляется к каменной громадине. Луку, по обыкновению, увлекло вперёд любопытство. Давно ли перестал беречь правую и снова начал мнить себя бессмертным? — Но, может, и не понадобится. Башня высокая. Настолько, что шпилем в пасмурный день наверняка дотягивается до низких тяжёлых облаков. Башня чёрная почти и ночами должна сливаться с небом. И брошенная теперь. Столько лет уже брошенная. А если опустить глаза и приглядеться, то кое-где ещё и остатки брусчатки углядеть можно. Кое-где и на пологом спуске временем стёртые почти в ничто ступеньки видно. Каменную, в траве теряющуюся крошку. Остатки некогда чего-то очень крупного. Того, о чём мне рассказывал мой почти лишившийся разума предшественник. — Это почему это? Наазир кажется недоволен. Под руку только всё равно не лезет и хватать меня за них не спешит. Не то манерам обучен куда лучше некоторых, не то меч за моей спиной намекает ему, что лучше не делать этого. Не знаю. Не так важно. — Да сдохнуть могло или в спячку впасть, — Лука задумчиво отвечает первым и глядит вверх, задрав голову. Руки скрещивает поперёк груди и задумчиво потирает подбородок. — Лесная нечисть так часто делает. А меня будто какая-то неясная тревога обуревает. Не понимаю я её. Но сами камни… Чёрные от времени, покрошенные местами и другими же местами уцелевшие, будто её навевают. Вместе с порывами ветра в лицо мне ее толкают. И не был никогда здесь, а чувство такое, будто по этому самому дворику и ходил. Только легче было. Видимо, от того что меч, разом потяжелевший вдвое, а то и больше, так на плечи не давил. — Разве уговор был не… — Уговор был открыть башню, — напоминаю и, одёрнув себя, сбросив это странное накатившее было ощущение, обещаю: — Мы откроем. Игнорирую его ответный взгляд и неспешно обхожу строение, прислушиваясь к окружающей её тишине. И верно: ни гомона птиц, ни стрекота хоть какой крылатой погани… Один только ветер и воет, огибая её круглые, щербатые от беспощадных ударов времени бока. Ничего кроме. Тишина. Но и дыхания зверя не слышу. Равно как и не ощущаю его присутствия. И либо он сам подох, либо стены его скрадывают. Не просто камень. Не просто башня. И, видно, не собирается она вот так запросто отдавать свои секреты. Ничего не собирается отдавать. Одна из стен сползла за зиму и развалилась, засыпав деревянную, виднеющуюся лишь верхним краем дверь. Да так засыпало, что даже если и разобрать завал, то пробраться внутрь всё равно не выйдет. Наверняка обрушилась и часть лестницы. — Так не разворотило, говоришь? Оборачиваюсь к Наазиру и мельком цепляю и Луку, успевшего обогнуть брошенную громадину с другой стороны. И, судя по его поджатым губам, там тоже ничего. Хорошего для нас точно. — Когда я был здесь год назад, стена была целой. Наёмник нехотя оправдывается и раздражённо одёргивает капюшон. Тот никак не ложится на плечи, и его это раздражает. Никак руки не опустит. — Очаровательно. — Собираемся втроём, и не заметить, что четвёртый в отдалении держится, очень сложно. Не проход высматривает, нет. Видно, приучен лишнего не слушать. Хороший инструмент. — Какие будут предложения? Лука спрашивает это так, будто моя вина в том, что дверь завалило. И что тот контракт где-то там валяется, а не у него в кармане был всё это время. Действительно, очаровательно. Обхожу двор ещё раз и, не обнаружив снизу ничего, что могло бы помочь, запрокидываю голову. Прикрываю глаза ладонью, чтобы не слепило уже затухающим солнцем. — Окно видишь? Лука разворачивается так скоро, что подошвами сапог раскидывает мелкие камни и крошки сухой земли. Отступает ко мне и тоже подносит руку к лицу. — Вижу. — Щурится, оценивая расстояние до первого лишенного и стёкол, и ставней, или что там когда-то было, проёма, и, поглядев на меня, закатывает глаза. Догадливый же. Что для него распинаться. Снова на башню щурится. На меня. Нарочито обречённо выдыхает. — Ладно… И почему же полезу я? — Потому что ты легче. Возвращаю все его усмешки в одной своей, и он будто бы нехотя соглашается. Сам же прикидывает уже. Есть ли за что схватиться. И как высоко придётся лезть. По всему выходит не менее пятидесяти метров. — Не за что уцепиться. — Наазиру бы помолчать и надеяться, что эта язва разобьётся, а он вмешивается. Будто отговаривает. — Стена отвесная. — Да нет, вон там… — Лука уже сумку скидывает в траву и, отвлекшись снова, запрокидывает голову. — Там что-то есть. И выше тоже. И верно, есть, стена щербатая, и если снизу деревья ещё закрывали её от ветра, то выше уже нет. Дожди со снегом тоже сделали своё дело. Есть трещины. Целые провалы и дыры от выпавших кирпичей есть. На высоте примерно трёх его ростов. — И как ты собираешься допрыгнуть? Наазир всё ждёт. И смотрит, как Лука, скинув куртку, обматывает верёвку вокруг пояса. Должно быть, не верит, что тот и впрямь полезет. Через мгновение мне уже неинтересно изучать Наазира. Пускай остаётся со своим неверием один на один. Мне нужно поправить верёвку. И убедиться, что ножны, набедренные ножны Луки, сидят как надо. Мало ли. — Не шуми, пока я не поднимусь, — напоминаю о том, что обычно не нужно напоминать, но он же бедовый. Он решит, что сам всё найдёт. Жду, пока убедится, что петли не соскользнут, не запутают ноги, придерживаю за плечо, когда уже было шагает к башне. Останавливаю, для того чтобы посмотрел прямо, не вскользь. — Услышал? Кивает и, перехватив мою руку, уже сам уводит вперёд. Молча ждёт, пока теперь я избавлюсь уже от меча. Тяжёлый. Мешает. И снова глазами на башню. Присматриваюсь, где же ухватиться выйдет сподручнее. Лука, напротив, отступает на пару шагов. Как для разбега. — Не дотянется. Высоко. А Наазир всё тут. Тогда с правого бока был. Теперь с левого заходит. Останавливается посреди разрушенного временем и, может, ещё какими силами дворика и ждёт. Того, что ничего не выйдет, или что Лука свалится, решив неуклюже взгромоздиться на мою спину. Только мы и сами знаем, что не дотянется. Без прыжка тут никак. И, как я уже сказал, он легче. А значит… Ждёт, пока я привалюсь к стене, согнув ногу в колене, разбегается не сильно, шага четыре берёт и толкается о моё бедро, сцепленные ладони и плечо. Руками по камню мажет. Не успевает ни за что зацепиться. Скатывается вниз и чудом лишь не мне на голову. В соседние кусты. Тут же поднимается, собранные колючки смахивает и, встряхнувшись, командует: — Отступи немного. И толкай сильнее. Киваю, не споря, и пячусь, пока сам не остановит. Главное, чтобы успел ухватиться. На этот раз не от бедра, сразу замком из сцепленных пальцев его в стену толкаю и удачнее выходит, чем в первый. Хватается за щербины меж камней. На руках виснет и спешно пристраивает и носок сапога меж старых трещин. А я ещё раз осматриваю нижние камни, делая вид, что не слушаю. Ни как ругается себе под нос, ни как потревоженное его руками крошево скатывается вниз. Иронично, что стены не пострадали. Только дверь завалена, а так ничего. Гладкие. Даже лезвия не воткнуть. Точно магия. Будто немного колдовства ещё осталось. Будто острая верхушка, некогда венчающаяся обломившимся шпилем, осталась без защиты первой. Молнии, может быть. Не знаю. — Досадно будет, если сорвётся. Прощаюсь с размышлениями и, отступая на пару шагов, запрокидываю голову. Слежу теперь за чужими движениями вместе с Наазиром и его немым довеском. Лука действительно слишком торопится вверх. Может и не удержаться. Вряд ли будет рад, если это произойдет на глазах ещё и старых друзей. Конкретного старого друга. Разбиться вот не боится и потому не осторожничает. Не приглядывается совсем, только лезет и всё повыше забраться стремится. Знает, что я его поймаю. То, что грохнувшись с такой высоты пару костей мне сломает, в расчёт не берёт. Мои же кости. Не его. Выше, и выше, и выше… Не обернулся ни разу, не остановился, для того чтобы перевести дух. Только когда камень — один из крошенных водой и холодом чёрных валунов — под пальцами в труху превратился, сломавшись под его весом, замедлился. Потому что повис на левой руке. Едва не рухнул вниз. Но едва. Не упал. Подтянулся, бросил тело выше и зацепился снова. Жаль, ветер не донёс, как себе под нос выругался. — Кто следующий? Спрашиваю, когда Лука в метре у окна, и Наазир кивком пропускает своего немого вперёд. Что же. Значит, сам он будет последним. Вряд ли стоит оставлять их втроём без присмотра. Мне пока не хочется разборок. Не так высоко. Лука, наконец, забрался. Исчез в тёмном проёме. И даже сподобился скинуть верёвку. Без ломаний и криков на всю округу. Видно, всерьёз опасается, что то, что может дремать внизу, сожрёт его до того, как я поднимусь, и тогда не будет ни свитка, ни кривляний из-за ерунды. Прислушиваюсь, наблюдая за тем, как скрученные плетёные кольца расправляет ветер, и, так и не уловив ничего, решаю, что можно. Возвращаюсь за мечом, пропуская мальчишку с прикрытым лицом к стене. Как он лезет вверх, не смотрю. Не моя проблема, если свалится. Да и с чего бы ему? Всех их одному учат, разве нет? Исчезает наверху быстро. Я только и успеваю, что ремни вокруг лезвия обернуть. Рюкзак бросаю вместе с курткой Луки внизу. Подумав, решаю, что его сумку стоит всё-таки прихватить. Она меньше, но может пригодиться. Мало ли, что придётся нести. Наазир уступает мне без слов. Сразу, как только тот, кого он выбрал себе в ученики, скроется в оконном проёме. Верёвка слабеет. Покачивается на ветру. В целом, Наазир довольно неплох. Не хороший, но и не дерьмо из тех, кому не терпится всем доказать свою исключительность. Непохожесть на других. И плевать, в чём она будет. В каких делах. Помощи тем, кто без неё не справится, или каких-то запредельных зверствах. Лука и на то, и на другое способен. Вопрос в том, что ему больше нравится. Что для дела, а что для собственного удовольствия делает. Подниматься сложно. Свой вес тащить вверх, опираясь на камни башни, да ещё и меч довеском. Я не столь ловок, как наёмники, и не настолько тренирован. И мотивирован вовсе не желанием выслужиться или покрутить перед кем-то носом. Я слушаю, пока забираюсь. Касаюсь камня. И всё ещё не чувствую твари. Почему-то не чувствую. Выходит, обманули?.. Только нас или же всех, кто есть в Ордене? Но кто тогда ворочался за камнями? Или как именно оно ушло? Когда, если умудрилось сделать это незамеченным? Впрочем, учитывая расстояние до крепости да разруху внутри, и при дневном свете вышло бы выкопаться и свалить. Да и кто его караулит? Хватаюсь за узкий каменный подоконник, наконец, и затаскиваю себя в комнату. Пыльный чулан, заваленный хламом, если быть совсем точным. Лука уже по многочисленным полкам шарит, игнорируя и меня, и не знающего куда деть себя, прилипнувшего к одной из стен немого. Спиной держится, и ни шуток тебе, ни колкостей. Полки. Его интересуют только полки. Пальцами по ним даже водит так, будто одного взгляда мало, и спешно перебирает стоящие на них пыльные не то склянки, не то крошечные, кем-то очень упорным из дерева вытесанные коробки. Все с крышками. Все одинаковые. — Что ты там нашёл? Подхожу ближе, с левого плеча становлюсь, и вместо ответа Лука пихает мне в руки одну из банок. — Сам посмотри. А сам даже не поворачивается. Сам пытается оттереть надпись на деревянном боку и прочитать её. Только тщетно. Грязью всё съело. Но потрясти всегда можно. Послушать, что там перекатывается внутри. И перекатывается ли ещё или давно испарилось. Но что-то определенно есть. Сухое и очень мелкое. — Порошки? — Реактивы, — поправляет и сдвигает разом пять или шесть тёмных склянок к краю полки, нарушая ровный пылевой слой. — Куча всяких смесей. Ты взял сумку? Оборачивается, наконец, и беспокойно кусает губы. Надо ему теперь всё это дерьмо. Очень надо. — Мы здесь не за этим. Напоминаю, но только морщится и, едва дослушав, с уже большим напором повторяет: — Ты взял?.. — Молча оттягиваю перекинутую через грудь лямку, и он удовлетворённо кивает. — Прекрасно. Давай сюда. Нехотя подчиняюсь и наблюдаю за тем, как потрошит свои же запасы. Выбрасывает остатки съестного и, подумав немного, и длинные лоскуты ткани, прихваченные на случай, если придётся закрывать раны. Склянки ему интереснее. Их он и сгребает без разбора. Надеется на что-то занятное. Иронично будет, если в итоге притащит нюхательную соль или чернила. — Бумаги ищи, — одёргиваю, но только отмахивается, и я сам, отступив, осматриваюсь. — Свитки, книги, в каком они вообще были виде? — Свитки с сургучной печатью, — заканчивает, наконец, со склянками, а я вдруг думаю, что будет, если на пару этажей ниже обнаружится оружейная. Оттуда мы что попрём? — И они явно не здесь. Ниже? Куда складывали отработанные заказы? Последнее уже у Наазира спрашивает. Тот едва ногу перекинуть через подоконник успел, а уже замечен. Верёвку отвязывает. — Ты разве не помнишь? Спрашивает не без раздражения, и Лука, для верности ещё раз оглядевшись, убедившись, что прихватить пока больше нечего, разводит пустыми испачканными ладонями. — Я здесь ни разу не был, для того чтобы помнить, дорогой. — И пятится, едва не врезавшись в немого. К приоткрытой двери становится лицом и, выглянув за неё, и остальных манит пальцами. — Самый лёгкий вперёд. Ступени могут обвалиться. Наазир верёвку оставляет при себе. На плече смотанную кольцами. Я не возражаю, но подмечаю. Я в целом не знаю пока, стоит ли следить за ним или оставить это Луке. Как бы там ни было, пока он послушно кивает и посылает своего протеже вперёд. — Иди. Тот только плащ одёргивает и подчиняется. Я бы, напротив, никогда не отправил «лёгкого» первым. И потому что какой в этом смысл, если он пройдёт, а подо мной рухнет, и потому что держу его не для того рядом. Не для того, чтобы пихать во всё возможное дерьмо первым. Но эти двое могут играть, во что хотят. Как угодно и сколько им требуется. Вниз спускаться всё равно надо. Неважно, первым я пойду или нет. Коридор, как водится, тёмный, с давно мёртвыми, покрытыми пылью и паутиной факелами на стенах. Лука снимает один. Возится, пытаясь запалить. Я бы не стал. Он иначе не сможет копаться на полках. Только выпрямляется, готовый игриво подпалить чужой капюшон, как я чувствую вдруг. То, что мог уловить и снаружи, если бы это от меня не прятали. Чувствую так, будто уголок магической завесы отодвинулся, и что-то проскользнуло в образовавшуюся щель. Не крик и не вой. Отзвук. Будто нечто тяжёлое поднялось и медленно опустилось снова. Лука пытается сделать шаг вперёд. Останавливаю его перехватив за плечо. — Слышишь? Спрашиваю, и это повторяется. Кажется, что и стены отзываются тоже. Шершавыми шорохами. И это наверху. Снизу у земли должно быть громче. — Знаешь, что я заметил? — Лука оборачивается. Смотрит на меня снизу-вверх и беспокойно покусывает губы. — Всегда, когда ты об этом спрашиваешь… Договорить не успевает. Так и остаётся со всем своим нерастраченным сарказмом. Потому что это повторяется снова. Сильнее. Где-то там, ниже на пару этажей, по стене пробегает трещина. Лука закатывает глаза. Выдыхает и глядит так, будто это я. Я это призвал. — Ну замечательно. Хлопаю его по рубашке и огибаю вместе с немым, обтерев спиной стену. Теперь первый. И плевать уже, провалятся ступени или нет. Всё одно в самый низ. — Ищи свой свиток. Бросаю, остановившись на длинном, треснувшем от времени или ударов из-под земли пролёте, и вместо короткого согласия получаю кучу рассуждений в ответ. — Строго говоря, не мой, но… — Не суйся! — обрываю и, мельком глядя на всех трёх, нашариваю пряжку ремня на груди. Того, что удерживает меч за моей спиной. — Найдите договор! Спорить уже некогда. Что бы там ни зашевелилось внизу, оно явно только просыпается. Начало подниматься и стряхивать с себя пыль и навалившуюся за годы недвижимости каменную крошку. А башня высокая. Далеко бежать. Ступени бесчисленные и сливаются в единое уже перед глазами. Ступени чем ниже, тем хуже. Где в трещинах, где и вовсе двух или трёх нет. Будто тлен башню снизу жрёт, медленно пробираясь наверх, к обломанному шпилю. Двери проносятся перед глазами. За которой из них нужный свиток? И не рухнут ли стены вовсе, когда заспавшаяся тварь встанет? Что это за тварь, я не думаю вовсе. Не так уж и много их, способных обломать столько деревьев и уйти вниз, провалившись сквозь камень. Я догадываюсь, кто меня там встретит. Тяжёлый от каменных наростов и осевшей на шкуре грязи, широкий, как несколько сбившихся в кучу быков, и вряд ли многим ниже двух человеческих ростов. Ниже, ниже, ниже, уже ступени кружатся перед глазами и выбоины в стенах сливаются в замысловатую чёрную линию, а конца всё никак нет. Никак не кончится лестница! Только сырость все больше забивается и в нос и, будто бы сразу, проваливается куда-то внутрь за рёбра. Там и оседает, мешая дышать даже тому, кто нечасто дышит. Плесень и смрад на нижних этажах заставляют почувствовать себя бредущим среди болота. И грязи не видно, трясины словно никогда и не поднималось, а чувство здесь. Чувство только нарастает и укрепляется. Нижние этажи совсем… Мокрые? И оттого хрупкие. Дерево всё сгнило, а камень покрылся мхом и склизким зелёным налётом. Лестница закончилась и вывела к округлому подножью. И ни дверей, уводящих вниз в подвалы, ни хотя бы трещин. Только запустение и голый камень. И никаких следов обвала. Стена изнутри полностью цела. Вот уж где точно поработали магией. Скрыли снаружи, но отчего-то не завалили внутри. Небрежность? Или торопились?.. Осматриваюсь, пользуясь тем, что затихло вроде бы всё, и не нахожу ничего, кроме тлена. Будто снизу-то как раз всё и успели вынести. Даже мебель, если она тут была. Окна закрыли, навесили замки на ставни… И вряд ли после того, как зверь объявился. Скорее много до. И странно ещё и то, что влажно так, что дерево чернеет и разваливается, а ни мух, ни червей нет. Ничего не летает и не шевелится. Крайне странно. Только думаю про это, как полы, присыпанные пылью и невесть откуда взявшейся чёрной землей, содрогаются. Мелкий сор подскакивает вверх, я, напротив, подгибаю колени, стремясь сохранить равновесие, но без толку: камень крепкий только когда целиком. Когда ломается изнутри, то как ни балансируй — провалишься. Я скольжу, перехватывая меч так, чтобы держать его прижатым к груди. Опасаюсь, что напорюсь при падении. Я скольжу, но медленно, всего-то лишь согнув ноги в коленях и накренившись вперёд, а не кувырком, как мог бы с высокой горки. Оставаясь на ногах во мраке здешних подземелий. Так и не завалился. Устоял, спустившись в уже другую, плотную, ничем не разбавленную темноту, и, поведя шеей, прошёл ещё, игнорируя россыпь мелких, ссыпавшихся вниз камней. И ощущение, что пригласили тоже, вот оно, за плечом буквально витает. Больно нежно спустился. И только подумал, как кусок пола, сильно крупнее прочих, совсем близко свалился. По спине резанул и заставил сделать пару шагов вперёд. Навстречу недовольно всхрапнувшему мраку. Звук разносится… Пещера сразу представляется мне куда больше, чем до этого. Не чей-то захудалый подвал. Темнота, очертаний которой я пока не различаю, начинает двигаться, заставив задрожать и дальнюю стену грота. Отряхивается, должно быть, грузно поднимаясь с каменного пола, и, вдохнув, ревёт. Раскатисто и низко. Вовсе не предупреждающе. Совсем как разбуженный лесной или скальный, выросший за годы сна ещё больше, чёрт. Поди различи в темноте. Пока не покажется хотя бы краем рога, и не сообразишь. Выступает вперёд, наконец, гулко цокая копытами, и вправду оказывается старым, невесть как забредшим в эти широты скальным чёртом. Переросшим тех немногих, что я видел, окаменевшим и со сбитыми по краям рогами. Видно, ослепшим от набившейся под веки пыли и потому беспокойно раздувающим ноздри. Полагающимся на затупившийся от грязи же и острого крошева нюх. Мне бы света, разглядеть его, да не прихватил факела. Мне бы понимать, куда его бить, да будто скала весь, покрытый крепким панцирем. Но чего уж нет… Перехватываю меч иначе и жду: нападёт сразу или зайдёт сначала на круг. Обогнёт, разогреваясь, и только после попробует подцепить рогом. Так?.. Ревёт, опустив голову, и, обдав меня своим едва теплым, отдающим тленом дыханием, и бьёт о камень, высекая сноп искр. На мгновение вижу лучше. Могу оценить реальные размеры его морды, заботливо сокрытые мраком. На мгновение верю, что завалю быстро, а после он тяжело толкается и срывается с места. Ухожу в сторону под грохот осыпающейся стены, которую он задел. Думаю, что неплохо бы снести её полностью, выбраться наружу, но тогда и башня может рухнуть. Если бы был один… Тем, кто наверху, обвала не пережить. Всё снести меня пытается, на рога поднять, но такой огромный, что заносит. Новые и новые дыры в камне делает и никак не попадёт. Должно быть, ни людей, ни тварей не любит. На запах идёт и на меня злится загодя. И, хоть неуклюжий, весь в каменной броне. Куда же бить? По слепым глазам или метить в узкую сомкнутую пасть? И только собираюсь замахнуться на пробу, как чувствую, что ещё и мертвечиной тащит. Из того самого угла, где спала эта громадина. Будто чёрт своей тушей закрывал что-то. Вдавливал в камень. Как идиот по кругу хожу, отбиваясь от неловких ударов рогов, и сам лишь трижды бью. Всё без толку. Всё, что получаю, — искры. Так и пячусь. Добираюсь до оставшейся в стене дыры, и, улучив момент, дождавшись, когда отступит, чтобы разогнаться, заглядываю внутрь. И тут же отшатываюсь назад, спасая от дёрнувшейся вверх когтистой пятерни лицо. На трупы улегся, надо же! Видно, место помягче искал, вот и рухнул на гору стасканных кем-то тел, а те и зашевелились от близости живого существа, да только такую шкуру поди прокуси. А теперь, когда чёрт поднялся, и самые целые из них тоже. Потянулись вверх. Почему только здесь бросили? И что это за люди? Рассмотреть лучше не успеваю, приходится спешно сматываться, спасая голову и тут же, рискуя руками, пытаться атаковать. И никак его не пробить! Куда ни бей, всё только осколки пламени и новые попытки сшибить и затоптать. Так и кружим. Он слишком неповоротливый, чтобы зацепить, я выхожу слишком слабым, чтобы шкуру его пробить. — Ты ещё там или уже в другом месте? Вскидываюсь на голос и мелькнувший сверху оранжевый огонь факела и бросаюсь влево, спасая голову. Кручусь, отталкиваясь плечами о камень, и успеваю выставить меч до того, как узкие, но от этого не менее опасные челюсти сомкнутся на моей голове. Перехватываю лезвие и второй рукой тоже, держа его перед собой как распорку, и толкаю тварь ногой в огрубевшую грудь. И ничего. Не сдвигается. Только шипит, поднимая толстые губы. И прямо на меня дышит. Тленом и пылью. Будто толчённым в ничто камнем и кровью. Зато факел за спиной зверя падает вниз. Бьётся о пол пещеры и, покатившись, замирает. Заметавшееся пламя едва не гаснет. Следом за ним, куда тише, спускается и нетерпеливое трепло, которое я просил оставаться сверху. У меня в груди тоже что-то замирает в этот момент. В следующий я пытаюсь пихнуть тварь сильнее. Раню её, вгоняя острые грани меча в широко раззявленный рот. А Лука будто на утреннюю прогулку вышел. Не торопится. Осматривается и, подхватив деревянную рукоять, проходится с огнём вдоль стен, видно, проверяя, нет ли там креплений или других светильников, которые можно зажечь. И в этот момент я оказываюсь свободен. Успеваю перекрутить рукоять кистью. Замахнуться, схватив меч двумя, но не ударить. Чёрт срывается с места слишком быстро. Лука только и успел, что откатиться в сторону, бросив факел. Спасся от удара острого рога. И тут же отскочил по новой, оберегая уже узкий бок. А зверюга словно ленивая. Широкие круги делает. Близко не берёт. Зверюга уверена, что мы от неё никуда теперь. Мы оба. — Небо рухнет в тот день, когда ты начнёшь меня слушать. Чёрт оборачивается на мой голос. Неповоротливо, всем туловищем, никак не может справиться со своей закаменевшей шеей и всхрапывает, будто выбирая. А ещё и эти. Мертвяки шевелятся активнее. Те, что поцелее, пытаются пробраться вверх по останкам совсем раздавленных. Падалью пахнет так, что уже и человеку под силу учуять. Не вижу их. Слышу, как шелестят. — Тогда я просто оберегаю небо. Лука парирует, позволяя эху пещеры услужливо передать мне свои слова, и осторожно подбирает и перекидывает факел в левую руку. Выдёргивает из ножен абсолютно бесполезный нож. Выдыхаю, сжимая зубы. Я мечом не знаю куда бить, а он… Глянув вверх и заметив ещё пару любопытных у пролома, наступаю себе на глотку. Что выговаривать, если он уже здесь? — Ты нашёл?.. — Тебе показать сразу, или можно чуть позже? — Отступает спиной вперёд, полукруг отмеряет, следя за тем, чтобы не загнать себя в угол, и медленно, но верно движется ко мне. Не сводя глаз с ожившей скалы. — Уже решил, как его грохнешь? И почему же он не додумался спросить об этом до того, как спрыгнул? — Пока нет. Слышу, как размазано хмыкает, скрытый от меня чужим туловищем. — Что же. Тогда… — Замираю, зная, что сейчас принимает решение, которое мне не понравится. — Может, получится как в прошлый раз?.. Спрашивает скорее в никуда, чем обращаясь ко мне, и легко, без замаха уже сам отбрасывает факел. Чёрт ударяет копытом одновременно с моим протестующим выкриком и выбирает его своей целью. Толкается с места и опускает голову, собираясь снести его как одно из хрупких молодых деревьев. И Лука, вместо того чтобы увернуться, броситься в сторону, пригибается вниз и, сжавшись в комок, позволяет зверю перепрыгнуть через себя. Прячется у него под брюхом и успевает коснуться его ладонью. Проверяет, придурок, не мягкое ли оно. Да только нет! Не мягкое! Не зацепишься! Сплошной камень! А зверь до самого края пещеры и тормозит, там разворачивается и снова собирается сбить его. В лоб на таран идёт. И некуда будет спрятаться от выставленных рогов. Если хотя бы краем зацепит, то всё, прошьёт. Шиплю себе под нос, сам двинуть хочу не слабее чёрта, но пытаюсь использовать это. Не по шее зверюгу рубануть, а сбоку ткнуть в глаз или в пасть, выгадав момент. Только двуручем ещё попади. А эта каменная дрянь попадет ещё как. Не сразу, но, примерившись… Подобравшись, бью сам, размахнувшись и по голове. Снова огненный сноп, и ни единой трещины на крепком черепе. Бью и тут же отлетаю в сторону, едва успев повернуть кисть и приняв пришедшийся вскользь удар на лезвие, а не грудью. Лука пользуется заминкой тоже, под челюсть метит, но и там соскальзывает, а сам он едва убирается, не попав под удары копыт. Пытаюсь ещё, для того чтобы дать ему отойти, и двигаюсь быстрее, чем глыба из камня, но та лишь сильнее злится. Бодается, пытается встать на дыбы, но тяжело ей. Валится назад на четыре копыта, и каменный панцирь трескается на тонких задних ногах. Не выдерживает обрушившего на них веса. Лука замечает тоже. Под животом у нее проходит и, рискуя получить сквозную дыру во лбу, пытается порезать широкие сухожилия. Мимо! И едва не поплатился за это. За попытку едва не получил копытом же в грудь. Ушёл в последний момент, укатился, и там, где он только что был, камень исходит трещинами. Лопается как стекло. Зверюга ревёт и переступает. Огромный, но столь же и неповоротливый. И мои удары ему будто лёгкие шлепки. Лезвие только искры высекает, да кое-где сбивает застарелую пыль. Мои удары ему так… Чтобы заметил и развернулся. Выдохнул, прорычал что-то невнятное и, отбив копытом, мотает головой. Идёт за мной. Медленно наступает, без разгона, будто позабыв и про подобравшегося Луку, и про то, что снести как камнепад любого может, и идёт. Рогами теснит назад, к дыре с мертвецами, и будто к ним и скинуть хочет, сшибив рогами. Уклоняюсь, ухожу вправо, услышав, не почувствовав, как зацепил краем рога куртку на плече, и тут же вниз, спасая голову и от удара, и от снопа оторвавшихся от стены искр, не позволяя снова запереть себя. Лука с левого бока его просто раздражающе тычет, не более, но всё меняется, когда ему приходит в голову, что так бесполезно всё. Что выйдет лучше, если забраться на широкую спину. И цепляется же, улучив момент, хватается за поросшие мхом выступы, да так и виснет на них, зажав в зубах бесполезный нож. Чёрт его и своей грубой шкурой чувствует, и бесится. Мотает покатой башкой. И башка слишком далеко, башка не дотягивается до того, чтобы укусить, шея дубовая не крутится. Чёрт дёргается, грызёт губы и пятится назад. А Лука уже на его спине. Сообразил, что зверюга ну не рухнет на спину никак и достать его не сможет. Только удержится ли? Только толку от того, что забрался, если ударить всё равно не сможет?! Злюсь на него, так сильно злюсь и не понимаю, от чего же больше: от выходок, или того, что сам ещё ничего не смог сделать? А чёрт топчется, кружит, словно танцует, подгибая задние лапы, и я понимаю, наконец. Как сделать его ниже. Подбираюсь, улучив момент, и рублю по его передним ногам, и, тут же опасно подставившись спиной, для того чтобы повернуться и размахнуться куда сильнее, по обеим задним. Ломаются с хрустом. Зверюга падает, сбросив, наконец, ношу со спины, но, мотнув головой, поднимает меня на рога. Сам виноват! Не отступил, дожидался, пока этот невозможный свалит! Насаживает плечом и боком, да так и застревает, пытаясь сбросить. И тяжело ему, видно, но как башкой ни мотает, держусь. И его голову держу тоже, вцепившись в рог. Чтобы замедлить и не смог ударить уже другого. Того, кто не отделается только болью и чернотой в глазах. Меч пришлось бросить и держаться за колючие, лопающиеся на тонких кончиках ветки. А морда вот она, рядом совсем. Морда грызть сапог пытается, ногу мне отчекрыжить может, но вдруг дёргается, срывается на рёв и распахивает пасть шире, позабыв и о ранах, нанесенных мечом, и о том, что мотает меня туда и обратно как случайно наколовшийся лист. Тянет вправо, плохо вижу, что там, внизу, но Лука вроде бы добрался до его глаза. Кинжал в левый вогнал и давит ладонью, пока не войдет по самую рукоять, только мало этого. Мало для такой твари. И так слепая, а мозги далеко. Лезвие должно быть куда длиннее. Лезвие… Скосив глаза, нашариваю взглядом свой брошенный меч и на мгновение, на одно только, прикрываю глаза. Тут же от рогов и отталкиваюсь, оставив на них часть куртки и рассекая одну из ран. На бок кренит, но, толкнувшись непострадавшей рукой поднимаюсь. Меч нахожу почти по наитию, ощущая, как мокнет вся правая сторона. И по рукояти течёт тоже. Не капает, заливает. А чёрт будто голодный. От запаха железа дуреет и не блеет уже, а воет. Язык вытягивает, по зубам им стучит и тянется за мной. Позабыв про рога, тянется всей тяжёлой тупой башкой. Отхожу подальше и, примерившись прокалываю вторую слепую глазницу твари. Лезвие вперёд уходит на метр. Застревает внутри. Только тогда хрипеть и перестаёт. Затихает. Копыта ещё подрагивают, и, кажется, подрагивает длинный, так и оставшийся вываленным язык. И трупным смрадом сильнее тянет. Видно, кто-то из тех сваленных в кучу тел выбрался. Оборачиваюсь к яме и, не думая, по привычке тяну на себя и опираюсь на меч. Коснувшуюся руки ладонь хочется скинуть, да рука вот так сразу не поднимется. Иначе уложил бы его прямо на чёрта. И совсем не как в тот прошлый раз. — Дай мне посмотреть на рану. Цепляется со спины, за пояс придержать пытается, но только отмахиваюсь от такой заботы. — С мертвяками разберись. Огибает сбоку, и, запрокинув голову, обращается к тем, про кого я уже и думать забыл. А Лука помнит. Лука, может, и сунулся, потому что было перед кем покрутиться, задрав нос. — Не желаете ли спуститься, мои нежные девочки? Не бойся, Наазир, я же помню, что с мечом ты управляешься лучше, чем… — Не выдержав, отпускаю рукоять и хватаю его за ворот, с силой дёрнув на себя и заставляя заткнуться. А тот только глаза круглее делает. Будто не понимает. — Что? Переспрашивает, а сам доволен. И тем, что его бывшие друзья нехотя зашевелились, и что меня вывел. Всё ровно так, как и всегда. — Ты меня бесишь. Сообщаю так, будто в одну фразу можно собрать все тычки, а Лука только губы дует. И за локти меня поворачивает. Спиной к туше толкает. Наклоняется сам и меня понукает опуститься вниз. Усаживает, привалив спиной к колючей шкуре. — А если я извинюсь и всё зашью? Предлагает, заискивающе глядя мне в глаза, но тянуться ближе не решается. Отступает и возвращается наверх за оставленной где-то там, в относительной безопасности, сумкой. А я слушаю, как наёмники рубят изломанных чёртом и неразборчиво шипящих мертвецов. В этом Лука прав. Пускай тоже приносят свою сомнительную пользу. *** Тряпки на телах в яме были одинаковые. Все серые и без отличительных знаков. Сохранились хорошо, почти не разложились, лишь высохли, и многие, те, кому башку не размозжило весом скальника, ещё шевелились. Ссохшиеся и тонкие. Как хворост. Нижние были влажные. Смятые в фарш. Одна бесформенная мешанина из истлевшей плоти. Ни крови, ни мышц. Только остатки тряпок и хрупкие кости. Такие тонкие, что можно переломить двумя пальцами. И ни припасов при себе, ни сумок. Будто в спешке забились под пол, да так там и умерли. Копошились под камнями, пока не явился чёрт. Сколько лет провели в заточении? И сами ли себя заточили? Столько всего завязано на этой башне. И сколько я ни бродил наверху по уцелевшим этажам, ни искал записи об Ордене или тех, кто его создал — ничего. Ни слова о том, что упоминал тот, который был «награждён» мечом передо мной. Никакого занятного чтива. Ничего. Где-то архивы. Где-то пустые полки. Так и ничего и не нашли. Только договор с ничем не примечательной подписью нанимателя, имени которого за витиеватыми инициалами и не разобрать. Только первая буква. Нашёлся среди прочих заурядных дел. Запечатанный и под буквой «Л». Под именем того, кто провалился первым, не исполнив заказ. После указано ещё несколько. Только если они и являлись, то я не запомнил. Может, и пристукнул кого в тёмном медвежьем углу или задушил в городе. Не могу вспомнить. Реально беспокоил меня только один из них. И больше своим вниманием, чем попытками оцарапать. Интересный он был, хоть и глупый. Мы оба тогда были. Совсем юные. Лука и вовсе как те, что только получают свои первые дела. Уже такой же высокий, как сейчас, и худой. В плечах уже, и лицом, наверное, всё же мягче. Глаза… Может быть, не такие злые были. Любопытными остались, живыми, но расчётливыми были всегда. Холодными. Сейчас тоже глядит холодно. С интересом, но не без насмешки. Даже с пренебрежением, которое не очень-то и пытается скрыть. Глядит исподлобья, устроившись на одной из задвинутых в тень лавок и оперевшись лопатками на её спинку. Руки скрещенными будто в качестве протеста держит и, наблюдая за ним сейчас, я только сильнее убеждаюсь в том, что он так и не вырос. Остался мальчишкой, которому нужно бесконечно что-то доказывать другим. Сейчас особенно. Когда нет ни оружия, ни плаща. Один только крест под рубашкой — да и тот прячет, наблюдая за молодняком издали. За так называемой новой сменой, вернувшейся со своих заданий. Лука щурится, опирается подбородком на сцепленные в замок руки, и молчит. Молчит, о том, что мы провозились непозволительно долго и потеряли целый день. А там, в башне, наблюдая за тем, как наёмники пытаются расчистить завал, ни на секунду не затыкался. Теперь будто дремлет, развалившись на лавке и дожидаясь позволения уйти. Не главы, которому мы тут совершенно без надобности, а неминуемо опускающейся темноты, которая только с рассветом и отступит. Ему и в ночь уйти не терпится, прямо сейчас бы вернулся на тракт в первых сумерках и положился на скорость и то, что бродящая по округе тварь предпочтёт ему более медлительных прочих, но я не он. Я, несмотря на все чужие выверты, всё же хочу, чтобы он ещё немного пожил. Не затерялся, как все те самонадеянные идиоты, решившие, что это ветер шевелит ветки на кустах, и ни к чему прислушиваться к плеску речки, можно переходить так, сразу вброд. Я не он… И Луку это не то забавляет, не то злит. То фыркает себе под нос, то язвительно напоминает о княжне, то снова уходит в себя и молчит. Может, мы все сейчас ему поперёк горла. Держимся тени навеса за остальными, и всё никак не вернёмся внутрь. Я — из-за него. Он — потому что хочет поглядеть на этих, новых в плащах, половина из которых не переживёт даже год, и на их последнее испытание. Так уж, говорит, совпало, что всегда отправляют работать осенью или в конце весны. Так совпало ему увидеть, как вся эта мелкая костлявая шушера, как в одеяла замотанная в свои плащи, выйдет отсюда. Взрослыми выйдут. Такими же почти, как и он был, когда ушёл. — Любуешься? Наазир выныривает из крытого прохода и замирает подле Луки, подперев спиной стену. И тут же руки складывает на груди. Делает вид, что не так уж ему и интересен чужой ответ. Лука же, напротив, ничего не строит. Хмурится сильнее, под нос себе бормочет: — Примерно как на отбросы в какой-нибудь грязной подворотне, — запрокидывает голову, поясняя, и глядит сначала на меня, а уже после переводит взгляд в сторону, на Наазира. — Я рассматриваю то, что валяется под ногами иногда. — Почему ты так о них говоришь? Спрашиваю, пытаясь по тону голоса разобрать причину недовольства, но он и тут только плечами ведёт. — Посмотри сам, — и кивает вперёд, на столпившихся вокруг мишени мальчишек. Один из них только что выстрелил. Один из них только что смазал и вместо нарисованного краской круга разбил стрелу о каменную стену. — Мне сломали два пальца за такой выстрел. В двенадцать. И лишь брови приподнимает, складывая вместе свои средний и указательный. Я уже слышал эту историю. И знаю, что сломанных костей было куда больше. Но не говорю сейчас о них. Другое вдруг приходит мне в голову. То, о чём я не подумал раньше: — А если бы неправильно срослись? Лука улыбается даже. И отвечает, так и не отведя от фаланг задумчивого взгляда. — То мы бы никогда не встретились, любимый. А эти… — морщится и, встрепенувшись, оживает. — Почему всё так, Наазир? Почему их не растят так же, как нас? Шеей крутит нарочно, я уверен, глядит снизу вверх, и Наазир весьма охотно отвечает на его взгляд. Даже наклоняется немного ближе. Поворачивается телом в его сторону. — Потому что некому их растить так же, как нас. — Лука снова брови вместе сводит, будто не понимает, а Наазир кивает вперёд, на открытую часть двора. — Ты разве не видишь? Старые все ушли или погибли, а молодые… Молодые мягче, чем стоило бы. Снисходительнее. И верно. Смотрю и понимаю, что дети одни и остались. Может, с десяток тех, кому больше двадцати. И всего двое или трое, кому удалось вытянуть за тридцать. Бородатых или седых нет вовсе. Ни одного нет. Одни дети… Дети, не желающие быть жестокими с другими детьми. И для этого места подобное плохо. Может ли ирония быть настолько злой? Лука прикусывает губу. Обдумывает или делает вид. Кивает в итоге и негромко тянет, не заботясь о том, что слишком много ушей слышит: — Да, я помню насколько ты был снисходителен. Почти нежен. И глядит на него снова. Иначе уже. Без напряжения. Приоткрыв рот. Так же, как порой и на меня смотрит. Только Наазир не ведётся. Он как раз на меня первым глядит и после с нескрываемой досадой зло бросает: — Зато ты никогда не был. Улыбка Луки становится шире. И заметно кривее. Как же ему приятно это слышать! Как же приятно быть источником чужой боли. Всегда было. Я продолжаю молчать. Наблюдаю, не вмешиваясь, и прикидываю, как быстро затянутся новые раны. Промытые и зашитые. Перевязанные уже здесь, в Ордене, после того, как мы оба худо-бедно отмылись водой из стоящей за конюшней бочки. Иногда я думаю, что всё дело в ранах и есть. Именно раны его и держат рядом. То, сколько он может их вылечить и нанести. И что ни одна из них не может меня убить. Это, без сомнения, одна из главных причин. Почему я, а не такой, как Наазир. Уже зажгли первые факелы. Много факелов. Никаких шансов у наползающей тьмы. — Новые правила? Луку интересует молодняк, только-только накинувший плащи на тощие плечи, а не мы двое. Ногу забрасывает на колено и сжимает пальцами правой голенище сапога. Я вдруг вспоминаю про ожог на его ладони. И что он не напомнил о нём, когда пришлось лезть в башню. Не напомнил тогда, и сейчас на свежей повязке хорошо видно расплывшееся багровое пятно. И будто себе же назло сжимает пальцы сильнее. Глядит вперёд, на начерченный на земле широкий круг, около которого и образовалось такое столпотворение. Я не слежу даже, он, напротив, зрачков не отводит. Считывает чужие броски. Слушает, как сталь бьётся о сталь, и оценивает удары. И, судя по выражению его лица, мнения он о них того же что, и о недавних выстрелах. — Нужно повалить противника. Наазир отвечает аккурат после чужой не слишком-то ловкой подсечки, и Лука медленно опускает подбородок. Услышал. Оценивает следующую пару. И их короткие деревянные мечи. И что-то подсказывает мне, что «деревянные» — главное слово. — Сколько им? — Лука будто светскую беседу поддерживает. Немного лениво и словно сдерживая зевок. — Год до большого выхода на тракт? А я подвох кожей чую. Знаю уже эту мнимую расслабленность, так хорошо знаю, что впору схватить его за шкирку и уволочь отсюда. Запереть где-нибудь и не выпускать до рассвета. — Этих скорее всего отправят через полгода. Может быть, в конце лета. — Наазир же, напротив, поддерживает диалог. Охотно отвечает на вопросы, и нет-нет да склонится пониже, заглядывая в чужое лицо. — Как добудут свой слиток серебра. Лука тянется к вороту рубашки и, пошарив под ним, вытягивает цепочку наружу. Глядит на лёгкий крест и роняет обратно. Прячет опять. — И куда за ним посылают теперь? В торговую лавку? — спрашивает, не моргая, и мне отчего-то кажется, что не так уж и просто он добыл свой. Не так, как рассказал. — О, надо же. А этот чего выперся? Не видит же ни черта в темноте. Указывает глазами вверх, и я поднимаю взгляд тоже. Кошусь в сторону, на широкий, растрескавшийся местами парапет, украшающий слишком уж просторный для двоих балкон. Надо думать, раньше соглядатаев было больше. Больше глаз следило за успехами новичков. Сейчас же и вовсе одни остались. И те принадлежат скорее прислуге, мнущейся подле господина, одеяния которого кажутся слишком тяжёлыми для его сухих плеч. — Он и при дневном свете не видит. Меланхолично поправляет Наазир, но Лука его не слушает. Он уже будто что-то решил. Покусал щёки, сапогом земляной ком разбил и поднялся на ноги. — Присмотри за моими вещами, — бросает мимоходом и уже обойти пытается, как хватаю его за руку и останавливаю, спустив пальцы до локтя. Предупреждающе, или как ему угодно. Встречаемся взглядами, и я понимаю, что поздно напоминать о глупостях. Поздно пытаться одёргивать. Разжимает мои пальцы по одному и подаётся немного ближе. Опирается второй рукой на мою грудь. На то место, куда сам же и наложил повязку. Давит, заставляя сделать шаг в сторону. — Я же попросил. Нехотя отпускаю и не сдвигаюсь. Тогда огибает как дверной косяк и не отказывает себе в удовольствии толкнуть в плечо. Мимо протискивается, ни разу не теряется среди редкой, бедно одетой, выбравшейся потаращиться детворы и останавливается аккурат напротив уцелевшего балкона. Смотрит сначала, будто вспоминая или оценивая, а после подносит сложенные воронкой ладони ко рту. — Эй? Могу я нижайше молить о дозволении вмешаться?! — Прикрываю глаза и поворачиваюсь немного влево. Оцениваю расстояние до меча. Так, на всякий, ни разу не случавшийся с нами случай. — Давай договоримся? Ты пустишь меня в круг, и мы посмотрим, чего они все стоят? А для Луки будто больше никого и нет. Только он и древний сухой дед, который, как оказалось, ещё может ему запретить или не позволить. Лука, должно быть, чувствует себя одним из плащей в этом месте. Или играет в одного из них. Старик сверху не разбирает. Старика вижу боком и то, как кривится и что-то шепчет своему спешно склонившемуся прихвостню. Тот интересный тоже. Вроде бы и из обученных, а таскает тарелки. Но может, и охраняет тоже? Они все делают вид, что он может кого-то сберечь? — Его благородство говорит, что это против правил. Лука улыбается. Не слышит гомона за своей спиной. Он никогда его не слышит. Не слышит оскорблений и попыток задеть. Его невозможно задеть. Как оскорбить того, кто наслаждается вниманием? А не нравится уже. И мальчишкам, столпившимся вокруг круга, и тем, кто только что из него вышел. Даже старшим, уже в плащах, не нравится. Видимо, слишком наглый. Лезет туда, куда не просили. Да и кто он для них, чтобы в их внутренние порядки лезть? — Неужели его благородство лишилось не только зрения, но и рассудка? — напирает, оскорбляет почти в открытую и разводит руками в стороны, забывая, что играет для слепого. А может, и нет. Может, ему хочется зацепить сразу всех. Наазира, за которым я наблюдаю вполглаза, цепляет точно. Тот уже темнеет лицом. Сжимает челюсти так, что шрамы сначала белеют, а после наливаются кровью, становясь багрово-синими. — Давай, старик, раньше молодые всегда были проворнее. Ещё не калеченные, без ноющих ран и переломов. А сейчас? Неужели ты не хочешь знать, чего они все стоят сейчас? Вот, что ему в голову взбрело. И что же. Неужели позволят? Даже выдвигаюсь немного вперёд, чтобы лучше видеть сморщенное старческое лицо, и, к моему удивлению, он даже поднимается на ноги и наклоняется вниз, опираясь о край балкона. Пальцев не видно, всё закрывают рукава красного балахона, но я отчего-то уверен, что они у него дрожат. От перенапряжения. — Чего ты хочешь добиться? Не говорит, разумеется. Только дальше давит, запрокинув голову. — Разреши мне. Как раньше. Только что толку в требовательном взгляде, если тот, кого ты им сверлишь, слеп? Что толку, если только… Если только заведомо не знаешь, почему разрешат. Старик делает вид, что раздумывает, и, в итоге игнорируя поднявшиеся крики, полные возмущения, небрежно кивает. Слишком быстро для того, кто был против. Слишком медленно для отчаявшегося. А Лука слышал же. Слышал весь наш разговор. Все стариковские сокрушения в кабинете. Знал, что ему не откажут. Позволят поучить этих бесполезных, подчас только лающих, но неспособных принести добычу щенков. Наазир верно сказал: если старых не осталось, то кому их теперь жестокости учить? Может, иные и вовсе считают, что лишняя она, эта жестокость? Что можно иначе, без боли, без сломанных костей и выбраковки?.. Лука считает, что нельзя. Уверен, что и другим следует показать тоже. Убедить их в этом и толкнуть на правильный путь. Ножом в спину или кулаком в живот. Ему без разницы, как именно это делать. — Что значит «как раньше»? Спрашиваю в никуда, не рассчитывая на ответ, но Наазир, смотрящий ровно в ту же сторону, что и я, на ту же самую спину, не спеша удаляющуюся в сторону очерченного на песке круга, поясняет: — Что тебе просто не повезло, если противник разошёлся и забил тебя до смерти. Что же. Весьма логично. И многое объясняет. Покосившись на лезвие ещё раз, хватаюсь за рукоять и продвигаюсь ближе к кругу. За таким я не хочу наблюдать издалека. — И в чем смысл мне драться с пришлым? — Мальчишки все наглые. Сбившиеся в стаю волчата, но у любой стаи есть предводитель, так и тут первым выступает именно тот, кто привык во всём прочем быть заводилой. Может, лет шестнадцати. Вернувшийся с какого-то нехитрого задания. В плаще, покрывающим плечи, но без блестяшки на груди. — Что будет, если я его одолею? Обращается сразу ко всем, но не к Луке. И назад глядит на импровизированную ложу и на Наазира, который, видно, действительно остался одним из самых старших здесь. И снова всплеск голосов. Переговоров… — Хочешь знать, что будет, — Лука не дожидается, пока его заставят или пригрозят. Проходит полкруга, оценивая его размеры, и вытягивает цепочку из-за края ворота. Не прячет больше блестящий, столь желанный для всех маленьких отбросов символ свободы и предлагает именно его. — Заберёшь вот это. Тебе хватит? Задиристый мальчишка моргает сначала, сбитый с толку. Раз, второй, а после быстро кивает под одобрительный уже свист притихшей на миг толпы. Что ему, такому ловкому и самоуверенному одолеть какого-то пришлого почти старика? Неизвестного, худого, с порезанной ладонью… Мало ли где он взял эту занятную цацку? Что стоит отобрать её, так? Наверняка уже видит себя победителем. Уже видит, как выйдет на тракт. Самым молодым и успешным. Лука ему даже улыбается. Тоже кивает. — Тогда бери меч. — И голос едва ли не ласковый. Уговаривающий. Только меняется, когда его юный противник хватается за деревяшку, брошенную кем-то другим. — Нет, не этот. Другой. Вот тогда-то и мешкает. Задумывается на миг, но, глянув на блестящие отполированные полоски серебра на чужой груди, юный недоучка оглядывается по сторонам, бросается к стойке с настоящим оружием и подле неё скидывает тяжёлый плащ. Снимает полуторник и на пробу прокручивает его кистью. Лука кивает, будто бы ободряя. Сам же, не раздумывая, поднимает валяющуюся около широкого столба, придерживающего балкон, палку. Наазир прикрывает глаза ладонью и отворачивается. Мне за этим чудится какая-то история, но я не спрашиваю. Я жду, пока начнут, и опираюсь на воткнутый в песок меч. Лука подмигивает мне и, готов спорить, нарочно рисуется, позволяя мальчишке начать. Позволяя ему замахнуться и пролететь в сторону, бестолково разрубив воздух. Зря взял такой тяжёлый меч. Зря открыл рот. Зря оказался так близко к кругу. Всё зря. Только ещё не понимает, одурманенный своими мечтами. Только ещё не знает… Что уже мёртв. Не отпустит же. Не пожалеет. Позволяет побегать вокруг, трижды рубануть воздух, задеть своё плечо и на очередном полупируэте, когда лезвие уведёт в сторону, с силой бьёт по открывшемуся горлу. В один удар сшибает с ног и не позволяет продолжать, перебив трахею и бросив задыхаться на песке. Не убил даже. Оставил так хрипеть в установившейся тишине. Подумал немного, обойдя кругом, и, мученически вздохнув, ударом сапога свернул шейные позвонки. Сделал одолжение и, нарочно не касаясь меча, спросил, глянув вверх, на балкон. — Может, сразу двоих? Я смотрю туда же, на старика и его служку, который, склонившись к чужому уху, что-то быстро шепчет, должно быть, описывая то, что сам видит, и в итоге глава разрешает выйти даже трём. Трём маленьким наёмникам с оружием. И на этот раз ни один из них, распаленный злостью, не скидывает капюшона. Два с ножами, один сдёргивает со стойки меч. Луку это забавляет настолько, что оставляет двух, а первого, бросившегося в лоб, убирает сразу, как бракованного щенка. Подсекает под ноги палкой и поперёк шеи рубит выхваченным из ножен кинжалом. Поднимается, отпрянув в сторону до того, как испачкает, и те, что остались, так резво уже не суются. Кружат. Один с мечом, второй с загнутым в сторону лезвием. Обойти с двух сторон пытаются, но первый глупит, торопится и путается ногами в своем же плаще. Подставляется боком, оказывается схвачен за запястье и остаётся без меча. Кинжалом же Лука ранит и второго. По бедру полосует, толкая в сторону, и первому вдруг ломает руку, выпихивая из круга. Можно сказать, что щадит, но оставляет возможность вернуться. Отчего-то тот, не сбавляя темпа, теряется в толпе. Не бросается назад, а скорее прочь к темноте! Только и раненный не спешит драться. Хромает, отступает назад и вдруг бросает оружие. Поднимает обе пустые ладони вверх и сдаётся. А когда понимает, что тщетно, что щадить не собираются, и вовсе падает на колени. Наазир молча закрывает глаза. Прячет лицо за поднесённой ладонью. И вряд ли дело в жалости. Должно быть, ему тоже противно. Совсем как Луке, который совсем этого не скрывает. И этого уже не отпускает. Всаживает лезвие под его нижнюю челюсть и пихает ногой в плечо, укладывая на песок. И отчего-то никто больше не зарится на его крест. Никто из зелёных, ещё ни разу не дравшихся всерьёз новичков, но… Но кое-кто поопытнее вдруг ступает за черту круга. Без привычно покрытой головы, но с шейным поднятым по переносицу платком. Я замечаю, как он выступает из толпы, сразу же, Наазир чуть позже и тут же подаётся вперёд, делает шаг, но замирает на месте, натолкнувшись на мой взгляд. Застывает, будто гвоздями к месту прибитый, и ждёт. Не то разрешения, не то просто слов. — Проиграешь один на один — они перестанут уважать тебя, — не говорю ничего из того, что он и сам не знает. Чего не слышит шелестом, пронесшимся по толпе. Осознаёт же. Все понимает. — Попытаешься помочь своей подстилке и ударить в спину — я сам тебя убью. Предупреждаю, и он словно трескается весь. Словно всё, что он в себе держал со вчерашнего дня, с момента, как эту дрянь увидел, прорывается наружу. — Ты его не знаешь! — Заявляет вдруг так яростно, что если бы не гул чужих голосов, то тот, о ком он говорит, непременно бы услышал и заинтересовался. — Он никого не… Осекается и качает головой, а я жалею даже, что не договорил. Он что?.. Не уважает? Не считается? Не любит? Интересное утверждение о том, кого ты не видел почти десять лет. Кто именно тебя никогда не щадил. — Только я один его и знаю. — Смотрит на меня почти дико. Ни много ни мало так, как будто бы на миг лопнула его годами наращиваемая броня, и показался тот самый мальчишка, которого когда-то притащили в это проклятое место. Но мне и этого ребенка не жаль. Только того, который мой. — Решай. Решай, вмешаться или стоять. Смотреть или… Остаётся на месте. Остаётся смотреть. Сначала как они оба, не сговариваясь, оттаскивают тела, освобождая круг, а после как Лука шутливо кланяется, не сводя с противника внимательного взгляда. Подмигивает ему и молчит. Он всё ещё молчит. Не подтрунивает, не издевается. И в руках всё та же палка. В обожженной правой. Я на свою зачем-то смотрю тоже. На заживший, оставшийся белым пятном шрам от ожога. Буду ли я чувствовать его боль? Злорадство? Смогу ли почувствовать, если буду не рядом, когда умрёт? Наазир замечает мой взгляд. Следит даже, когда укладываю ладонь обратно на рукоять меча. Следит даже больше за мной, чем за кругом. Не знаю, оценивает ли угрозу или отводит взгляд. Корит себя за малодушие или повторяет про себя то, что сказал на полдня ранее вслух. Он ни к кому не привязан. Или, быть может, надеется?.. Надеется на то, что этот его немой окажется более умелым и бешенным? Окажется быстрее и раз и навсегда поставит точку в истории чужих затянувшихся переживаний? И Наазир перестанет их сравнивать, наконец? Был ли хоть кто-то, с кем Наазир не сравнивал? А толпа стала заметно плотнее. На улицу высыпали даже те, кому было не до состязаний. На улице теперь больше и совсем сопляков, что пихаются, не разбирая, и капюшонов, что запросто могли работать на Кёрна, да прячутся теперь в стенах Ордена, оставшись без работы. Как Наазир и его немой. Как немой… Единственный из всех с ножом и… Жалящим палашом в левой руке. Лука явно оценил его выбор и позволяет ему начать. Вести. Выгадывает теперь момент. Кружит, примеряясь к вёрткому лёгкому мальчишке. А тот быстрый. Довольно невысокий, но это ему ни в плюс, ни в минус. Лука не тяжёлый, и долговязым его не назовёшь. Мне с ним всегда не хватает скорости. И расчёта тоже. Я боюсь ранить слишком всерьёз, он меня дырявит, не стесняясь, и сейчас этот несчастный растрёпанный немой не станет церемониться тоже. Любопытно должно быть в итоге. Глянуть, насколько он хорош. — Выходит, ты помогал им обоим. Не знаю, зачем говорю вслух, но говорю. Наазир, наблюдающий за пробными, шутливыми даже попытками поцарапать друг друга, кивает. — Надеялся, что согну его под себя. — Откровение неожиданнее тем, что сказано вслух. Не словами. То, что он надеялся на обожающий взгляд и благодарность, не удивляет меня. Как раз наоборот. Это причина. Та самая, почему ни черта не получилось. — В итоге, он согнул меня. — Со вторым вышло? Любопытствую, и этот второй широко замахивается, да так удачно, что чертит по чужой щеке. Полосует её, оставляя отметину, и тут же пытается ударить снова уже мечом и повторить успех. Но нарывается на блок, только стучит сталью по дереву, тут же отступает, крутится, спасая бок, и пробует порезать снова. Блок! Росчерк по серой рубашке! Прореха на рукаве Луки, и снова выступившая кровь! И крики, крики, крики! Столько голосов, слившихся в один! И все они подбадривают своего! Все они желают ему победы, все они страстно жаждут, чтобы он как можно скорее завалил этого незванного, неизвестного им пришлого и утащил его труп за стены! Скормил его бродящей по округе нежити! Наказал! Как можно скорее! Больнее… И немой слушается их. Немой наступает смелее. Немой совсем не глядит на Наазира, ни разу не оборачивается на нас, только на Луку и смотрит, а тот и не атакует совсем, лишь защищается и блокирует. Тот позволяет себя резать. То тут, то там сечку поставить даёт нарочно и нет, оставляя открытыми то плечи, то бедро. Тут уже и я бы насторожился, но… Немой хочет убить его. Так хочет убить его! За то, что тот оказался старым знакомцем Наазира, за то, что напомнил о грязно выполненной работе и украденной княжне, за убитую шпану… Ради всеобщего одобрения хочет. Так сильно, что ошибается, замахиваясь мечом и не успевая вовремя выйти из замысловатого пируэта. Его закручивает на песке и подставляет открытой спиной. На две секунды всего, на несчастные мгновения, но… Наазир моргает как раз тогда. Нарочно или совпало, но он закрывает глаза именно в момент удара. Я пропустил тоже. Я смотрел на другого. Хотел понять, так уж ли ему и неважно. Лука выбирает кинжал. Под чужую ключицу его вгоняет по рукоять и так же быстро, в одно движение, выдёргивает обратно. Будто затычку из полной бочки, не размениваясь на многочисленные ходы и замысловатые удары. Кровь хлещет, будто красное вино. Но мальчишка даже повернуться успевает и поднять меч. Не так ловко уже, пошатываясь, выпустив из дрогнувших пальцев кинжал, шагнув вперёд и рухнув на колени. Опустив руку с тяжёлым оружием, но его так и не бросив. Лука, будто дразня, по кругу обходит и, остановившись напротив, с интересом стягивает платок с лица. Приподнимает бровь и, видно, ничего занятного не увидев, поднимает взгляд. Не на меня, разумеется. На Наазира смотрит. И разумеется, не может отказать себе в удовольствии, просто не может не улыбнуться. Не злопамятный. И кровью истечь мальчишке не позволяет. Не позволяет просто уснуть на песке. Отирает кинжал о бедро и возвращает в ножны. Неторопливо мимо прохаживается и, дождавшись пока немой попробует поднять потяжелевшую голову, повернуться попробует, сворачивает ему челюсть набок ударом широкой у основания палки. С такой силой бьёт, что несколько зубов мелкими белыми вспышками вылетают за черту круга. Один и вовсе отлетает, отбившись о мой сапог. Отскочив, замирает рядом с мечом. Не злопамятный… Наазир под ноги себе смотрит. Глава ордена молча поднимается и, держась за руку своего личного и секретаря, и служанки, медленно уходит. И ни слова над внутренним двором. Тишина. Понимаю, что забрать его стоит до того, как кто-нибудь отомрёт. До того, как они все оживут и решат, что толпой убить выйдет наверняка. Потому забираю так, выдернув меч из песка и шагнув вперёд, просто схватив за охотно отпустившую палку руку, и тяну за собой в тёмный крытый коридор, по пути едва вспомнив о попавшихся на глаза сумках. Волочь всё вместе жутко неудобно, Лука ни черта не помогает, скорее наоборот, виснет на мне, будто пьяный, и мешается куда больше поклажи и не зачехлённого меча. Лука едва дожидается, пока окажемся рядом с лестницей, и там, в темноте около ступеней, толкает меня в сторону и тащит под неё, в черноту и пыль не то старой кладовой, не то пустующей ниши. Оживает, отбирая сумки, и бьёт по пальцам, заставляя разжать их и оставить рукоять. За отвороты куртки хватается и, сжимая их, напирает сильнее, пока не придавит к стенке. И смеётся вдруг. Прямо в мой рот смеётся. — Перестань. Пытаюсь одёрнуть, но не слышит. Руками уже под мой ремень лезет и тянет за завязки на рубашке. На повязку давит, а когда пытаюсь оттолкнуть, возвращается обратно, кусает за губу и яростно, зло шепчет, больно надавив подбородком на свежий шов: — Или ты трахнешь меня сейчас, или я пойду и трахну беднягу Наазира. — Ремень расстегнул уже и почти добрался до члена, вот-вот сожмёт его шершавой от всей впитанной крови повязкой. И не уймётся никак. Всё сорвано, задыхаясь, рассуждает. — Как думаешь, он сразу мне даст или придётся его вырубить? Спрашивает заискивающе, вместе с тем играючи обещая, и я прогибаюсь, как чужие позвонки под ударом его сапога. Я сдаюсь слишком быстро. Разворачиваю его лицом к стене и вжимаю в неё всем своим весом. И, не отказывая себе в удовольствии, бью лбом о кладку. И вполовину не так сильно, как хотелось бы. Смеётся только, откидываясь назад. Смеётся и находит мои руки своими. Накрывает их и деловито укладывает, куда надо, помогая расстегнуть и свои штаны тоже. — Да! Вот так, быстрее, пожалуйста… Сейчас ему лишь бы быстрее. Пока запал ещё не угас. Пока он ещё там, наверху. В этом круге. Сейчас ему бы только быстрее раздвинуть ноги, и чтобы причинили боль немного иного рода. И мне он, разумеется, причинит тоже. Зубами вопьётся в подставленную ладонь. Ударит затылком по располосованному чёртом плечу и будет нетерпеливо ёрзать, понукая поскорее вставить. Грубо и грязно. Отыметь его здесь. Там, где могут услышать те, кто видел его жестокость. Это наверняка и подстегивает. С ума сводит. Выгибается, протаскиваясь по мне своим голым задом, кусает за пальцы, и я торопливо сплевываю на ладонь, пусть он и этого не заслуживает. Будет рад, если взять и без этого. На сухую, обещая одну только агонию. Совсем больной. И я, видно, тоже. Совсем. Растираю слюну по члену, игнорирую то, что мог бы и от этого кончить, от ощущения зубов, грызущих мои фаланги, и чужого физически горячего нетерпения и, толкнув его в стену, впечатав в неё, вставляю. Медленнее, чем стоило бы, и, возможно, быстрее, чем мне самому хотелось бы. Лука едва ногти на раненой руке не срывает, царапая камень, а я на секунду будто вижу сквозь кладку. Всё в красном. Шипит подо мной, дёргается, кусает так, что хочется сжать кулак и пару зубов выбить, и стонет вдруг. Низко и сладко. Так, будто лучше не будет. А я дышать могу только открытым ртом. Уперевшись лбом в затылок и перехватив его уже за горло. Дрочит отчего-то левой рукой, и я подстраиваюсь под его ритм. Пытаюсь подстроиться и не толкаться так же сильно, как он сжимает себя, чтобы не порвать. Пытаюсь, забыть о том, что он ляпнул, для того чтобы подстегнуть меня. И. НЕ. ПОКАЛЕЧИТЬ. Дрянь. Всегда знает, что нужно сделать для того, чтобы получить то, что хочет. Такая дрянь… Быстрее, быстрее, быстрее… И шипит, наконец, изогнувшись и двинув меня локтем под рёбра. Затихает, пачкая ладонь, а я заканчиваю только после него, двигаясь много медленнее и ослабив хватку на его горле. Держась уже за плечи и не подумывая об убийстве. Зажмурившись и выплеснувшись не внутри, а перехватив ладонью и после отерев её о стену. Как раз неподалёку от его головы. Лука хрипло смеётся на это и, выдохнув, тянется за штанами. — А я думал, ты не поведёшься на столь дешёвые провокации. Замечает, закусывая губу, и глядит так хитро, что хочется стукнуть. Не сильно, чтобы оставшиеся мозги не повредились. — Я думал, ты хотел перепихнуться, а не проверить меня. Отвечаю ему в тон и отступаю назад, приводя себя в порядок. Смеётся. Вешается на меня, не давая застегнуть ремень, и пытается найти рот своим. Всем своим видом показывает, что теперь покладистый и желает именно целоваться. В пыли и темноте. Игнорирую, сколько могу. Поддаюсь раз или два, и то, чтобы отстал, и придерживаю больше для вида, чтобы не навернулся, раскроив башку. Отцепляю от себя, чтобы поднять сумки, и его вручаю сразу же. Куртку и прочее, что по мелочи было из неважного, он в захудалой комнате бросил, что нам отвели на ночлег. Опрометчиво, наверное, могли уже и увести. Но Луке будто до этого дела нет. Важное он держит при себе. Рюкзак вешаю на плечо, поднимаю меч и едва выбираюсь в коридор, как тянется следом, за руку хватает, разворачивает, не отпуская запястья, и обнимает за шею, умудряясь пальцами надавить на затылок. Наклоняет к себе и целует уже медленнее, без зубов и с языком. Не то извиняясь за всё своё безумие, не то просто потому, что теперь ему вот так захотелось. Поиграть в мягкость и уступчивость. Даже носом о мой трётся, прикусывает всё-таки один раз, касается оцарапанной щекой моей и вдруг поднимает голову, глядя куда-то назад, за моё плечо. — Ну что? Спрашивает так, не сдвигаясь с места, а я, сжимая чужой локоть, меланхолично прикидываю, давно ли мы не одни. Как много несчастный, ни к кому не привязанный наёмник успел услышать? И не нарочно ли он торопился следом, чтобы услышать? — Его благородство желает… Побеседовать. — Оборачиваюсь на голос, и Наазир ни на секунду не меняется в лице. Оно такое же застывшее, как было в коридоре у кабинета полдня назад. Такое же, как у башни и внутри нее. Равнодушное. Только пульс его и выдаёт. Сердце не выдрессируешь. Сколько его ни бей, не обманет. — Сейчас. — А если я не желаю? Лука всё цепляется за меня, руку под локтем пропускает и по спине гладит. Укладывается щекой на плечо и всем своим видом подтверждает. Свои же капризные слова. — Он предвидел такой ответ и велел добавить, что настаивает. Наазир кажется не впечатленным и даже скучающим. Терпеливым. И не терявшим. Совершенно ничего в своей жизни за последний час. Лука явно оценивает это, хмыкает и, явно догадываясь, что именно ему предложат, отлепляется от меня. Огибает бывшего приятеля как досадное препятствие, останавливается, начинает спиной пятиться и, оглядев его с ног до головы, к ступенькам поворачивается. Обращается ко мне уже с середины тёмной лестницы: — Просто признай, что тоже этого хотел. Знаешь же, что я бы никогда его не трахнул. И сваливает, быстро перебирая ногами. Оставив нас вдвоём в выразительной тишине. *** Оказались застигнуты дождём около главных городских ворот, почти так же, как и княжна, только-только успевшая выбраться из ванны и промокнуть свои длинные волосы. Мы вымокли оба, а Йен не ожидал, что перехватят со спины и, сжав поперёк пояса, задрав длинную вымокшую рубашку, повалят на кровать. Мою, справедливости ради, рубашку. Привычно для него светлую. Для него, что только и успел испуганно вскрикнуть, а после начал громко возмущенно ругаться. А поместье уже спит давно, свет только в его окнах на этом этаже был. В этих, да ещё в нескольких ниже со стороны гостевых комнат. В тех, где теперь живет прислуга, оставшаяся без крова после пожара в рабочем доме. И не положено так, и где же видано, да имел я всех этих занудных господ, которым всенепременно нужно, чтобы было кем-то разрешено и заранее принято. Пускай живут в доме и расчищают заброшенное крыло. Заново отстраивают рабочий дом. Пускай делают, что хотят, это же им здесь жить, а не нам. Нам плевать, мы лишь гости и уберёмся, как только придёт пора. Лука свою сумку около порога бросил и забавляется тем, что пытается пальцами пересчитать чужие выступающие рёбра. Йен протестующе брыкается, толкает его и пинается. Луке весело, Лука не думает, что вспышка магии могла дыру ему во лбу пробить, и теперь только и заботится о том, чтобы острая коленка не угодила между его ног. Обе узкие ладони своей одной перехватывает, за чужую голову заводит и второй держит эту самую дёргающуюся ногу. В сторону её отводит, а после и вовсе закидывает за себя. За пояс заводит. Опускается сверху, вдавливая в матрац и накинутое сверху смятое одеяло. Йен, разумеется, борется. Так серьёзно и зло, что спустя минуту этой борьбы уже двумя коленками его сжимает. И пыхтит, как рассерженная кикимора. Почти по-настоящему рассерженная. — А я думал, ты будешь больше рад меня видеть. Лука подначивает и наверняка губы дует. Обиженно кривится и тут же едва не сваливается, понадеявшись, видно, на то, что его «жертва» затихла. — Ещё не успел соскучиться! — Йен его снова пихает и пытается высвободить руки. Хотя бы одну, да выдернуть. Я, глядя на всё это, только качаю головой и молча расстёгиваю застёжку на ремне, удерживающем меч. И тут же впадаю в немилость тоже. — Ну что же ты стоишь?! Сними его с меня! И косится так осуждающе, что на секунду я даже сомневаюсь. — Ты правда этого хочешь? Переспрашиваю и тут же получаю суровый выдох и незамедлительный ответ. — Правда! — А затем ещё один. Будто бы из страха, что Лука может поверить и отпустить его. Сдаться так просто. — Не знаю. Пускай лежит. Только не распускает руки! Качаю головой и оставляю их. Ровно как и рюкзак с курткой. Прямо на полу бросаю и захожу в открытую, всё ещё напоенную паром ванную комнату. Надеюсь, что слуги, по обыкновению, заранее притащили холодной воды, и направляюсь к вёдрам, оставленным около дальней стены. И слушаю вполуха. Раздеваюсь и слушаю. — Но я очень хочу распускать руки, — один горячечно шепчет, наверняка прижавшись губами к чужому виску, и тут же хитро и пакостно добавляет, нисколько не смущённый полученным в бок пинком. — И не только руки. Второй… — А ну перестань! — Второй всё ещё отпирается, деланно строгий, но хватает его примерно на три неловких поцелуя. После слышатся звуки уже ловких. Не смазанных мотаниями вредной головы. Бормочет только всё равно в перерывах. И сам же подаётся вперёд. — …Я… Я сказал… Я… Анджей! Анджей, спаси меня! Требовательно зовёт, но не слушаю, предпочитая разобраться с повязками и наскоро окатить себя водой. Помыться с мылом, а не из бочки, как придётся, и только после вернуться в комнату, пренебрегая полотенцем и брошенным тряпьём. Швы сделали своё дело, и раны стянулись. Закрылись ещё прошлой ночью, и нитки теперь можно вытянуть. Сделаю сразу же, как дойдут руки. Или, может, не мои дойдут. Так до шкафа и дохожу, в раздумьях и игнорируя возню на кровати. Очень сопливую, то ругающуюся, то глупо хихикающую возню. Лука отлипает первый. И то, непонятно, насытившись осознанием своей важности или потому что заметил, что я собираюсь натянуть первые попавшиеся штаны на задницу. И реагирует на это весьма обычно. Поднимается на ноги, дурачась, хватает уже меня, набрасываясь со спины. За запястья сжимает и мешает одеться, толкая носами сапог по голым пяткам. Горбится, прижимаясь щекой к лопатке, и тут же, будто зная, что я сейчас его сброшу, сообщает перекатившейся ближе к краю княжне: — Я принёс подарок. Отталкиваю его, разрывая этот глупый замок, и Лука покорно отходит. Сумка ему срочно стала нужна. Не моё спокойствие. — Подарок? — Йен хмурится, рассматривает стежки на моей груди и садится на одеяле. Отгребает назад упавшие на лицо волосы и оправляет задирающуюся рубашку. — Разве вы ходили за подарком? Становится серьёзнее, но и любопытство та ещё зараза: легко не спрячешься. Так носом и тянется через чужое плечо, когда Лука возвращается и усаживается на кровать уже боком. И, разумеется, сначала расшнуровывает свои высокие сапоги, а уже после лезет внутрь. Копается там, перекатывая беззастенчиво собранные с полок склянки, и ждёт, пока княжна и вовсе прижмётся к его спине. Навалится на плечи и обхватит их пальцами. Только тогда тряпичный свёрток, который я до этого не видел, и достаёт. — Смотри, что я для тебя украл. Хвастает и подкидывает тряпицу на руке. Внутри что-то негромко лязгает. Надо же. Выходит, не врёт: и вправду у кого-то спёр. — Когда ты успел? Спрашиваю, только чтобы потешить, и, обогнув кровать, вытягиваюсь по её свободную сторону. — В те полчаса, что ты не буравил меня взглядом в спину, любимый, — насмешливо тянет, поигрывая бровями, и разворачивает тёмную тряпицу. Завёрнутые в неё ножи оказываются короткими и хрупкими на вид. Один даже со сколотым лезвием. — Против мечника, конечно, не выступишь, но для тренировок сойдёт. Йен не моргает сначала. Обдумывает. А после отчего-то на меня, а не на него смотрит: — Для тренировок? Переспрашивает, и я неопределенно веду плечами в ответ. Только отвлёкся от этой темы, а Лука, как тот чёрт, сквозь что угодно пролезет, если надо будет, стоит только упустить момент. — Ага. Мы тут пересмотрели кое-какие взгляды. Его взгляды. — И выразительно так глядит на меня, повернувшись боком. А мне бы и по башке ему дать и напомнить, при каких таких обстоятельствах мы их «пересмотрели». Но молчу. Молчу и, не обещая ничего хорошего, смотрю в ответ. Но кому бы было до этого дело. У Йена уже от воодушевления сердце под подбородком бьётся, а Лука, покусывая губы, понижает голос. Решает, что раз уж мы подрались раз, то следующую партию можно и с княжной проиграть. — И могли бы, ну… Я, ты… Много шишек и синяков. Хочешь, конфетка? Понижает голос. Запрокидывает голову назад, так, чтобы было удобнее обхватывать его за шею, и с улыбкой протягивает сразу оба ножа замешкавшейся княжне. И спорить готов: у той мелко дрожат руки. — Я хочу, — тянется за нехитрым подношением и, конечно же, сжимает его поперёк лезвий. Тут же неосторожно ранит пальцы. Как минимум, один указательный. — Ай! Запоздало ойкает и не знает, бросить ему эти железки или держать дальше. Растерянно моргает, и Лука, тот же самый Лука, который переломал мальчику шею за много меньшее, осторожно забирает их обратно. — Ничего. Часто будешь резаться, — воркует с княжной, берёт раненную ладонь в свою и, подвинувшись к подушкам, падает на них прямо так, как был, в рубашке и дорожных штанах. — Привыкай. И Йена за собой тянет. Сцеловывает выступившие алые капли на фаланге, и княжна медленно расплывается, вытягиваясь не между нами даже, а на нём. Прижимается подбородком к груди и, вытянувшись, прогнувшись в пояснице, уже собирается не только раненной ладонью подставляться, как замирает. На середине движения, уже перед чужими приоткрытыми губами. — А ты мне что принёс? Поворачивается ко мне и глядит с таким подозрительным прищуром, что даже переспрашиваю: — Я? Закладываю руку за голову и второй касаюсь стежков на плече. Те, что ниже, совсем не беспокоят. Эти же всё зудят и зудят. Совсем как у княжны, которая снова крутится и вместо того, чтобы улечься наконец, садится, подогнув под себя ноги, и готовится обиженно скрестить руки поперёк груди. — Да, ты, — откидывает назад всё ещё мокрые топорщащиеся волосы и действительно, действительно обнимает себя рукой. И поджимает покрасневшие губы. — Стащил для меня что-нибудь? Из-под опущенных ресниц глядит, такой весь требовательно-надменный. Даже любопытно, что будет, если скажу, что «нет»? Откатится к Луке? Демонстративно останется с ним до конца ночи? И тот замирает тоже. Тот думает, к магии не обращайся, о том же. Что ему, как более хитрому, перепадёт больше. Тянусь опять, неторопливо разминаю шею, проглаживая мышцы ладонью, и, глядя в потолок, сдаюсь. Уже после того, как молчание неприлично затянулось. По светским меркам, разумеется. — Клыки скального чёрта. Пара верхних и четыре нижних. — Лука закатывает глаза и молча кривится, передразнивая меня. И наверняка чертыхается про себя. Не додумался же! — Тайра порой месяцами не может достать эту дрянь для некоторых своеобразных зелий. Неплохо поторгуешься, если выгадаешь момент. Йен так и замирает с осуждающей гримасой на милой мордочке. Обдумывает услышанное, а после резко перескакивает с колен Луки на мои. Вытягивается сверху и прижимается губами к щеке. Пожалуй, даже слишком резво. Приходится придержать, для того чтобы и вовсе с кровати не свалился. Двумя руками и поперёк пояса, гладя одновременно и по потянувшемуся вверх, прямо под мою руку, бедру и по лопаткам. Совсем не продажный. И не посмеивается, закусывая и без того раскрасневшийся рот. — А ну вернись обратно! Лука на бок перекатывается и, подперев голову ладонью, собирается возмущаться. И судя по тому, как у него подбородок дёргается, едва держит лицо. — Зубы лучше ножей! Йен торгуется, тоже словно всерьёз, и вытягивается на мне во весь свой рост. — У меня есть склянки с порошками! — Лука охотно подыгрывает ему и часто кивает для убедительности. Луке даже забавы ради хочется выиграть. — Много склянок! Княжна заинтересовывается на миг. Поднимает голову и, щекоча меня волосами, с сомнением переспрашивает: — Какие склянки? — Подозреваю, что никакие, — вмешиваюсь в этот увлекательный спор, и Лука заваливается вперёд вместо ответа. В плечо меня бьёт своим лбом, и странно, что не кусает. Так кривляется порой, что удивительно, как вообще столько прожил. Неразумных детей в лесах и на тракте обычно съедают первыми. — Только зря тащил этот мусор. Пихает ещё раз, и Йен подставляет ладонь под его голову. Словно у него действительно получилось бы удариться. Устраивается удобнее, ёрзает по мне, задирая и без того недлинную свободную рубашку, и когда я уже думаю о том, что, наверное, он скорее умирает со скуки, чем устал, серьёзно спрашивает: — Так вы забрали договор? Моя ладонь так и остается на его ноге. Не поднявшись выше. — Забрали. Подтверждаю, как тот, у кого не сворачиваются внутренности от слишком опасных мыслей, и княжна кивает. — И теперь?.. Лука тянется ближе, опирается подбородком на моё плечо и молчит. Покорно слушает, хлопая ресницами. — Теперь нужно вернуться обратно к Тайре, чтобы она состряпала поисковое заклинание. Йен покусывает щёку, пережидает сильный, далеко не первый за вечер разряд грома и предлагает, приподнявшись на руках: — Или я могу попробовать. Обдумываю это и, скосив глаза на заметавшееся свечное пламя, осторожно уточняю: — А если испортишь свиток? — А если она его испортит? — не сдаётся, и я могу только пока пожать плечами. Не разрешить, но обдумать. По крайней мере, до того момента, пока не узнаю, что именно нужно для заклинания. — Что, она не может, а я могу? А шахты? Обещал же им, помнишь? Мы не уйдём, пока ты не выполнишь то, что обещал. Нужно держать своё слово. Указательным пальцем мне по носу стучит и такой серьёзный в этот момент, что хочется целовать. Не чтобы заткнулся, а потому что пугающе взрослый. Не такой, каким обычно укладывается в постель. — Я сдержу. Обещаю вполголоса и получаю одобрительный кивок. — Хорошо. — Хорошо. Повторяю за ним и зачем-то перехватываю бесцельно постукивающие по моей ключице пальцы. Сжимаю их в своих, и княжна медленно переводит взгляд на стену. После снова на меня. Придвигается ближе и… — Раз уж всем здесь уже хорошо… Эй! — Йен накрывает его рот ладонью, мешая окончательно испортить момент, и тянется целоваться. Но смеется больше, чем толкается языком. Смеется и, ойкая, в итоге отдёргивает прикушенные пальцы. Снова падает мне на грудь, только щекой теперь, и глядит на Луку со странной смесью нежности и веселья. Задумчиво по вороту его рубашки пальцами водит, пока слушает. — Вообще-то они умоляли меня остаться! А я выбрал тебя! Тащился сквозь дождь по всей этой мерзкой грязи и ради чего?! Чтобы ты меня бросил? — Так уж и умоляли? Переспрашивает почти с беспокойством, опередив моё насмешливое «так уж и бросил». Цокаю языком и, скатив княжну в центр кровати, встаю снова. Если до спокойствия далеко, то можно пока разобраться со швами. Вытянуть нитки из тех, что зудят сильнее всего. Рассматриваю своё отражение в зеркале и возвращаюсь к кровати за одним из коротких брошенных ножей. Не за тем, у которого сколото лезвие. — Предложили остаться. И заплатить за это. Весьма неплохо заплатить. Лука стал серьёзнее, но толком и не говорит ничего. Ляпнул, а теперь, видно, жалеет. Жалеет, что прихвастнул, а теперь не знает, как отвязаться. Нудную, почти час продлившуюся «беседу» точно пересказывать не захочет. Конечно, он отказался. Что они могли ему предложить? Денег? Контракты? Новый плащ? Последний он и без разрешений умыкнул, да только станет ли носить? Захочет ли теперь? — И что ты должен был делать? Поддеваю первый тонкий узелок и срезаю его. Вытягиваю плотную нитку. Чудится, что остальные сразу заныли сильнее. Зачесались все разом. — Да ничего особенного. — Вот и уклонился. Слышу, как скрипит матрац, когда он тянется вперёд, чтобы поймать Йена за подбородок. — Шлёпать неучей вроде тебя. — И почему отказался? Улыбаюсь, скривив рот вправо, и молча срезаю ещё один стежок. Под ним лишь белая полоса осталась. Никаких безобразных рубцов. Вот так и пойми его. То сам режет, то раны, причиненные другими, зачем-то шьёт. — Мне это скучно. И потом, если я там останусь, то как же он будет шлёпать меня? Пересекаемся взглядами через зеркальную гладь, и я молча смотрю на потолок. После избавляюсь от ещё одной нити. И ещё… — И когда мы начнём? Йен вертится, ему на обоих смотреть хочется, но в итоге остаётся на боку и руками цепляется за чужую пыльную рубашку. Будто только сейчас её и заметил. Принимается стягивать через голову. — Завтра? — Лука послушный, поднимает руки. Позволяет коснуться всех нанесенных немым порезов и проверить их. Отследить, провести пальцами и, возможно немного позже, если Йен поймает момент, разрешит даже намазать. — Но если ты хочешь выйти под дождь прямо сейчас, княжна… Слышу, как Йен фыркает. И бормочет что-то о том, что нет, сейчас он не хочет. Сейчас ему некогда. Нужно отмыть одну наглую, завалившуюся на белые простыни в грязном свинью. Ещё что-то лепечет, но Луке уже наплевать. Он снова подминает княжну под себя и на этот раз не руки держит, а опирается ими в пуховое, легко мнущееся одеяло. Так и смотрю на них через зеркало. Срезаю ещё стежок.