Часть 7. Глава 4
23 марта 2024 г., 20:04
Мне никогда не нравился отцовский кабинет.
Не тянуло залезть в закрытые шкафы и поискать что-нибудь занятное на полках или полистать страницы замудрённых книжиц.
Те были все деловые.
С долговыми расписками и характеристиками.
С чертежами и набросками механизмов.
Никаких картинок, сплошь подписи с длинными или вовсе без них росчерками и оттисками перстней. Вот их я рассматривал, если случалось так, что Штефан желал пригласить меня в кабинет, для того чтобы отчитать. Не слушал его, даже будучи совсем сопляком, и скользил глазами по столешнице, выискивая, чем же можно себя занять.
За что можно зацепиться, дабы успешнее игнорировать его нотации. И голос будто становился дальше, размывался и отходил на второй план.
Это было до того, как он вдруг перестал меня замечать.
«Вдруг» для тогдашнего меня, который не понимал, отчего вдруг впал в немилость и без того не увлеченного родительством отца.
Потом я подрос.
Смог сложить два и два.
Спрашивал у матери, но она только стыдливо прятала глаза и лепетала, что это всё её вина. Только её. Больше ничего не лепетала и просила не сердить «отца», но сама никогда не защищала.
Меня.
Да он и не бил, только не замечал, а после, раскрутив нашёптанную обиду внутри, начал и презирать меня. Тонко, по его мнению, издеваться. Предлагая то объявить на всю округу, что обращаться ко мне стоит не иначе как «выблядок», то самому перед всеми сознаться.
Так, будто это всегда был именно мой проступок. Подумать только, посмел от другого мужика завязаться.
Ужасающе несправедливо, и так иронично выходит.
Жить много лет и не ведать, что уже кому-то отдан.
Просто так, за чужие обиды.
И россыпь монет сверху.
Но золото — это так, золото — это, видимо, компенсации.
Унижений и горя, что ему принесли мы с моей непутевой матерью самим своим существованием.
Да, иронично… И давно перестало трогать. Да и вряд ли когда-нибудь по-настоящему волновало.
Сначала слишком мал был.
После достаточно туп.
А затем и выставили, и вот за это уже я был обижен, да и то не сказать, чтобы долго.
От силы год.
И теперь снова тут.
В этом, будто в коричневом и бордовом утопленном, кабинете.
И кажется, что какая-то незримая линия замкнулась.
Мне, как и прежде, не интересны его книги. Меня заботят оттиски внизу подшитых стопка к стопке старых пожелтевших страниц, среди которых может быть есть оставшиеся и от деда.
Штефан, должно быть, хранит их все. Но где именно хранит?..
Спросил бы у него, да вряд ли изволит подсказать. Делает вид, что спит, стоит мне только показаться на пороге его комнаты, и упорно не желает поднимать веки, пока не уйду.
Телом перекореженный весь, а мозгами ещё соображает.
Кацпар нехотя доложил, что господин даже произносит несколько коротких слов. Не каждый день. Сугубо по подходящему настроению.
И беседуя только с самим Кацпаром.
Приставленные к нему служанки не удостаивается такой чести и его внимания.
И выбросить бы к чертям в сарай, так через три дня и сдохнет, а мне бы подержать его ещё здесь.
Мне отчего-то кажется, что знает о разрезе куда больше, чем рассказал, а живого, пускай и калеченного, трясти проще, чем мёртвого.
Живому, как бы странно теперь ни звучало, возможно ещё есть, чего бояться. Иначе откусил бы уже себе язык — и дело с концом, да с его смелостью куда там.
Нет, Штефан хочет жить. Так отчаянно хочет, что, даже будучи в таком виде, цепляется за остатки своей жалкой и прежде жизни.
Осматриваюсь.
Пару раз даже проворачиваюсь вокруг своей оси и возвращаюсь глазами к пристенному шкафу.
Полки, полки, полки…
Верхние заставлены белыми, только-только исписанными и прошитыми вместе страницами, разве что в начале верхней стоит несколько толстых книг, а вот нижние… Нижние можно посмотреть.
Начать с них или всё же удостовериться, что Штефан не припрятал ничего важного среди верхов?
Перебрать верхнюю или, напротив, сначала нижнюю?
Решаю не тянуть время и изучаю среднюю. И, разложив все подшивки и даже свитки на столе, понимаю, что понятия не имею, что именно следует искать.
Заключённые договоры?
Прошения рабочих об укреплении стен штольни?
Возможно, даже какие-то имущественные споры?
Решаю выбрать всё, что касалось шахты, и когда снова суюсь на полку, нахожу невзрачную выцветшую страницу почти без сохранившегося текста.
Сначала хочу скомкать и бросить там же, но отчего-то замедляюсь и пытаюсь вчитаться.
Сложить в слова разбитые пробелами буквы, и сразу бросаю эту затею, понимая, что ничего не разберу, но сам листок всё-таки забираю.
Пускай пока лежит на столе. Вдруг окажется частью чего-то важного?
Или не окажется. Попробуй угадай.
Именно на это я и планирую потратить вечер.
Собираюсь гадать.
В какую сторону двигаться? Кого трясти? Остался ли кто осведомлённый в живых, или теперь только к мёртвым?
Одни вопросы.
И ни одного желающего дать хоть какие-нибудь ответы. Намекнуть, в какой из стопок искать?..
Потираю непривычно ровную после свидания с Синеглазкой переносицу.
Обойдя весь кабинет ещё раз, останавливаюсь около подоконника и дёргаю на себя тяжёлую оконную раму. Та поддается нехотя и с натуженным недовольным скрипом. Как если бы её не беспокоили много лет, а тут у меня зачесались руки.
Да и шея тоже.
Становится по-летнему душно, и с этим ничего не поделать.
Нет магии или зелья, способного остановить ход времён года. Но это определенно к лучшему. Иначе сидеть мне в вечной жаре или спать годами, только потому, что кому-то морозы к шкуре ближе.
Оставляю створку распахнутой настежь и неплотно задёргиваю шторы. Для того, чтобы порывами ветра раздувало их, а не опрокидывало бумаги со стола.
Я был бы рад, если бы их что-нибудь скинуло или растерзало, но минуты идут, и как бы я ни надеялся, понимаю, что ни одной твари, для того чтобы спасти меня, не явится.
Опустившись в отцовское кресло, я впервые оказываюсь по его сторону стола.
Надо признать, отсюда кабинет не кажется привлекательнее. Всё такое же.
Пара гобеленов, те же полки пустующие, предназначенные посетителям стулья и мелкий, не годный даже на то, чтобы развалиться, диван.
Всё здесь не для меня.
И даже само это кресло… Широкое на вид, а будто маленькое. Как если бы я попытался втиснуться в свою старую одежду.
Может, и налезло бы что-то, а по ощущениям невыносимо тесно.
Проверяю ящики стола, и в них не нахожу ничего занимательного, один мелкий мусор вроде запаса писчих металлических перьев и ножа для почтовых конвертов.
Конечно, тяжёлая печать для сургучных оттисков и куча записок.
Наверное, Штефан оставлял их для самого себя. Иначе бы раздавал, а не складывал. Перебираю несколько и теряю интерес.
Ничего не значащий хлам.
Начинаю перекладывать листы и почти сразу же отвлекаюсь, вспомнив о той самой шкатулке, которую просил забрать исчезающий призрак.
Отдал её содержимое Луке, а саму так и бросил вместе с опустевшими склянками. Кажется, в гостевой комнате. Надо бы разыскать и рассмотреть получше, но разве я не смотрел?
Ни потайного дна. Ни записки. Только ожерелье и то самое изображение.
Почти что моего лица. Такого, каким оно было до всех ударов и порезов. Ирония ли это, или только чужая глупость?
Смаргиваю, потираю глаза и, прежде чем продолжить, закатываю рукава. Отчего-то мешают.
Всевозможные договоры, долговые расписки, прошения о повышении жалований… И все относительно свежие. Самым старым около десяти лет.
И ничего в них нет.
Ничего, за что можно было бы уцепиться.
Пытаюсь собраться с мыслями и разобраться хотя бы в том, среди кого стоит искать виноватых, и, без сомнений, тряс бы Штефана, но та пощечина под землей была слишком уж недвусмысленна. Но какие обиды на деда, если он и умер за много лет до обвала?
Какие обиды… Спросить бы у него самого.
Перекладываю ещё несколько страниц и, так ничего в них и не обнаружив, притягиваю к себе ту, выцветшую.
Понятнее, разумеется, не стало. Никаких новых букв не проступило. Полностью ни одной строки не прочитать.
Угадываю очертания подписи, жирное пятно вместо сургучного оттиска внизу и буквы «п», «р», «н», «е» сверху.
Прошение, да, это я могу разгадать.
Но кому и от кого? По важному вопросу или так, потрепаться?
Ерунда одна.
Ничего полезного.
Спуститься, что ли, ещё раз? Бродить в темноте мне нравится куда больше, чем сидеть за этим столом и проверять содержимое ящиков и доходных книг.
И хоть и досталось оно теперь мне, а всё равно осталось чужим. Перекладываю ещё стопку. Разумеется, и там ничего.
Думаю уже подвигать мебель, поискать очевидные и нет тайники, как со стороны лестницы раздаются лёгкие скользящие шаги, и я малодушно рад им.
Рад тому, что будет причина отвлечься от мной же устроенного бумажного бардака. Всего час или два назад запер себя здесь, а уже устал.
От собственной бесполезности.
Не моё это, бумажки перебирать и подписывать. Точно не моё.
Стук совсем негромкий, как если бы стучали ногтями, а не костяшками, и почти сразу же, не дожидаясь приглашения, опускается дверная ручка.
До щелчка и тут же вверх.
Откладываю подписанное Штефаном пару лет назад прошение об увеличении рабочего жалования и сцепляю в замок опустевшие пальцы.
Наблюдаю.
И первое что притягивает мое внимание, когда княжна заглядывает внутрь, низко наклонив голову, это алый, стекающий с его узких плеч халат.
Даже длиннее, чем в пол. Тащится следом путающимся в ногах шлейфом.
И такой яркий, что приковывает взгляд, отвлекая его и от чужого лица, и от чёрных распущенных волос.
А еще запах.
Какая-то бешеная смесь. Будто крови, спермы и духов.
— Господин позволит?
Заглядывает в кабинет, показавшись лишь одним рукавом и левым, хитро прищуренным глазом, и я киваю, предпочитая пока обходиться без слов, и Йен просачивается в кабинет уже полностью, прикрывая за собой так и не распахнутую даже на половину дверь.
Будто опасается впустить что-то лишнее.
Снова щелчок ручки.
С белыми, подобными тем, что умерли в расставленных по всему дому вазах, запутанными в сложенных петлями прядках, розами.
Помятыми и трёпанными, как он сам.
Так вот откуда запахи.
Сегодня это всё было не для меня, как в тот уже очень далёкий первый раз.
— Надо же, — улыбается, прикусывая уголок рта, словно запрещая ему тянуться дальше, и семенит ближе, не дожидаясь, пока сам проведу его внутрь или предложу усесться на диван или свои колени. — И как ты умудрился выбраться из спальни?
Поднимаюсь навстречу, и он будто оценивает меня.
Оглядывает с ног до головы и заключает что-то уже в своей.
Охотно подставляется под мою потянувшуюся к его прохладной щеке ладонь, прижимается к ней и хватается за запястье двумя своими ладошками. Тоже будто нарочно.
Показывая мне, насколько хрупкий по сравнению со мной.
Сжимает мою руку и кокетливо глядит снизу из-под опущенных, подчернённых ещё и краской ресниц. Губы у него красные, вся шея и даже грудь в россыпи синеватых пятен, а голос как у восставшего, нажравшегося по пути наверх земли мертвеца.
— Тебе нравится?
Сипит, и я, присмотревшись, вижу и отпечатки пальцев на его коже.
Не синие, едва обозначенные красными линиями и уже выцветающие. Будто сжимали медленно.
Слишком бережно для того, чтобы по-настоящему навредить.
Не для того, чтобы причинить боль. Сжимали, потому что так нравится.
Но не мне.
Меня его проступающие синяки совершенно не вдохновляют.
Вызывают одно раздражение.
И желание придушить уже того, кто не смог удержать свои дурные наклонности. Но что толку наказывать тем, что он любит? Как горючим маслом заливать костёр.
— Возможно, что-то напоминает, — увиливаю от прямого ответа и понимаю, что совсем не желаю, чтобы он снимал этот свой порядком измятый халат. Кажется, мне несчастным, а не соблазнительным, несмотря на покусанные губы и рассредоточенный пьяный взгляд.
Лекарство, которым он пытался лечить свои раны, не помогло. И даже несмотря на это, всё равно странно, что он пришёл, а не продолжил пытаться. Почему не остался? — Так как Лука тебя отпустил?
Качает головой и делает вид, что не замечает как рукав соскользнул с его правого плеча и опустился на локоть.
Свалился бы вовсе, не собери он обе его полы в комок на уровне груди.
Только пальцы разжать — и голый.
С запутавшимися в длинных волосах лепестками этих глупых роз.
Один я выбираю.
Потянувшись за вторым, снова оказываюсь схвачен.
Сжимает теперь мою руку иначе.
Крепче и злее. Так, словно я говорю не то. Реагирую не так.
— Может, потому что не жадный? — Предполагает не глядя и снова лопаткой дёргает. Будто пытается что-то сбросить с неё. Уж точно не небрежно рассыпавшиеся по спине прядки. — Или потому что спит.
— Спит?
Удивляюсь совсем неподдельно, и Йен поднимает взгляд.
Отчего-то сейчас в нём больше вызова, чем былой туманной поволоки. Будто заранее собирается защищаться, несмотря на то, что я не начал его обвинять.
— Утомился. — Подбородок выше. Прищур острее. С выделившимися скулами становится неуловимо похож на того, о ком говорит. — Так много трудился, что я сжалился и решил, что будет лучше найти тебя. Но ты не думай, он тоже выносливый. Держался не один час, пока не лишился сил.
Отклоняется, подавшись вперёд, и запрокидывает голову. Показывая мне и острый подбородок, и линию шеи. Часть обнажившейся груди и то, что он-то как раз совсем не устал.
Напротив, липнет ко мне так, словно весь день проскучал в одиночестве.
— А тебе, значит, не хватило?
Успеваю перехватить его руку в сантиметре от своего ремня и легонько оттолкнуть её.
Княжна кривит губы. Ему такое совсем не нравится.
Он сейчас хочет получать сразу, а не упрашивать. Возможно, и разговаривать не хочет тоже.
Заставляет себя любезничать, для того чтобы добиться желаемого.
— Ты можешь просто расстегнуть штаны и вернуться в своё кресло, — предлагает, даже не пытаясь скрыть вызов в голосе, и подтверждает мои догадки. Я ему не нужен. Сейчас — только часть меня. — Для начала.
И пихается.
Хочет с места сдвинуть, усадить обратно, но… Не делаю ни шага.
— Йен.
Хватаю его за запястья, никак не реагируя на распахнувшийся халат, и он выдирается, отпрянув обратно.
И ударяется бедром о боковину придвинутого к столу стула.
Охает, сгибается, тихонько ругнувшись, и ожидаемо использует это.
Выступившие от неожиданной боли слёзы.
Глаза сразу ярче. Почти магически блестят.
— Совсем меня не хочешь? — Неважно, что глядит осуждающе и дует свои накусанные губы. Неважно, что, выпрямившись, пытается стукнуть кулачком по моей груди. Голос у него страшный. От хрипоты низкий и будто бы самими словами и сломанный. — Совсем-совсем?
И тянется, привставая на носки и склонив голову набок.
Очень расчётливо тянется, несмотря на размазавшуюся под ресницами краску.
Пытается поцеловать меня, и ещё, и ещё, после того, как отдёргиваю лицо, подняв подбородок. Не смутился нисколько и коснулся своим ртом моего носа.
Дотянулся всё-таки.
И нежности в этом ни на монету не было.
Голое упрямство.
Но он умный. Он понимает, что так ничего не добьётся, и быстро на моих глаза перестраивается.
Становится застенчивее и мягче.
И, конечно, слёзы.
Слёзы так в глазах и стоят.
Крупные, сверкающие, как драгоценные камни.
Хочется мне того или нет, а когда пробует ещё, когда пробует поменяться со мной местами, повернуть меня, у него получается.
Потому что утыкается в меня лицом, хватается за ворот рубашки и так его сжимает, что вот-вот нитки затрещат.
Держится за меня, прильнув всем телом, крупно вздрагивает, как если бы собирался сорваться на полноценные рыдания, и обманывает меня.
Упирается бедром в край стола и усаживается на него.
Только тогда и глядит. Всё так же удерживая.
Глядит, перепачканный краской, откровенно обдолбанный и даже немного пьяный.
Улыбается ещё, пытаясь изобразить робость, и тянется целоваться.
И я отодвигаюсь опять.
— Прошу, прекрати.
Застывает прямо напротив. Как тянулся. И прямо глаза в глаза.
И непонимающе хмурится, не зная, в чём же причина. Почему сейчас нельзя?
Всё сразу было не так.
Он вернулся таким и никак не станет «так». Никак не станет той нормальной, немного капризной и живой княжной, которой уходил.
Он не хочет засунуть нос в разложенные по столу бумаги. Не хочет расспрашивать меня.
Будто часть его не вернулась из этого похода. Осталась там, в доме, изнутри омытом кровью. И он даже не пытается её вернуть.
О нет, всё наоборот.
От той части себя, которая пострадала больше прочих, Йен пытается избавиться.
Отодрать её от себя и выбросить.
Чтобы окончательно и насовсем.
Только ничего у него не получается. Привычный способ не работает. Больше нет.
И он это понимает. И сердится на меня.
— Но почему?..
Как ребенок выспрашивает с огромными, так и блестящими глазами и белой кромкой сердито поджатых губ.
И нос красный.
Шмыгает им, не то нарочно давя из себя всхлипы, не то уже и не собираясь скрывать того, что вот-вот по-настоящему заплачет.
Меня это путает и пугает.
Пугает перспектива разводить коленки того, кто несчастен настолько, что надеется, что такая близость что-то исправит. Склеит его обратно, а не ещё больше разобьёт.
— Потому что тебе плохо, и ты хочешь исправить это с помощью моего члена.
Объясняю, не выбирая слов, и он будто деревенскую дурочку из себя корчить собирается.
Он всё губы на меня дует, и кажется, едва держится, чтобы не топнуть. Без сомнения, грозно выйдет, если не сдержится.
Проймёт так проймёт.
Если, конечно, он догадается, что для этого нужно спрыгнуть со стола.
И что ни в чём не виноват, и потому ему не нужно устраивать всё это, догадается тоже.
— Раньше неплохо получалось. — Становится деловитее, отпускает меня и отирает шмыгающий нос краем длинного рукава. — Почему не поможет сейчас?
И голову набок.
Изучает меня перед тем, как начать нападать. А ему хочется. Хочется, чтобы было по его или выпустить уже то, что скопилось внутри. Хотя бы на кого-нибудь всё это направить.
— Потому что никогда не помогало. — Фыркает, мотает головой, якобы для того, чтобы волосы, свесившиеся на бок, перекинуть за спину, и закатывает глаза. — Как бы ты себя ни убеждал.
Отклоняется обратно. Сминая бумаги, опирается ладонями о столешницу позади себя и пожимает плечами.
— Знать, что тебя любят — помогает.
Спорит со мной, а мне одеть его хочется. И все эти идиотские цветы из волос выбрать.
— Пытаться затрахать кого-то до полусмерти — это не про любовь.
Тонкие брови ползут вверх. Портят удивленными складками его высокий лоб.
— Почему нет?
Видимо, расслабленный, зацелованный, без сомнения красивый… И не чужой, нет, наоборот я очень хорошо всё это знаю.
Я будто сейчас вижу другого в нём.
Выражение лица, интонации… Отрицание, и этот красный.
Один в один.
Те же ужимки. Те же попытки доказать, что всё прекрасно. И не нужно тут ни в чём копаться.
Желание умыть столь сильно, что вызывает зуд в пальцах.
— Потому, что, если ты сейчас отправишься искать приключений дальше, я уверен, в таком виде ты быстро их найдешь, но тот, кто тебя трахнет, ни секунды не будет в тебя влюблен. — Слушает меня скучающе, едва ли не в одолжение, и мне хочется скрипнуть зубами. И объяснять уже не словами. — Секс — это только секс. И от чего бы ты ни прятался, оно вернется обратно.
Покусывает свою щёку изнутри.
Пробует уголок рта языком, будто проверяя, не поранен ли он, и упирается взглядом в мой живот.
Изучает пуговицу над брючным ремнём.
— Ты не прав. — Отклонившись ещё дальше. Вальяжно и немного в нос. Снова поднимая глаза. — Многие влюблялись в меня именно после секса. Пятнадцать минут с раздвинутыми ногами, и вот уже новый поклонник под рукой. Готовый одаривать подарками и целовать кончики моих пальцев.
И понятно, что говорит это нарочно.
Что хочет спровоцировать меня.
Только от понимания не проще, не начинает нравиться то, к чему он клонит.
— Ты поэтому спал с кем попало? Ради внимания?
Ответный укол Йен проглатывает, даже не моргая. Ему сейчас просто плевать. Он хочет меня достать. И кажется, уже сам не знает, в каком из смыслов.
— Не только. Иногда потому, что мне было скучно. Иногда из глупой мести. Иногда…
Замолкает, и вот это кажется мне важным. Это кажется мне чем-то, что он болтнул просто потому, что вырвалось. А не для меня.
— Договаривай, раз уже начал.
— Иногда потому, что от самого себя тошно. Вот как сейчас.
И глядит с вызовом.
Обвиняюще.
Всем своим видом говорит о том, что это я. Я во всем виноват. Что он явился за утешением, а я чёрствый совсем. Я отказываюсь ему его дать.
— Не думал попробовать справиться по-другому?
Вместо того чтобы молча раздвинуть его ноги, я заставляю его говорить. Я не пускаю его уйти, когда психует и пытается оттолкнуть меня. В очередной раз перехватываю за запястья и держу их.
Вскинутыми вверх.
— Я ни о чём тебя не прошу! Почти никогда! — Дёргается, толкается коленками и очевидно хочет врезать мне, махая пойманными руками. — А ты…
Отпускаю его, когда дёргается особо сильно, и, не рассчитав, Йен ойкает, осёкшись на полуслове, и падает назад. Сохраняя равновесие благодаря выставленным локтям.
Ударяется ими, а не головой.
— Да неважно. — И сдувается. Больше не пытается кричать. — Почему просто нельзя сделать так, как я прошу?
Звучит вдруг очень устало, и я, надеясь на то, что его злость выдохлась, протягиваю ему ладонь. Чтобы мог взяться на неё и сесть обратно.
— Потому что ты хочешь использовать меня. — Говорю только после того, как примет мою помощь и снова окажется рядом. Лицом, напротив. — И если Луке плевать, каким тебя трахать, то я не хочу вот так, когда тебе плохо.
Моргает.
Шмыгает носом, и когда я уже решаю, что всё, закончил, пренебрежительно хмыкает, поведя худым плечом:
— Надо же. Сколько чувства, — кривит рот, и кажется, что даже жалеет, что явился. Настолько сильно разочарован. — Видимо, раз он спит, а ты такой принципиальный, то мне просто следует поискать в другом месте. Ты же сам сказал: в таком виде…
Рука отпускает его левую и замахивается быстрее, чем я успеваю по-настоящему разозлиться.
Отвесил ему пощечину и ничего не почувствовал.
Больно, слабо и вскользь.
Но хватило на то, чтобы его голова дёрнулась. И осёкся, не успев договорить.
А теперь, судя по медленно вернувшемуся к моему взгляду, и поверить не может.
Что я его остановил. Не позволил и дальше нести чушь.
Но не подносит пальцы к щеке. Не касается покрасневшей кожи.
О нет, он выпрямляется снова и, коснувшись губы языком, с силой кусает себя за неё. Настолько, что я боюсь услышать скрип проткнутой кожи.
— Что же мне, продолжать умолять тебя? — шипит, насмешливо кривляясь, и мне хочется добавить ему ещё. По другой щеке. — Скажи, если хочешь так, я не то чтобы против.
Смотрю на него, и ничего, кроме тоски.
Даже всколыхнувшегося было запала уже нет.
Равно как и желания просить не дразнить меня. Не пытаться продавить на то, что ему нужно, такими примитивными угрозами.
А я же собирался, когда замахивался. Хотел его ещё и потрясти. Вместо этого устало прошу. Снова, во второй уже раз:
— Пожалуйста, остановись.
— Но я не могу! Я не хочу думать о том, что сделал! Я будто снова разбил, и…
Одёргивает сам себя и вдруг всхлипывает. Давится воздухом и замирает.
Испугавшийся самого себя.
— Что разбил? Расскажи мне, Йен.
Прошу, хватая его за плечи, теперь уже и легонько встряхивая, и будто пытаясь удержать.
Здесь.
Я прошу и взглядом, и сжимая пальцы покрепче. Прошу, позволяя ему превратиться в расплывшуюся, не в состоянии даже держать голову тряпичную куклу, и надеюсь.
Что допустит меня хоть до чего-то.
Пожалуется.
Не станет скрываться за халатом и попытками показать, что всё хорошо.
Что он не переживает. Не разломанный. Что он в самом деле такой.
И ощущает что-то ещё, кроме вины.
— В танцевальном классе. Лет шесть назад. — Машет рукавом халата и говорит это так, будто я сразу должен понимать. — Я толкнул постамент и разбил её. Любимую уродливую вазу Мериам. Она досталась ей от почившей матери, и… Я боялся её расстроить.
Уголки губ в стороны.
Взгляд пустой и будто матовый.
Молчит долго, и кажется, глядит куда-то сквозь меня. Изучает соседнюю комнату через стену.
Сжимаю его плечи сильнее, и он начинает говорить опять.
— Я начал рыдать прямо там, на глазах у учителя танцев. Он даже растерялся, а потом… — Кусает губы, прячет их, сжимая в обескровленную линию, и морщит лоб. — Конечно, он был старше. Наверное, как ты. Такой рослый, широкоплечий и красивый, наверное. Я уже и не помню, считал ли его тогда красивым. Он сказал, что ничего страшного. Что мы соврём, свалим вину на одну из снующих по замку кошек, и… Пожалел меня.
Переводит взгляд на моё лицо, и на его собственном нет ничего. Вообще никаких эмоций. Замрёт — так и кукла куклой. Даже не дышит. И не ждёт, что я вклинюсь. Переводит дыхание.
— Именно так, как ты думаешь. — Рассказывает всё так, без вопросов, и выдыхает. — Мы трахались ещё несколько месяцев, пока танцы не закончились. Он всегда улыбался мне, когда мы виделись. И шутил про кошек и вазу.
Последнее быстро. На одном выдохе. Слитной фразой.
Как если бы ему было нужно быстрее. Выговорить её и избавиться.
Только когда замолкает, понимаю, что он говорил шёпотом.
Ломким, шершавым, порой едва различимым, а у меня в голове отчего-то звенит. Высоко и пронзительно. Оглушающе.
Я не удивлен, скорее нет, но…
— Ты знаешь, — вскидывается, в очередной раз в упор на меня глядит, но совсем не так, как до этого. Ни вызова во взгляде, ни приглашения поиграть. И когда я сжимаю его коленку сейчас, переводит зрачки на мои пальцы чуть ли не со страхом. — Мне уже довольно давно не хотелось сломать пару чужих костей. Вот так сильно, как сейчас.
Выдыхает и снова мягкий весь. Не опирался бы на меня, так и свалился бы со стола.
— Нет, ты не понял, я был виноват. — Теперь вот кажется уставшим. И неловким тоже. Едва может совладать со своими руками, для того чтобы запахнуть, наконец, этот чёртов раздражающий халат. — И мне действительно стало легче. Наверное.
И горбится, чтобы казаться меньше. Пошатывается даже и осторожно, растеряв всю свою дурную смелость, упирается лбом в моё плечо.
Какой же глупый порой.
Сам верит в то, что говорит. Конечно, ваза. Всё началось из-за вазы. Как же противно внутри!
И хочется до зуда в требухе найти ублюдка, который всё это начал. Научил глупую маленькую княжну думать, что это хорошо, когда с тобой обходятся вот так.
Что тем, кто хочет тебя трахнуть, не всё равно, что за дрянь разъедает тебя изнутри.
Молчим оба.
Я от того, что не хочу произносить всё это вслух, Йен, видимо, опасается того, что болтнул лишнего.
Продолжает гнуться и дышать в мою рубашку. Прячется так.
Не после пощечины. Сейчас, когда выдал свой давний секрет.
— Тебе нужно одеться, — прохожусь ладонью по его макушке и пропускаю одну из тонких прядок между пальцев. — Раз уж не спишь, то побудешь полезным.
— Как побуду?..
Спрашивает, тепло дыша через ткань, и мне становится спокойнее.
— Прогуляешься со мной. Есть одно дело.
* * *
Много раньше, в ещё сытой юности, Голдвилль казался мне не преступным и безопасным. Казалось, если что и грозит на мощённых брусчаткой улицах, так это с перепоя запнуться и расквасить нос, да после выслушать пару нотаций от вынужденного дожидаться моего возвращения Кацпара.
Но снаружи дело всегда другое.
Снаружи всем было плевать на высоту кровати, на которой я спал, или мастерство, с которым я управлялся со столовыми вилками. О нет, снаружи можно было сгинуть, нарвавшись на тех же выползших из своей крепости поразвлечься мальчишек или обыкновенное дорожное ворьё.
А ещё мелкую нечисть и крупных, раздувшихся от дождей мертвяков.
И потому выбраться за стены ночью казалось настоящим приключением.
Требующим решительности, подготовки и, конечно, бесстрашия перед заточенными копьями ночных патрульных, которые могли и непочтительно ткнуть раз-другой острием, сразу не разобравшись.
Это если окажусь пойман до того, как, вернувшись в застенки, завалюсь в ближайший к ходам трактир или бордель. В зависимости от настроения.
О том, что моей жизни могла угрожать даже мелкая кикимора или болотная, невесть как наползшая к подземным ходам мерзость, я даже не думал. Какое там, господин желал развлечься с очередной безымянной служанкой, забравшись в дом её родителей, или с мнимыми друзьями, которых тянуло поближе к воде и лунной, нарисованной светом линии.
А что до опасности, так пускай чернь от такого дохнет.
Рыбаки и пахари, задержавшиеся на своих муторных мелких работах.
Благородных подобные неприятности должны обходить стороной.
Не касаться их, как и прочая мирская пошлость.
Мать всегда говорила, что таков порядок.
Что люди, на самом деле, не выбирают, в какой из семей им родиться, и обязаны оставаться там, где есть.
Если ты беден, то бедным и умри.
Богат — изо всех сил стремись преумножить своё богатство. Но когда очередные соседи нищали из-за опустевшего золотого разреза, она молчала.
Только слушала притащенные прислугой сплетни и поджимала губы.
Видно, думала о том, что уж они-то со Штефаном сделали всё, для того чтобы сохранить естественный ход вещей. Их мир не перевернётся с ног на голову.
А что до меня, то я и сам порой не беру размен в расчёт.
Что там одна жизнь против установленного, устраивающего всех порядка? Моя не стоила ничего.
Я сам тогда ничего не стоил.
Мать, может, и жалела в итоге, что выгнали до того, как женили, но в целом… В целом, вряд ли моя судьба кого-то заботила.
Разве что Июлию, которая надеялась, что всё сложится, как и пообещали. И неважно, что много лет назад.
Занятно, что и ей было неважно, что я мог жениться за эти годы или заиметь кучу детей. Она просто ждала. Верила во всю ту же нерушимость заведённого порядка и в то, что уж с ней-то ничего не приключится.
Потому что это только для с рождения бедных.
Высокородные исключительно удачливы, обеспечены и блистательно воспитаны.
А если глаза видят обратное, стоит протереть их и взглянуть ещё раз. И тогда желаемое сольётся с действительным.
Восхитительная тактика.
Всегда работает.
Даже когда всё кричит об обратном.
Это неважно.
Важно лишь то, что отражается в глазах смотрящих.
Так и городские жители верят, что каменные стены защитят их от бродящих по округе тварей, а если кто выберется из старых подземных ходов и походя закусит в паре дворов, так и от этого можно отвернуться.
Наверняка помыслы или кровь пострадавших были недостаточно чисты.
Любопытно, должно быть, жить в подобном мире.
Мёртвые уже ничего не оспорят, живые лишь уверятся в том, что из правильности своей и живы.
Как бы там ни было, тошно мне здесь.
И тесно.
Будто улицы давят, и небо не кажется таким же безграничным, каким бывает в полях или лесу.
Небо странное здесь.
Тёмное и пустое. Без далёких белесых мерцающих звезд.
Так совсем не годится. И мешает моему сегодняшнему делу.
Настолько важному, что я прихватил с собой рюкзак и недовольную тем, что не позволили вернуться в постель, едва оттёршую краску с лица краснощёкую княжну.
Полностью одетый, заплетающий свою косу на ходу, кажется, злится на меня.
Нет-нет да зыркнет искоса, думая, что не замечу, и поджимает губы.
Те у него то почти белые, немногим темнее свободной рубашки, которую он только наполовину и застегнул, то опухшие алые, когда расслабляет рот.
Держится к моему правому боку, нарочно не смотрит и морщит нос, когда приходится протиснуться в один из подземных, уводящих за стену ходов.
Щель настолько широкая, что мне даже не нужно разворачиваться боком, чтобы пройти, и я мельком и как-то совсем некстати думаю о том, что любая мало-мальски умелая ведьма могла бы справиться с таким. Что там ведьма, пара служивых с камнями и лопатами закрыли бы дыру за день, но отчего-то не делают этого.
Нарочно, что ли?
И уж не для того, чтобы отлучаться не просясь?
Те, кто правят городом, не ходят пешком и не обращают внимания на заботливо укрытые плющом завесы. Те, кто положением ниже, частенько пользуются ими сами.
Столько правил, и к чему они все? Сколько их нарушается средней руки богачом за один только день?
Сколько оставляют служанок на ночь в своих постелях и заключают торговые договоры в обход ратуши, чтобы не платить налог?
А законы что? Законы для всё тех же бедняков.
И кованые решётки в пустующей темнице тоже. И там зазря не тратят ни казённые деньги, ни время.
Всех не откупившихся — на эшафот. Всех отличившихся — на главную площадь, дабы удовлетворить потребность народа ещё и в зрелищах.
— И куда мы идём?
Йена хватает не то чтобы надолго. Выдержал с полчаса напряженного, одному ему и мешающего молчания и осторожно потянулся к краю моего рукава, едва мы спустились под город.
Неуютно ему в этой рыхлой, не по-летнему стылой темноте. А я и не подумал, что ради двадцати метров по прямой и столько же после поворота стоит взять с собой факел.
Вместо этого перехватываю его соскользнувшую с гладкого края куртки ладонь и сжимаю её в своей.
— Скоро увидишь.
Мычит что-то невразумительное и покорно держится чуть позади. Так, чтобы я мог вести, огибая все крупные, некогда бывшие частью стены камни.
И сколько бы ни вслушивался, ни пытался уловить хотя бы кого-нибудь рядом — ничего. Ни одного изуродованного превращением служивого или ночной твари.
Если и остались, то где-то внизу бродят.
Не наголодались ещё достаточно, для того чтобы сунуться вверх, или вовсе издохли все, скованные трусостью.
Я тоже когда-то так умирал.
— Далеко ещё?
Йен, кажется, недоволен, но его недовольство настолько напускное, что я даже готов улыбнуться. Так сильно хочет делать вид, что сердит, а самому уже плевать, в чем именно мы разошлись.
Слишком любопытный. Не может подавить желание везде сунуть свой маленький нос.
И отдышаться, видимо, тоже не может. В доме душно. Ему хочется на свободу.
Даже несмотря на позднее время и натёртые ноги.
— Раньше я бы сказал, что далеко.
Отвечаю уклончиво и нарочно его мучаю. Знаю же, что прицепится. Сейчас мне нужно, чтобы он прицепился. А Йен, будто наоборот, хочет дойти до всего сам и только одно-единственное и бормочет себе под нос.
Короткое «интересно», и никаких больше расспросов.
— Что тебе интересно?
Сейчас покладистый я. Терпеливый и готовый задавать наводящие вопросы. Пускай говорит со мной, и пока этого хватит, для того чтобы поверить, что действительно начал приходить в себя.
Пускай и не о том, что случилось в деревне.
— Да так. Гадаю про себя.
Голос небрежный, а пальцы в моих сжимаются чуть крепче. Выдают готовое вот-вот прорваться нетерпение. И недовольство тоже. Но о том, что предпочёл бы остаться в поместье, не говорит. Ни разу не попытался упереться и остаться внутри.
— Поделишься догадками?
Прошу аккурат перед выходом наружу, уже по ту сторону трёхметровой широченной стены, и оба, не сговариваясь, останавливаемся.
Этот путь ведёт напрямик к одной из многочисленных морских бухт, но широкой протоптанной дороги к ней нет.
Только порастающая чахлой и быстро мрущей из-за солёного воздуха травой тропка.
Да и не ездят туда, куда мы идём, на повозках и лошадях. Только пешком, ибо таково, по слухам, давнее условие.
Конечно, его можно и нарушить, но тогда вместо искомого набьёшь карманы бесполезным ничем.
Меня это не устраивает. Мне сейчас нужно, чтобы всё сошлось и получилось.
Первым делаю шаг уже по поверхности и оборачиваюсь к застывшей на месте княжне.
Здесь, за стеной, одна бескрайняя пустота, не ограждённая ни высокими домами, ни их заборами.
Одна только тишина, которую, не нарушая, скребут далёкие набегающие на песок волны, и ничего больше.
Пространства так много, что Йен будто не знает, как ему дышать.
Не видит перед собой ничего и не знает, что высматривать расширившимися зрачками.
Помогаю ему, снова протянув руку и предлагая взяться за неё немного иначе.
Сцепиться пальцами.
— Ты без меча, но взял с собой сумку, — улыбается мне так, будто не было никакой заминки, и словно не он, кто-то другой, только похожий, заявился ко мне в кабинет. — Значит то, что тебе нужно, не попытается нас убить и совсем некрупное.
Шевелю плечом, будто проверяя, насколько тяжела повисшая на нём ноша, и спрашиваю, чтобы Йен думал дальше.
— И для чего мне сумка?
Сначала пожимает плечами. После, отмерев, шагает навстречу и дальше, когда развернусь лицом к чахлой, местами и вовсе заросшей, тропке.
Даже странно. Неужто выбранный мной путь оказался забыт?
Вот уж вряд ли. Слишком уж тухло в Голдвилле с сомнительными развлечениями, чтобы это оказалось правдой.
— Чтобы посадить в неё это «некрупное» или его части?
Предполагает Йен и первый раз, как пересёк ворота поместья, заглядывает в моё лицо. Видно, надеясь на то, что просто темнота ночи позволит ему рассмотреть больше, чем мрак, царящий в ходах под землей.
— Так выходит, что крупное, если даже для части мне нужен целый рюкзак.
Выбираю спокойный шаг, и он подстраивается, держась около моего бока. Кажется спокойнее и не горбится.
Будто ему только это и нужно было, для того чтобы выпрямить спину. Выбраться из-за высоких стен и вдохнуть.
— Тогда оно крупное, но не злобное?
Делаю вид, что задумался, и задаю встречный вопрос.
— А не злобное, значит, можно убивать голыми руками?
И мне любопытно, правда. Очень хочется знать, как далеко он может зайти, выдумывая подробности только что родившейся теории.
Морщится, конечно. Шею трёт и, скользнув пальцами ниже, спохватившись, застёгивает пару пуговиц.
— Ты хочешь схватить «это» живьём?
— И как же я тогда затолкаю кусок «этого» в сумку?
Теребит верхнюю, так и оставшуюся пустой петлицу и, сердито фыркнув, отводит руку назад. Как мне кажется, для того, чтобы его беспокойные пальцы могли переключиться на растрёпанный конец не расчёсанной косицы.
— Ты сейчас издеваешься надо мной?
Всего пара встречных вопросов, и так плохо обо мне думает. Нет бы заключить, что беззлобно веселюсь. Но тут уж с кем сцепишься…
— Только для поддержания светской беседы.
Оглядываюсь назад, чтобы оценить выражение его лица, и, конечно же, закатывает глаза. Почти верю, что всерьёз рассержен.
И, как водится, забывает об этом уже через пару десятков шагов. Когда натыкается взглядом на чахлые, покрытые белым налетом, но упорно не желающие дохнуть окончательно кусты.
— Мы так и не набрали той травы для зелья, — вспоминает с мрачной задумчивостью, а я, в свою очередь, вспоминаю, как он дурачился, силясь доказать мне, что не ошибся. И пихался локтями. Кажется, что с того дня никак не меньше месяца минуло, а не четыре несчастных дня. — Ты решил, что сейчас самое время?
— Тоже нет. Хотя и этим пора заняться.
— Не понимаю тогда. Зачем в ночь, с поклажей, но без меча…
Помахивает пустыми руками и, не зная куда их деть, снова возвращается к косе. Распускает её до середины и пытается разгладить непрочёсанные пряди пальцами.
— Скоро увидишь.
Обещаю, и он нехотя кивает.
— Сам будешь виноват, если меня кто-нибудь покусает.
Бормочет, недовольный абсолютно всем, и даже задирает нос, деловито пытаясь уйти вперёд.
Даже отрывается на пару метров и тут же с опаской оборачивается: иду следом или нет?
Заблудиться тут негде, но мало ли кто притаился среди редких, но массивных валунов?
За теми, что покрупнее, и у целого гуля получилось бы укрыться. И даром, что гули весьма редко доходят до того, чтобы выжидать.
Тактика — явно не про них.
Не слышу ровным счётом ничего, помимо плеска всё еще довольно далёких волн, и Йен, должно быть, тоже.
Мне сейчас любопытно.
Наблюдать за ним со стороны. И нравится таким значительно больше, чем таким, каким он явился ко мне в кабинет.
Разбитый, будто чем-то обдолбанный, и не в себе.
А сейчас вот живой.
Сейчас настоящий, пускай и надувшийся из-за надуманных глупых причин. Знаю я, за что на самом деле обижается, но предпочитаю пока молчать.
Пускай снова первым заговорит.
Тропка так и тянется вперёд, постепенно уходя ближе к песку и вовсе незаметно сливается с ним.
Камней кругом уже не два или три, а столько, что кажется, будто они из воды сами наползли для того, чтобы рассматривать безмолвное пустое небо.
Приходится лавировать между ними, часто даже протискиваться, и мне и впрямь кажется, что по сравнению с тем, как я это место помню, появились новые валуны.
Но откуда бы им? Нечисти выкатывать их сюда незачем, а людям никогда бы не хватило сил.
Значит, кажется мне.
Не стоит доверять своей памяти.
Море совсем рядом шумит, и камни одним боком скользкие, а другим шершавые, покрытые белым налётом соли.
— Несколько лет назад ходили слухи, что в Аргентэйне появилась торговка особыми водорослями. Болтали, что те были почти волшебные, и если оставить их на лице на три ночи, то они расправят даже самые глубокие морщины. Конечно, все смеялись и делали вид, что не верят в такую ерунду, но нет-нет да мимоходом вполголоса сокрушались, что засланные в город слуги даже никого отдалённо похожего не нашли. Ни в лавках, ни на новых и старых рынках. Любопытно теперь, болтовня была или нет. Вдруг и правда?.. Как думаешь?
Пожимаю плечами, нисколько не впечатлённый, и, поправив широкую лямку рюкзака, заключаю, заталкивая ладони в пустые карманы слишком приличных для подобных прогулок брюк.
Туфли на мне, впрочем, тоже, слишком приличные.
И совершенно точно хлипкие по сравнению с сапогами, к которым я уже привык.
— Думаю, что болтовня. — Будь это правдой, то на болотах и заводях было бы не протолкнуться. Всю нечисть бы выжили желающие срочно омолодиться. — Или торговка владела какой-то магией, которую опасалась открыто продавать.
Предполагаю и даже пытаюсь честно вспомнить: а как оно там с магией в Аргентэйне?
Гонят ли торговок зельями взашей или, напротив, привечают, надеясь на ответную милость?
— Почему же тогда говорилось про три дня?
Йен сомневается, и я пожимаю плечами. Не могу доказывать то, о чём сам не знаю наверняка.
— Возможно, примешанное к этой мерзости зелье начинало действовать только спустя три дня, — предполагаю, и он, уже не понаслышке знакомый с тонкостями употребления разного рода варева, кивает. С заминкой, но, судя по виду, вполне довольный таким вариантом. — Или они были отведены на то, чтобы эта предприимчивая женщина успела скрыться.
Добавляю не без ехидства и немного жалею, что ни разу подобного не застал.
Не видел, как у заплатившего за красоту, попросту слазит рожа. Только подумал про это и сразу осёкся.
Видел же.
И до сих пор жалею, что сразу этого деланного красавчика не зарубил. Ошибиться больно дорого вышло.
— Может, и так. Но всё-таки, есть ли шанс, что подобное действительно существует? Без вмешательства магии?
— Очень вряд ли. Время сложно обмануть.
Сначала соглашается и немного отстает. Делает с десяток шагов молча, а после, спохватившись, нагоняет меня и начинает пятиться спиной вперёд.
— Но Тайра обманывает.
О, ну ещё бы. Тоже мне, нашёл кого привести в пример.
— Не при помощи склизких водорослей.
Возражаю и успеваю схватить его за руку до того, как, запнувшись, на задницу хлопнется.
— Она бессмертная?
Даже бровью не ведёт, когда выравниваю и, слабенько дёрнув, разворачиваю спиной к себе.
— Нет.
Толкаю в плечо, заставляя ускорить шаг, и надеюсь, что перестанет дурачиться.
Ага.
Как же.
— А Дамиан?
Спрашивает, оборачиваясь через плечо, и хочется снова его одёрнуть. До того, как меня опередит очередной попавшийся под подошву камень.
Но вопросы у него интересные. И о чём только мысли бродят?
— Смотря что понимать под бессмертием. Может ли он умереть от старости? Нет. Могу ли убить его я или солнечный свет? Да.
Йен кивает.
Обдумывает. И, как любознательный мальчик, тут же спрашивает:
— А почему тогда не убиваешь?
Дожидаюсь, пока первый между двух, будто обвалившаяся арка, камней пролезет, и отвечаю уже на той стороне импровизированного прохода.
— Надобности нет? Для ночной твари он весьма мирный. Со своеобразным чувством юмора и склонностью к меланхолии, но не убивает людей вот уже сколько лет.
Хотелось даже назвать его «безобидным», да только это прозвучало бы оскорблением. А к чему мне оскорблять его за глаза? Ну нет, такое следует говорить лично и по подходящему случаю.
Как ни крути, а при собственных особых отношениях со смертью и я не подхожу под определение «неуязвимости».
Да и никто не подходит.
Убить можно всех.
— Совсем?
Йен сомневается и так старательно пытается передать это своим лицом, что, глядя на меня, едва не растягивается на покатом влажном камне. Подхватываю под руку и так же молча отпускаю, после того как выпрямится, возвращая себе равновесие.
— В открытую. — Останавливается, чтобы бросить на меня ехидный взгляд, и едва не валится снова. — Остальное не моё дело.
Кивает, показывая, что принял, и вместо того, чтобы огибать по влажному песку, скачет с валуна на валун.
Дурачится, подставляясь под порывы солёного ветра, и забирается выше.
Почти на высоту моего роста.
— А если пообещают много? Пойдешь за ним?
Спрашивает сверху и нагибается ко мне, для того чтобы заглядывать в лицо. Видимо, ему забавно это.
Глядеть на меня сверху вниз.
— Предложу перебить ставку, — поднимаю подбородок и жду, пока он решит, скакать дальше или вернуться вниз. — Думаю, договоримся.
Судя по задумчивости на его лице, не понимает, всерьёз я это или нет, но охотно опирается на моё плечо, возвращаясь вниз.
Соскальзывает с камня и, снова оказавшись ниже, сообщает:
— Тайра его не любит. Да и Лука тоже.
Звучит, как скрытый упрёк, и я не понимаю, с чего бы. Если бы я убивал всех, кто не мил Луке, то мне бы и охотиться было некогда. Да и у Тайры список вряд ли меньше.
Поживёшь с её, так уже и считать перестанешь.
— К чему ты всё это вообще?
— Сам не знаю. Пришло на ум. Это, и ещё… — кривит рот, а вместе с ним и всю свою хорошенькую мордашку. Становится серьёзным и вместо того, чтобы болтать, продвигаясь дальше, остаётся напротив меня. Будто бы преграждая путь. — Люди же совсем хрупкие. Почему у них получилось выжить?
Сначала даже не понимаю.
Открываю рот, чтобы поправить его, но, замедлившись и немного подумав, дохожу до того, что он пытается у меня спросить.
Или думаю, что дохожу. Как бы ни было, всё равно всегда объясняю криво.
— Помнишь сказку, о которой мы говорили, когда только вошли в город? — Кивает, и я берусь за его плечо. Поворачиваю сначала боком, а после снова спиной к себе. Чтобы шёл вперёд, а не пытался сломать ногу, на меня пялясь. — Дело было не в силе, а в том, кто что мог предложить за своё благополучие и жизнь.
Люди — да, хрупкие.
Но не настолько, как можно подумать. Иначе бы не смогли отстроить своих городов и по дорогам бы не ездили. Прятались бы в норах, довольствуясь тем, что удастся ухватить.
Да и изворотливые часто сверх меры.
Сколько раз, казалось бы, самые кривые и немощные пытались меня надурить?
— Но как же то, что человека проще убить? — Не говорит проще кого, но тут сложно не догадаться. Ему словно не по себе. Не хочется называть тварей тварями. — И продать тоже проще. Как рабочую силу или в уплату какого-нибудь сомнительного договора.
Последнее будто бы нарочно.
Проверить, уколет или нет.
А я ничего не чувствую по этому поводу. Совсем ничего. Что толку сокрушаться, когда уже столько лет прошло?
— Да, наверное, проще, — соглашаюсь легко, но только для того, чтобы напомнить: — Но подумай, сколько существует домовых и кладбищников, кикимор, пиявок и прочей мелкой нечисти. Разве они сильнее человека?
Нет, скопом и быка утащат, но и люди, сбившись в толпу, любого оборотня на части растащат.
Вопрос только в размере и горячности этой толпы.
— Смотря какого.
Йен всё никак не сдаётся, бубнит себе под нос и растирает плечи через тонкую ткань рубашки. Будто от чего-то приставшего к ней пытается избавиться.
— Например, такого, как ты?
Оглядывается даже, изучает моё лицо, видно, решая, уж не шучу ли я, и, мотнув косой, качает головой.
— Нечисть не использует друг друга, — не сдаётся, и я не знаю, стоит ли говорить о том, что дриады часто науськивают пиявок, ради смеха вынуждая их нападать на другую нечисть, а наяды таскают с собой полудохлых сомов. Просто так, потому что гладкие. Им кожа на ощупь нравится, а то, что сдохнет, так ну и что, поймает другого побольше. Что ей стоит с рыбиной справиться? — Почему же у людей не так?
И впрямь, что ли, не понимает?
Или дело в том, что, разочаровавшийся в людях, стал сочувствовать не только застрявшим мёртвым, но и живым монстрам?
— А ты не думал об этом, когда жил в замке? Окружённый своими собственными слугами?
— Тогда это как раз казалось чем-то естественным. И потом я же сам прислуживал за столом. — Снова встречаемся взглядами, и Йен, мученически вздыхая, свой переводит на небо. — Иногда. Когда хотелось что-нибудь подслушать.
Киваю, скрывая улыбку, и охотно в это верю.
Конечно, ему хотелось. Только не отдать всю свою жизнь ради блага господина, а влезть куда-нибудь своим хорошеньким носом и погреть прикрытые глупой шапочкой ушки. Поглазеть на что-нибудь исподтишка или присмотреть нового любовника.
Очень тяжкая была работа.
— Почему тебе вообще разрешали это делать?
Как же внутриполитические тайны? Или в Аргентэйне такое не принято обсуждать за общим столом? Что же тогда интересного можно было подслушать? Какие рюши входят в моду и что, по слухам, предпочитает трахать прибывший издалека гость?
— Может, потому моя сестра была княжной? — отвечает с лёгкой высокомерной небрежностью даже и, как ни старался удержаться, а всё равно задирает нос. — И могла приказать позволять мне всё, что я хочу?
Смотрю на него долго.
Оценивающе.
И вспоминаю недовольное лицо его «сестры».
— А я, признаться думал, что ты переспал с управляющим ради такой возможности.
Замирает на месте, и я тоже.
Успеваю даже подумать, что умудрился перегнуть, но голос Йена совершенно нормальный.
Задумчивый разве что.
— Только с новым. Старый был слишком уж… стар, — заканчивает с каким-то лёгким недоумением даже, и мне становится смешно. Отчего он так растерялся? Потому что вдруг понял, что мог оплачивать телом какие-то особые привилегии? Или, напротив, понял, что пускай и перебрал столь многих, но всё было без умысла и корысти, ради собственного развлечения? Как бы то ни было, замолкает, и я молчу тоже.
Вода уже совсем рядом.
Вот уже, за ближайшим, будто бы действительно выросшим с моего последнего появления в этих местах, валуном. Помню его едва ли превосходящим моё плечо, а теперь возвышается над головой не менее, чем на метр.
Безмолвной холодной громадиной, на которую просто так уже не запрыгнешь.
И так близко к соседнему теперь, что приходится встать боком, чтобы протиснуться в имеющуюся между ними щель.
Йену проще, он только поворачивается правым плечом и, исчезнув за каменными нагромождениями первым, застывает там, куда ступил.
Настолько удивлённый, что мне нужно подвинуть его в сторону, для того чтобы тоже зайти.
Всё это время нашей целью и конечной точкой пути была маленькая, ограждённая по кругу бухта.
Валуны виднеются даже в воде. Тускло блестят мокрыми от брызг верхушками в лунном свете.
Словно клыки в темноте, не позволяют холодному морскому ветру пробиться внутрь старой, невесть кем сложенной чаши, и чудится, что и впрямь могут схлопнуться.
Будто зубы.
— Так мы пришли?
Йен озирается и делает пару шагов вперёд.
Пытаясь решить самостоятельно, стоит проделанного пути то, ради чего я его сюда притащил.
И чары чует.
А под ногами всё тот же покрывающий прибрежную линию песок. Мягкий, набивающийся куда ни попадя и такой мелкий и лёгкий, что его мигом бы подхватил ветер и утащил дальше, к городу, да только ветра здесь никогда нет.
Не пробиться ему из-за высокого каменного частокола.
— Пришли.
Подтверждаю и скидываю, наконец, сумку. Оставляю её у своих ног и неторопливо разминаю уставшее плечо.
Даже странно. Когда это у меня было время, чтобы настолько расслабиться?
— И кого же мы будем ловить на твою сумку в этой тёмной водице?
Так и не понимает. Что же. Раз уж я его сюда притащил…
— Почему же на сумку? — удивляюсь искренне, пряча тянущую уголки губ вверх смешинку, и киваю вперёд, указывая подбородком куда-то вдаль за его голову. — Раздевайся, княжна. И ступай.
— Ты же несерьёзно?
Косится с недоверием, а сам губы так и кусает. Истерзанные, воспалённые ещё больше прочего губы. Вот уж чему солёная вода будет не на пользу. Но это неважно.
С такой ерундой он после легко разберётся.
— А ты трусишь?
Предполагаю, скрещивая руки поперёк груди, и Йен закатывает глаза. Фыркает на меня и качает головой.
— Вот ещё. Пустил бы ты меня в воду, если бы в ней мог кто-то притаиться.
Заявляет со всей возможной уверенностью, а я только приподнимаю уголок губы в ответ.
И ошибается, и нет.
Но к чему сразу всё рассказывать?
Я и сам не уверен, что то, ради чего мы пришли, ещё здесь.
— Тогда иди.
Продолжает на месте мяться, переступает с ноги на ногу и оценивающе поглядывает на воду.
И интересно ему, и сомневается.
— Думаешь, не рискну?..
Уточняет, подойдя к самой набегающей на песок кромке, и тут же отбегает обратно, не то играя, не то опасаясь, что могут укусить за ногу и через толстые башмаки.
— Надеюсь, что рискнёшь.
Глядит на меня, после снова на воду… На меня, на воду… Фыркает и, вернувшись обратно, к моей сумке, разувается.
Стаскивает с себя штаны и расстёгивает рубашку.
— Волосы распусти.
Прошу, и Йен сначала задирает голову, оценивающе изучает моё лицо, но, не найдя на нём никаких подсказок, просто кивает.
Не спрашивает, зачем.
Делает, как сказано, и, задрав нос, смело шагает.
И чем ближе к воде, тем осторожнее ступает.
Такой белокожий, что та будто слабо светится в темноте.
У кромки замирает, но, коснувшись лениво подползшей ближе, для того чтобы в очередной бесконечный раз отстраниться, волны ступнёй, убедившись, что не холодная, проходит вперёд.
По колено, бедро, а после ложится грудью и плывёт.
А я вспоминаю, как заливал, что не умеет плавать.
Год назад.
У красного озера.
Всего один год… Мысли становятся мрачнее, и я отвлекаюсь на рюкзак.
Действительно, не зря же тащил.
Только не для того, чтобы унести в нём что-то отсюда.
Наоборот, принести сюда.
Не ловчую сеть или верёвку, но магический чёрный порошок и покрывало.
Когда последнее с собой таскал, и вовсе не помню.
Наверное, никогда.
Плащ заменил мне и полог, и одеяло.
Рассыпаю порошок, копаюсь в поисках огнива, и только после того, как искра зашипит и разрастётся до синеватого невысокого пламени, поднимаю глаза.
Йен недалеко от берега держится и будто бы задумчиво поглядывает на дальние камни. В темноте и мне сложно разобрать, что там за эмоции мелькают на его сосредоточенной мордашке. И хоть и делает вид, что совсем ничего не боится, нет-нет да развернётся к берегу, глянет на меня и тут же отворачивается обратно.
А когда замечает, что смотрю тоже, и вовсе задирает нос и толкается от дна, уплывая подальше.
Приподнимаю уголки губ и берусь за то принесённое покрывало.
Расстилаю его на песке и достаю из рюкзака пару припасённых свёртков, содержимое которых было стащено с общей кухни, и наполненный бурдюк оттуда же.
Мелькнувшая мысль о том, что украл сам у себя, кажется мне забавной.
Никогда уже не привыкну к тому, что могу быть хозяином этого поместья.
Разуваюсь и, прихватив ещё и чужие брошенные вещи, оставляю их на своей куртке.
Жду так же, как и Йен, но на берегу.
— И долго мне тут торчать?
Кричит спустя минуту, и я отвечаю ему движением кисти. Показывая, что он недостаточно забрался. Надо ещё.
Чтобы плыть, а не перебирать по дну кончиками пальцев.
Возмущается, разумеется.
Ладошкой по поверхности воды лупит, грозится и меня тоже утащить в воду, и… Застывает.
С занесённой для нового шлепка рукой.
Озирается и ещё до того как, наконец, увидит, вопреки моим словам подаётся обратно.
Застывает, скрытый водой по грудь.
Спиной к берегу и вглядываясь в очертания каменного частокола, огораживающего бухту от открытого моря.
Почувствовал до того, как показалась.
Мы оба её почувствовали.
Я выпрямляюсь во весь рост, а Йен отступает ещё.
На два или три шага.
— Не бойся, — подбадриваю его, едва из-за камня высунется бледная, облепленная тёмными волосами, будто водорослями, плоская физиономия и, скрывшись из вида, появится уже ближе. Один взмах серебрящегося в лунном свете хвоста — и сразу на добрых два метра подплыла. — Здесь они смирные.
— Они?
Переспрашивает, разглядывая ночную гостью с тем же недоумением, что и она разглядывает его.
Рыбина, видно, силится понять: мальчик перед ней или девочка.
— Если повезёт.
— Что это значит?
Она подплывает ближе и показывается и широкими хвостовыми плавниками.
И пусть шум волн всё перебивает, я готов биться об заклад: у княжны зашлось сердце.
— Что живущие здесь неподалёку русалки настолько обленились, что предпочитают не охотиться, для того чтобы пожрать, а клянчить. — Поясняю, не повышая голоса, но рыбина, должно быть, разбирает не только интонации. Рыбина закладывает полукруг, бьёт по воде широким хвостом и пытается окатить меня водой. Сразу сердитая. Эту эмоцию ей удаётся передать очень хорошо. И я прекрасно знаю, что с этим делать. — Не сердись, милая. Я же с подарком.
Прошу и, запустив пальцы в карман, нащупываю внутри прихваченную из поместья старую безделицу.
— Очень сме… — А Йен уже готов обижаться. Но осекается, стоит мне нашарить искомое и без предупреждения бросить русалке. Привстаёт на хвосте, ловко хватает массивную потемневшую от времени серёжку с огранённым белым камнем и, решив, что дар дельный, улыбается мне. Тут же позабыла о том, что я назвал её попрошайкой.
Манит к себе указательным пальцем, но отказываюсь и возвращаюсь на край покрывала. Пускай играет с тем, кто уже в воде.
Видно, не разобралась, потому что, нет-нет да поглядывая на княжну, морщит свой гладкий блестящий лоб.
Его длинные волосы и миловидное лицо, должно быть, здорово путают.
— Если она меня утопит, то я тоже отращу хвост?
Йен, конечно, опасается, но любопытство всё сильнее. Они оба: и он, и рыбина, — любопытные.
— Увы, красавица. — Его так и тянет посмотреть на неё поближе, а русалка, ловко прицепив подаренную серёжку к кублу своих длинных, даже много длиннее, чем у княжны, волос, возвращается к камням и, стукнув хвостом по одной из громадин, приплывает обратно. — Для того, чтобы отрастить хвост, стоило оставаться девственницей. Говорят, море принимает только непорочных. Прочие, если возвращаются, то какими были.
Кивает, показывая, что понял, и вдруг запрокидывает голову назад, чтобы, упустив из виду её, глянуть на меня:
— Так её мы хотим поймать?
— Конечно, нет. — Облегченно выдыхает, уже решивший, что пришли ради рыбьих потрохов, и, заключив, что всё же можно, уплывает на условную глубину. — Пускай и дальше плавает.
— И можно даже потрогать?
Спрашивает сбитым благоговейным шепотом, а я едва сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть.
Не испортить всё.
— Для этого сюда и ходят, — подтверждаю, кусая себя за щёку, и, убедившись в том, что сегодня вся местная нечисть очень даже в духе, отступаю обратно к покрывалу.
Не говорю вслух, что «ходят» те, кто знает, куда идти, а не буквально весь пресыщенный развлечениями город.
Мне когда-то продали этот секрет за изрядную сумму отцовских денег. Сейчас, если бы пришлось охотиться на одну из рыбин, я бы нашёл его и сам.
Хотя бы по блеску рыбьей чешуи, рассыпанной по дальним, постепенно выступающим из моря камням.
Любят они жрать под лучами тёплого солнца.
Греют свои бледные плечи и животы, то и дело омывая их солёной водой, для того чтобы не начали подсыхать.
Необычайно сильны в воде и столько же беспомощны на суше.
Если на песок вытянуть, то не протянет и пары часов.
Погибнет.
И вроде нечисть, морская дриада, коих Йен уже видел, а едва ли сейчас дышит.
Настолько ему интересно.
Помню, как на него вызверилась наяда, а её морская сестра совсем ничего. Кокетничает, пытаясь спрятаться за прядками распущенных длиннющих волос, и крутится на одном месте.
Улыбается во весь зубастый рот и, осмелев, тянет к Йену свои белые длинные руки.
Приглашая познакомиться поближе.
Он медлит.
Я отпиваю из наполненного вовсе не водой бурдюка и расстёгиваю верхние пуговицы на рубашке.
Она красивая, с омытыми солёными водами чертами лица, сглаженными настолько, что нет ни единой острой линии, и, видимо, светлоглазая.
Не разобрал.
Только, что волосы у неё с зеленцой, и есть пара кем-то оставленных на спине и плечах шрамов.
Может, угодила в сеть, а может, кто-то пытался загарпунить.
Морской леший их знает.
Издалека кажется по-девичьи миниатюрной, но только пока не приблизится к Йену. Рядом с ним выглядит некогда рослой девицей с раздавшейся талией и тяжёлой грудью, которую несложно рассмотреть и прикрытую волосами.
С хвостом не менее пары метров будет.
Растут ли на протяжении всей жизни или в момент смерти меняются раз и навсегда?
— А сердце у неё бьётся?
Спрашиваю у осторожно коснувшегося чужой белой ладони Йена, и он, совершенно завороженный, тянется сначала к её плечу, а после и к груди.
Прижимается к ней пальцами и тут же, ойкнув, отдёргивает руку.
Девица заливисто смеётся и, должно быть, решает, что ей достался ещё зелёный девственник. Умиляется этому и сама же к нему и жмётся, обвивая за шею руками.
Вытягивается в воде, далеко отводя только мешающий сейчас хвост, и, потянув княжну вниз, заставляет склониться над собой.
Почти полностью ушла, для того чтобы податься вверх и поцеловать его, цепко удерживая за голову.
Я думал, отдёрнувшись взвизгнет, а он застыл.
Позволил утянуть себя ниже и выпрямился, только когда вода в нос попала.
Кашляя и пытаясь отцепить от себя её нечеловечески длинные пальцы.
А рыбина только и делает, что хохочет, и смех её, подхваченный эхом, разлетается по всей каменной чаше. Отражается от валунов и возвращается обратно.
Цепляется за него ещё пуще, но отплывает сразу же, стоит ему попытаться отдёрнуть шею и посмотреть на меня.
Догадалась, видно, что испугала.
Вон как прикрывает ладошкой свой скривившийся рот.
И в глазах нечто похожее на удивление плещется.
Ей такие, как Йен, в новинку не меньше, чем ему женщины. Даже те, что по земле ходят, что уж говорить о плавающих, морских.
Слышу негромкий плеск чуть дальше у валунов и, вскинув голову, замечаю ещё один мелькнувший хвост.
Чешуя вспыхнула, будто металл, и тут же в толще воды скрылась, и, немного погодя, и его хозяйка вынырнула.
Так же, как и первая, облепленная волосами и такая же плосколицая.
Если не всматриваться, то можно решить, что одинаковые, но у той, что появилась позднее, цепочка на шее, и губы темнее.
При солнечном свете наверняка отдают синевой.
Как у вставшей утопленницы.
Привлекаю её внимание свистом и, не вставая, замахиваюсь, для того чтобы докинуть до воды припасённую в другом кармане золотую брошь.
Та падает в воду, но хвостатая ныряет и возвращается, держа её на ладони.
Крутит, и так и эдак рассматривая, и не испытывает восторга первой.
Кажется более вдумчивой, и я уже решаю, что пора возвращать Йена на берег, как она улыбается.
Растягивает уголки своего большого, будто нарочно ещё дорезанного, рта и пытается прикрепить подарок к своей цепочке.
Зацепить поверх болтающегося медальона или вроде того.
Отсюда не разобрать.
Цепочка короткая, оттянуть её получается плохо, и тогда Йен, отбросив назад свои теперь тоже напоминающие водоросли волосы назад, жестом предлагает ей помощь.
А русалка ещё и думает.
Даже лоб морщит, но, в итоге глянув на явившуюся первой рыбину, красующуюся новой, только-только прилаженной к прическе серёжкой, молча подплывает ближе и протягивает Йену уже свою брошь.
Эта более опасливая, хоть и тоже не дикая.
Позволяет касаться себя и, пока княжна возится, украдкой трогает его самого.
Плечи, волосы, мочку уха.
Даже начинает перебирать уже его волосы, выпрямлять прядки пальцами и даже грустнеет, стоит ему закончить и отдалиться.
И выражение лица словно вот-вот заплачет.
Тогда к ней подплывает первая и хватает за протянутые к княжне пальцы. Тут же ныряет, утаскивая за собой, мелькают серебрящейся на хвостах чешуей и исчезают обе, обогнув крупные, будто передние зубы чьей-то каменной челюсти, камни.
А Йен так и остаётся на месте.
Не шевелится, пока не чихает, а там вздрагивает, чихает ещё и решает, что хватит с него.
Выбирается на берег и спешно отжимает капающие волосы.
Начинает дрожать тут же и спешит к огню, кивнув в благодарность за накинутую на плечи рубашку.
Тонкая, но у огня и без неё бы согрелся.
Рубашка скорее так, чтобы прикрыться. Ему сейчас очень хочется спрятаться.
— Не пойдешь больше в воду?
Спрашиваю после нескольких минут молчания, и Йен качает головой.
— Что-то не хочется.
Только и делает, что вглядывается в магическое пламя.
Будто ничего кроме его не интересует. Мне чудится даже, что вот-вот забудется совсем и потянется к огню пальцами.
Проверить, такой же горячий, как настоящий, или нет.
— Неужто один-единственный поцелуй так тебя напугал?
Улыбается и, так на меня и не глянув, снова ведёт подбородком в сторону.
— Не поцелуй.
— Что же тогда?
— Какое у нас дело? — перебивает меня встречным вопросом и, поёжившись, выпрямляет спину. — Мы же не пришли сюда, чтобы просто посмотреть на русалок?
Такой прозорливый, что ну никуда не деться.
— Вообще-то именно за этим мы и пришли, — сообщаю, доверительно понизив голос, и толкаю к нему прихваченный с кухни свёрток. Самому есть не хочется. Обойдусь бурдюком. — Хочешь?
Предлагаю и его Йену, и он было делает глоток, но морщится и возвращает обратно.
А я почти и забыл, что внутри вино, а не вода.
— И когда мы пойдём обратно?
Надо же, какой стал серьёзный. Ни капли от разряженной куклы не осталось. Разве что синяки на теле.
— Когда захочешь, — я покладистый донельзя. Пускай сам решает, куда ему нужно. — Можем прямо сейчас или…
— Не надо прямо сейчас, — прерывает меня и, выдохнув, подтягивает колени к груди, сразу становится меньше. — Здесь же безопасно?
— Безопасно.
Подтверждаю, и какое-то время сидим молча. Я продолжаю пить, а он без всякого интереса катает яблоко по покрывалу.
— А если явится кто-нибудь ещё?
Спрашивает, а сам пальцами красный бок туда-сюда. Сам только на него и смотрит.
— То я попрошу его удалиться, — обещаю и, вернув пробку на место, оставляю бурдюк в стороне. — Не думай сейчас о других.
— О ком же мне тогда думать?
Он будто во сне. И послушный, и совершенно не здесь. В каких-то своих думах или даже накатывающей дрёме.
Не могу пока разобрать.
Уснёт прямо на месте, уткнувшись лицом в песок, или провалится куда-нибудь прямо так, с открытыми глазами.
— О себе?
Предлагаю и вместе со словами протягиваю ему руку. Предлагаю лечь, и, к моему удивлению, сразу же соглашается.
Подаётся ближе, укладывается на моё бедро и снова сжимается.
Прячется под совершенно негодной на это рубашкой.
— Я не хочу о себе. Сейчас я себе совсем не нравлюсь.
Бормочет, когда накрываю его ещё и своей курткой, и стаскивает мои пальцы со своего плеча. Думал даже, что скинет, а нет. Сплетает со своими и тащит вниз, прижимая костяшками к голой груди.
— Из-за того, что случилось в деревне? Ты же знаешь, что не виноват.
Как же.
И именно потому, что знает, крутит шеей и косится на меня как на врага.
— Я знаю, что всё ещё не контролирую себя, а значит, ваша печать не работает.
Чеканит по слогу и, конечно, обвиняет, продолжая пытливо вглядываться. А я почти выдыхаю. Наконец-то решил, что можно разговаривать.
— Она работает, — возражаю, но не верит. По скривившейся мордашке видно. Не пытается спрятать больше. Ни взгляда, ни того, что чувствует. — Но не так хорошо, как мы предполагали.
— И в чем «вы» ошиблись? — Даже не удивляюсь, когда узнаю, что виноват. Да и не один месяц об этом знаю. Только признать не равно сознаться. И слова тоже сходу оказывается не просто подобрать. Слова никогда не были моей сильной стороной. А Йен перекатывается на спину и смотрит ровно снизу вверх, приподнявшись на локте. — Давай же, говори, что ты молчишь?
Пихает меня свободной рукой в живот, пытается уцепиться за рубашку и заставить ещё и наклониться, но я отвлекаюсь на далёкий, но хорошо слышимый в ночной тишине плеск.
— Русалки вернулись.
Указываю подбородком на тёмную заводь, но ему настолько плевать, что просто дёргает моё лицо в свою сторону. Давит ладонью на скулу и заставляет смотреть на себя.
Плевать он хотел на русалок. Допускаю даже, что, если у одной из них сейчас отвалится хвост, он и не пошевелится.
— Почему я всё ещё не могу себя контролировать?
«Почему у вас не получилось сделать это за меня» — слышу я и не знаю, что именно ему ответить. Как ответить ему так, чтобы ничего не выкинул.
В итоге решаю, что полуправда — почти не ложь. Решаю, что смогу ограничиться ей, чтобы не сделать больно.
И хуже ему не сделать тоже.
— Потому что крови на твоих руках было больше, чем допускали условия заклинания. — Не говорю, о том, что не стоило мараться вовсе и что нужно было сидеть около ведьминой юбки. Не говорю, что ему вообще ничего и никогда нельзя, чтобы не провоцировать, но… Но всё равно как-то не так выбрал слова. По лицу вижу, что не так. — Магия — это всегда договор, помнишь?
Пытаюсь напомнить помягче.
В итоге жмурится и сползает вниз.
Перекатывается на бок и теперь глядит на воду, растеряв всю свою требовательность.
— Лука тебе рассказал?
Спрашивает, наблюдая за прочертившей серебрящийся чешуей хвоста круг русалкой, и я только и могу, что пожать плечами.
— Рассказал.
Зло фыркает и натягивает ворот моей куртки почти по брови.
— Предатель.
Заключает с хорошо читаемой досадой, а мне даже смешно. Будто если бы я не узнал, то всё вышло бы по-другому. То, вне сомнений, замок, защёлкнувшийся на его рёбрах держался бы крепче.
Не спрашиваю, почему не сказал.
Не говорю, что следовало бы. Снова отвлекаюсь на яблоко.
Беру его в руку и, заметив, что та рыбина, что крупнее, заинтересовалась и даже привстала на хвосте, выглядывая из воды, подкидываю его на ладони.
А она следит, как маленькая девчонка за цветным мячиком.
Кажется, даже губы кусает, не отводя взгляда. Сложно разобрать с такого расстояния и в темноте.
— Я хотел казаться лучше. — Я не спросил, почему, но он всё равно отвечает. Туда, в подкладку куртки, не показываясь лицом. — Боялся, что ты…
Запинается, а я и не предполагаю.
Разучился уже угадывать, что «я» в очередной раз.
— Я даже не знаю, решишь, что я не смогу справиться и остаться хорошим? — Вот как, значит. И слово-то какое в итоге выбрал. И тем ироничнее то, кого выбрал он. — И дать мне тогда тоже будет нечего.
Такой порой умный.
И такой глупый порой.
Выдыхаю и, оставив в покое яблоко, наклоняюсь, чтобы обхватить его поперёк груди. Не заставляю смотреть на себя, но, подогнув под себя прежде вытянутую ногу, укладываю повыше.
— Послушай, что бы ты ни сделал или не захотел сделать, ты всё равно останешься самым светлым, что со мной приключилось. — Звучит немного насмешливо, но смеюсь исключительно над собой. Княжна к моим разочарованиям совершенно ни при чём. Княжна никогда не сможет переплюнуть того, что я увидел и осознал в свой первый год с этим проклятым мечом. — Не надо таиться, опасаясь того, что не произойдёт.
Возится, пару раз начинает говорить с тут же и умирающего «а» и в итоге затихает, прижавшись ко мне спиной. Если не заострять внимание, то выйдет сделать вид, что не замечаю, что мелко подрагивает.
Но не плачет.
— Когда этот проповедник откинул крышку, пытаясь затащить меня в подвал, я испугался и захотел, чтобы он отодвинулся. Чтобы его не было рядом. — Старается объяснить, и я не прерываю. Не говорю, что это лишнее. Пускай, если хочет. — И его размазало. Швырнуло, и… Ты сам видел. Я не должен был этого желать.
Заключает и делает вид, что русалки в темноте снова его интересуют. Разглядывает их, но когда те начинают протягивать руки, снова прячется за воротом куртки.
— Может, и не должен был, но он это заслужил.
Вряд ли Лука ему этого не говорил, и я повторяю тоже.
Судя по тому, что я нашёл в алтаре, заслужил не один раз, я уверен.
И будь дело в заурядном убийстве посредством ножа, я бы уже и забыл. Если бы в итоге Йен не страдал. Лука в этом смысле много выгоднее. Луку невозможно огорчить чужой смертью.
— Но не остальные, — и тут же в подтверждение моих мыслей спорит. — Я же всех их…
Сжимаю его крепче и, заставив умолкнуть, возражаю:
— Не всех. Ядвиг уцелел. Чем бы ни была вызвана твоя магия, его она обошла.
Замирает, ухватившись за моё запястье, и не то я просто не слышу, не то даже не выдыхает.
Осмысливая.
— Не понимаю, почему так, — сознаётся и тут же после паузы поворачивается ко мне, позволяя поднять себя выше, прижимаясь щекой к моей рубашке. — Я думал, что совсем её не контролирую, но выходит, что я обманываю?..
Глядит на меня совсем иначе теперь.
Доверчиво, с почему-то затаившейся в голосе надеждой, но мне нечего ему ответить.
Я не знаю, какие слова будут правильными.
— Может, отчасти? — предполагаю, предпочитая осторожность заявлениям, и тут же добавляю: — Вряд ли ты делаешь это с умыслом. Скорее потому, что так кажется проще.
— Проще?
Переспрашивает, и я киваю:
— Когда кто-то решает за тебя. Было бы тебе лучше, убей ты всех с помощью меча?
Качает головой, решив, что достаточно согрелся, позволяет моей куртке скатиться со своего плеча и обнимает, не очень ловко сцепив руки за моей спиной.
— Говоришь так, будто знаешь.
Хмыкаю и отмалчиваюсь.
Не пугаю его тем, что это дерьмо и про меня. Что я ни черта не решительный и только и делаю, что пытаюсь убедить себя в том, что всё решили за меня.
— Иногда мне становится очень страшно, — делится, продолжая поглядывать на русалок. А те так и кружат по мелководью, даже та, что явилась второй, осмелела и уже не кажется грустной. А на шее эта нелепая брошка болтается, уже прилично запутавшаяся в приставших к замысловатым кромкам волосах. — Что я — это будто и не я вовсе.
Глажу его по голове и, продолжая игнорировать мокрую от его волос рубашку, обещаю:
— Пока беспокоишься за всю встречную погань, всё будет в порядке.
Бормочет что-то невнятное себе под нос, но не возмущается вслух. Не защищает сомнительную русалочью честь.
— Думаешь, мне нужно лучше пытаться? С магией?
— Думаю, что ты и сам знаешь, что тебе лучше.
Обуздает — хорошо.
Но, если вырвавшись, она снова спасет ему жизнь, то тоже, наверное, не плохо.
Вопрос только в цене.
Сколько ещё раз заплатит зазря, даже не понимая, что платит?
— Я пытаюсь понять её, и порой мне кажется, что вышло, но потом я делаю то, что делаю, и лишь спустя пару секунд понимаю, что натворил. Это как истерика. Если уже начал, то не могу остановиться.
Сжимаю его плечо покрепче и продолжаю молчать.
Кажется, что это лучшее, что я могу сделать.
Просто дать ему говорить. Или поспать, если решит, что наболтался уже, и день наконец-то можно закончить.
И судя по тому, как затих и снова сжался, выбрал второе.
Тогда поправляю куртку, натягивая её повыше, чтобы закрывала его спину и плечи.
— Спасибо.
Не понимаю, за куртку ли это, но киваю и позволяю медленно обмякнуть.
Сам продолжаю смотреть в темноту и, когда Йен окончательно уснёт, освобождаю левую руку, для того чтобы нашарить валяющееся где-то рядом яблоко и, замахнувшись, насколько выйдет, бросить его в воду.
* * *
Днём всё кажется значительно проще, и Йен открывает рот даже раньше глаз.
Спрашивает про это место, русалок и ещё примерно сотню вещей сразу.
Оживает и, скудно позавтракав тем, что я додумался прихватить с собой, снова было суётся в воду, но так никого и не дожидается.
Рыбины, должно быть, уплыли и вряд ли вернутся днём под пекущими солнечными лучами.
Если хвосты у них покрыты плотной чешуёй, то тело, та его часть, которая осталась человеческой, нежное и прихотливое.
Махом пересыхает на поверхности и тем более на песке.
Поэтому, даже поймав такую гадину, не получится запереть её в каком-нибудь фонтане и держать живой.
Да даже и в ванной, пускай и глубокой, не выйдет.
Всё равно погибнет.
Йен отчего-то цепляется за это и всё спрашивает.
Про бочки, пруды и даже о том, что будет, если морская русалка угодит в пресноводную реку. А после его несёт, и он перескакивает на дриад.
Могут, мол, они жить в городских садах или не могут? И не докучают ли им короеды и прочая вредительская погань?
А я и не знаю, что ему отвечать.
Я никогда не пробовал распихивать нечисть по бочкам или сажать на цепь возле городских клумб.
Весьма спорное вышло бы украшение.
Но звучит забавно, тут не отнять.
Это сколько же зевак успела бы порвать одна условная дриада? И сколько бы за неё заплатили, когда поняли, что ни топором, ни вилами усмирить не выйдет? А хватает и рвёт она всё, до чего дотянется. Будь то больная крыса или почтенная дама в годах.
Йену такие размышления ожидаемо не нравятся.
Йен говорит, что я злой и мне лишь бы укокошить несчастную зелёную деву, а не освободить её, вернув в лес.
Я, забавляясь, начинаю с ним спорить и так до самых городских ворот пытаюсь доказать, что нечто, способное выпотрошить человека при помощи одних только ногтей, не несчастное.
И даже если он пожалеет её, то она жалеть никого не будет.
Он продолжает спорить.
Рассказывает мне про голову, которую вернул прямо в цепкие лапы в предместьях, и что ни его, ни Луку в итоге не тронули.
Добавляет, правда, что у него тряслись руки, и сердце едва не выскочило из груди.
Прямо так, через грудину, и не выскочило, сломав ему рёбра — настолько было страшно. И что они по-своему красивые, говорит.
Пускай и страшные.
Спрашиваю, как же и то, и другое вместе совместить, и он надувается на меня.
Минуты две молчит и спрашивает уже, чем дриады отличаются от оборотней, а те, в свою очередь, от перевёртышей и прочих мохнатых.
С неохотой отцепляется, и пальцами в том числе, уже в воротах поместья и снова спрашивает, можно ли ему занять одну из столовых.
Я же в ответ предлагаю ему отыскать старую, а ныне брошенную из-за малых размеров кухню и обосноваться там, собрав всё необходимое.
Печь придётся весьма кстати, да и кастрюль брошено — бери не хочу.
Йен соглашается.
Важно кивает, а после, на всякий случай, уточняет, можно ли ещё позаимствовать стекла и прочего барахла.
Терпеливо подтверждаю и обещаю, что и Кацпар, и прочая прислуга ему с удовольствием помогут.
Вообще со всем, что может стукнуть в его прекрасную голову.
На этом и расходимся, каждый по своим делам.
Он — вызнать у кого-нибудь из слуг, где же эта самая кухня, а я наверх, и там же на первых ступенях лестницы сталкиваюсь с явно спешащим встретить меня Кацпаром.
Узнаю от него, что Ядвиг ещё несколько часов назад явился с поручением от госпожи Фаоры, и та требует, чтобы я спустился под город.
Мы вдвоём с капитаном спустились вниз.
Иронично, что в первый раз ему дали с собой хотя бы отряд. В этот же раз, видно, высокий совет решил, что лишние жертвы ни к чему.
Но стоило ли тогда приставлять ко мне капитана?
Как бы то ни было, его визит весьма ожидаем, и я велю передать ему, чтобы подождал ещё немного.
Пока я не закончу все свои дела.
Одно конкретное дело.
Которое, к моему удивлению, всё ещё не сбило меня с ног, если не ударом, то хотя бы своими хлёсткими претензиями.
Лука находится там же, где его оставил Йен, и это если не беспокоит, то удивляет меня. Неужели действительно мог проспать ночь и большую часть дня?
Не слышал, как княжна одевалась, чтобы уйти со мной?
Не сорвался следом, не набросился прямо в дверях, когда вернулись, выясняя, ради какой такой нечисти его бросили в доме, а спит.
Я даже сначала подумал, что разминулись, а он в спальне.
Где с вечера и был.
На лопатках и, заложив руки за голову, взглядом изучает прикрытый смятым и с одной стороны и вовсе сорванным пологом потолок.
И тот, и тот белые.
Равно как и простыни с наволочками.
Одеяло, которое будто отливает синевой на контрасте с его розоватой кожей.
Сгибает левую ногу в колене, потирает лоб, и я не могу понять.
Что мне в нём кажется не так.
А всё потому, что на светлом и раздетый. Почти посреди широкой, выдерживающей и троих кровати.
Обычно у нас иначе.
Абсолютно всегда иначе.
Я даже останавливаюсь в дверном проёме, чтобы минуту посмотреть, настраиваясь на то, что испортит всё своим ехидством, как только меня заметит.
Жду, что заговорит, а он только моргает и раз или два выгибается, должно быть, из-за тянущей боли в затёкшей спине и замирает в той же позе, что и был.
Подозрительно тихий.
Но от этого не менее внимательный, разумеется.
— Ты в дверях, потому что раздумываешь над чем-то или потому что нравится любоваться издалека?
Спрашивает, не повышая голоса, а я не понимаю. Ждёт ли вообще какого-то конкретного ответа?
— Первое. И немного второго.
Хмыкает и только после решает удостоить меня взглядом. Поворачивает голову и, игнорируя приставшие к щеке длинные прядки, предлагает:
— Так, может быть, подойдешь ближе, чтобы пялиться было удобнее?
И дальше щёку о подушку мнёт. Не думает ни сесть, ни как-то ещё податься навстречу. Даже не приподнимается, когда послушно скидываю рюкзак, куртку и прохожу вперёд, усаживаюсь на край кровати. Только зрачками и следит.
С непонятной мне полуухмылкой на губах. Как если бы вдруг разучился улыбаться.
— Сколько ты спал?
Любопытствую, и тогда перекатывается на спину снова. Задумчиво морщит лоб, а я вижу, что и Лука весь искусанный.
Тёмные багровые пятна перемежаются с отпечатками зубов.
Очень заметных на его коже. И белые простыни это только подчёркивают.
И следы их прошлой занимательной ночи, и его шрамы. Особенно тот, который полосой по грудине. Остался на память от одержимого вирмами алхимика из пещер.
Пускай и повезло, что зажило хорошо, а росчерк вот он.
Будто подпись.
Начинается между ключиц.
Отслеживаю его кончиком указательного пальца. Веду вниз, останавливая линию чуть ниже его солнечного сплетения.
А он всё молчит.
Напряженно думает, и кажется мне, что как ни старается, ничего не соображает.
Или придуривается, решая потянуть время. Но к чему ему? Никогда не любил вязкую тишину, ему больше нравится болтовня или даже крики.
— Выходит, что много, — заключает в итоге, запрокинув голову назад, чтобы взглянуть на окно, на солнце, и расслабленно тянется, будто бы всё происходит так, как ему и надо. — Не помню, как княжна ушла.
Звучит беспечно и весело, но я слышу. Скрытое за этой фразой недоумение. Лёгкое, будто так, вскользь, но…
— Постарайся в следующий раз оставаться в себе настолько, чтобы помнить.
Прошу и гадаю про себя, в чём же дело.
В избыточной рассеянной магии, которую кое-кто творит, даже не задумываясь, или в банальной усталости, щедро сдобренной дурманом.
Вроде и ерунда, подумаешь, в кои-то веки отоспался, но всё, что не так, как заведено, меня царапает.
— Какой-то ты слишком добрый. — Пожимаю плечами и отвожу ладонь в сторону. Кладу её поверх одеяла, чтобы, улучив момент, не утащил мои пальцы под него. — Если я себя чувствую так, будто пил три дня, то он, должно быть, и вовсе…
А «он» в порядке.
Он несколько часов проспал под то и дело срывающиеся на высокий визг крики русалок и пришёл в себя.
И виснет на шее, потому что хочет дурачиться, а не потому что надеется забыться.
Или наказать себя.
Чтобы ещё и я «наказал», оставив россыпь синяков и отметин в довесок к тем, что уже есть.
— Суетится внизу. — Лука даже не пытается скрыть накатившего удивления и хмурит лоб, видно, пытаясь осознать, как это так. — Обустраивается, чтобы заняться своим варевом.
Прочищает горло и, постучав по плотной материи, принимается крутить кисть перед своим лицом. Рассматривая не то кромки ногтей, не то свежий, видно, ночью и полученный укус.
Следы зубов на среднем и указательном.
И будто бы чрезвычайно его занимает.
— Знаешь, это всегда так странно, — делится, и так и эдак поворачивая руку, и в итоге и к ней теряет интерес. Позволяет безвольно рухнуть и, будто бы случайно, ударить по моей. — Он же не заставляет, но отказать сложно.
И улыбается мне, поднимая подбородок. Будто бы вовсе без вызова, но знаю я этот взгляд.
И то, что он даже и не думал кому-то отказывать. Не пытался.
О нет, зачем ему это? Он-то как раз наслаждался.
— Я прошу быть осмотрительнее, а не отказывать.
Не ведусь, чтобы не раздувал на пустом месте, и он тут же свои искусанные губы дует.
Они даже в этом похожи. Одинаково затраханные сейчас.
— Я удивлён, что просишь, а не требуешь, — продолжает капризничать, тянется, будто бы не нарочно сталкивая одеяло ниже, и, когда послушно опущу взгляд, пихает меня в бок согнутым коленом. — Ты куда-то уходил?
Киваю и, повернувшись, опираюсь на его ногу ладонью.
— Прогуляться. — Дурачась, пытается сбросить мою руку, и тогда прижимаю её ещё и подбородком. Чтобы уж точно ничего не вышло. — Спроси у Йена, он расскажет.
— А ты?
А я… А меня с самого утра караулил капитан. Явился чёрт знает во сколько и терпеливо протирает задницей обивку дивана в одной из гостиных. Не то чтобы я был удивлен, когда услышал о нём, но и не обрадован.
— А меня ждёт Ядвиг. — Кривится, показывая лицом всё, что думает, и до того, как ляпнет что-нибудь, добавляю: — И подземелья.
Нос морщит, так удачно выборочно брезгливый, и выдыхает, будто отпахавший смену в шахте старатель:
— Да, Ядвига вынести будет сложнее. Может, мне тоже стоит пойти?
Мотаю головой, и Лука пытается скинуть меня со своего колена. Дёргает им, но безуспешно.
Должно быть, я слишком тяжёлый.
Или ему слишком лень. Люблю, когда он такой. Расслабленный и мирный.
— Нет, займись лучше списком. Добудь, что сможешь, а с остальным решим уже вместе.
— Да, пора бы уже разобраться с этим поисковым зельем. — И, закончив все дела, убраться отсюда. И я согласен, несмотря на то, что он это вслух и не проговорил. — Долго тебя не будет?
Неловко, из-за того что согнутый, пожимаю плечами, и Лука снова хмурится.
— Хочу пройти из края в край. Не знаю, сколько это займёт.
Поясняю, и он вздыхает.
— И, если повезёт, потеряешь капитана по дороге, — проговаривает так мечтательно, что впору поинтересоваться, мечтает ли о чём-то, кроме расправы, вообще. — Может, договоримся, и тебе повезёт?..
Намекает без особой надежды, и я не считаю, что на это вообще стоит отвечать.
Уже решили.
Йен хочет, чтобы Ядвиг жил, а Лука… Луке вряд ли будет дело до того, чего хочет Йен, если вцепится всерьёз.
Играет с ним, подчиняясь ради забавы, но стоит ему только выйти из себя, и княжна больше не умиляет.
Ни к чему все эти расшаркивания и поцелуи пальцев.
Я даже задумываюсь, влюблен ли он, или это всё так, пока тешит?
Или всё так. Идёт по цене сломанной руки.
Иронично, но себя он оценивает куда выше. За него уже я плачу сломанными костями и колотыми ранами.
За промахи и за веселье. За страсть.
Даже за редкие минуты затишья плачу подозрением. Не всегда понимаю, когда он и вправду мирный, а когда играет для того, чтобы выгадать подходящий для удара момент.
— Думаешь, расскажет?
Отчего-то мне верится в иное, но не потому, что я считаю Ядвига благородным и готовым благодарить за свою жизнь. Я считаю, что он достаточно умён, для того чтобы понимать: окажется, что увидел лишнее, и уберут уже мнимые «свои» по приказу госпожи Фаоры.
— Думаю, что он уже рассказал.
Лука же иного мнения. Лука никому из служивых не верил и не верит. Я бы тоже не стал, но больно уж хочет верить Йен.
И тут уже либо запереть его за стеклом, как хрупкую куклу, либо считаться.
Меня шатает от первого ко второму. Лука же, наоборот, сначала всеми силами пытался впихнуть ему оружие, а как до серьёзного дошло, так сразу отмахиваться.
Так уже нельзя.
— Тогда и убивать его нет никакого смысла.
Скалится в ответ и, приподнявшись на локтях, оглядывает меня, задерживаясь взглядом на кончике его же стараниями открытого носа, пытается канючить:
— Неужто нельзя сделать такую малость просто для того, чтобы меня порадовать?
И губы, конечно, дует.
Уже и сам не замечает, как это делает. Все кривляния будто обязательные. Как удары выверенные.
— Йен не обрадуется.
Возражаю, и Лука, увидев некую призрачную возможность, оживляется:
— А мы не скажем?..
Торгуется как дурачок, и я могу только в очередной раз покачать головой и выпрямиться.
— Занимайся зельем.
Прошу и уже было толкаюсь от матраца, как, потянувшись вперёд, цепко хватается за мой рукав.
— Тебе нужно уйти прямо сейчас?
Тараторит, неловко опираясь о простынь и едва удерживая свой вес на одной ладони. Если освобожусь, то потеряет равновесие и упадёт обратно.
И я не понимаю, почему он сейчас такой.
Почему кажется мне беззащитным. Под подушкой наверняка не один нож припрятан. Да и арбалет вряд ли далеко.
Так что же мне не так?..
— А ты можешь что-то предложить для того, чтобы я задержался? — Спрашиваю, на самом деле не собираясь торговаться, но тащит на себя сильнее, понукая развернуться, а едва поддамся, так и вовсе поднимается выше, опирается о постель коленками и перехватывает за рубашку. — Ты странно себя ведёшь.
Сообщаю, уступая, и только для того, чтобы убедиться, что в порядке, правда, в порядке, а не повредился головой, неосторожно ударившись ей ночью, нависаю над ним, позволяя подтащить себя ещё ближе.
— Очень странно?
Спрашивает шёпотом и нарочно втягивая голову в плечи. Чтобы казаться слабее и меньше. Чтобы потерял бдительность и попался.
— Достаточно странно.
Подтверждаю, и он опять это делает.
Губы дует, будто я и так сейчас не на них смотрю, и шёпотом, уводя взгляд в сторону, спрашивает, как если бы у самого себя.
— Может, я просто скучал по тебе прошлой ночью?
— Вряд ли.
Хмыкаю, и тут же целует меня, касаясь своим ртом скривившегося моего. Быстро, непривычно для него неловко и с какой-то опаской.
Словно со мной сейчас Йен, да и тот привык идти напролом и лишь изредка пытается изобразить какое-то смущение.
Промаргиваюсь, пытаясь понять, что же в нём не так, а Лука уже вытянулся рядом, запустил пальцы в мои волосы и давит на затылок.
Понукая упасть на простынь и сбитое одеяло вместе с собой.
Всем своим весом виснет и тащит, укладывая прямо на себя. Мне приходится выставить руки, для того чтобы всем весом не рухнуть, а он будто и не замечает.
Жмётся и заглядывает в мои глаза, пытаясь удержать ещё коленями.
Сжимает ими мои бока, и мне чудится, будто нарочно это всё. Нарочно сдерживается, изображая покорность, для того чтобы расслабился и, забывшись, я позволил порезать себя или перекатить на спину и стянуть поднятые над головой запястья.
А может, всё дело в Ядвиге. Лука только и может, что заставить его злиться, позволив топтаться по гостиной, теряя драгоценное время.
Настолько он мелочен? И одной блуждающей по его губам ухмылки, эфемерной, неявной, хватает для того, чтобы ответить на этот вопрос.
Как есть время тянет.
Великовозрастный пакостник.
— Останься.
И в глаза мне смотрит. Напрямую. Не таясь и почти не моргая. Будто серьёзный сейчас. Не дурачится и не играет.
Будто сейчас ему это действительно важно.
— Так что можешь предложить?
Спрашиваю совсем тихо, отцепляя его пальцы от своего ворота, и, вместо того чтобы отпустить их, завожу уже за его голову. И стискиваю, вдавливая в подушку.
Лука даже не дышит в этот момент.
Кажется, совсем нет. Так сильно ему надо. Так он…
— Готов стерпеть все твои нежности, — улыбается, широко растягивая губы, и вот теперь узнаю. Понимаю, что лишь затаился и в итоге не выдержал. — Можешь иметь меня так же скучно, как свою не случившуюся жёнушку.
И сжимает губы в белую бескровную линию, изображая испуг.
Не утерпел и замирает теперь.
Смотрит, затаив дыхание, не понимая пока, отпихну или нет, а я и сам не понимаю.
Врежу ему сейчас или нет.
Я сжимаю его запястье сильнее и, когда дёрнется, бодая лбом, вдавливаю в кровать уже по-настоящему, нормально.
Наваливаюсь всем весом и, отпихнув в сторону его вторую, пытающуюся вцепиться в моё плечо руку, целую.
«Нормально».
Как он любит.
С зубами и заставляя его подавиться и языком, и своими словами.
Охотно отвечает тем же, стонет, стараясь прижаться теснее, и всё-таки хватает за воротник. Вцепляется в него и выкручивает, будто пытаясь меня придушить.
Тянет в сторону едва не до треска ткани и, не отстраняясь, шипит, когда кусаю за нижнюю губу.
Опухшая, наверняка чертовски саднит, но ему так больше нравится.
Ему всегда больше нравится, когда в довесок ещё и болит.
И перевернуть бы его на живот и выдрать со всей своей нежностью, но именно этого и добивается. Именно это и старается получить.
А потому… Целую ещё раз, второй, третий и рывком, едва не лишившись уже своей ловко укушенной губы, отстраняюсь, спихивая его руки и почти рухнув сверху снова, потому что, улучив момент, толкнул по локтю.
Ровно настолько, насколько нужно, чтобы не уложил обратно.
А Лука будто и не собирается пытаться.
Тяжело дышит, откидываясь на подушки, и следит за мной, продолжая зубами наминать и без того уже истерзанный рот.
— Не теряй времени.
Советую, отпихивая снова потянувшуюся к моей груди руку, и встаю вовсе. Лука следит так же, как и до этого, только перекатившись набок, и демонстративно касается губами красного следа, оставленного моими пальцами на его запястье.
И глаза блестят как у сумасшедшего.
— Я…
Начинает весьма задумчиво, и я обрываю его до того, как ляпнет что-нибудь ещё.
— Что?
Осекается, запнувшись на очередной насмешке, и, тут же проглотив её, улыбается уже мягче.
Почти виновато.
— Пускай камни в шахтах будут мягкими, любимый.
Киваю, никак не комментируя это любопытное пожелание, и, оправив свою одежду, нагибаюсь около кровати, для того чтобы вытянуть уже почти по привычке задвинутый под неё меч.
Лука наблюдает за мной молча. Приподняв брови, с так и блуждающей по губам полуулыбкой.
Намеком на неё.
А мне всё ещё что-то не так. Мне кажется, что сказал меньше, чем хотел.
Или пытается сказать меньше.
Не в настроении для подначек и потому избегает ругани, или?.. Одёргиваю себя, понимая, что свихнусь, если начну везде выискивать подвох, и, вернувшись к двери, поднимаю брошенный рюкзак.
Выбрасываю покрывало из сумки, и он и про него не спрашивает. Только следит за тем, как проверяю свои вещи и лениво помахивает пальцами, когда выхожу из комнаты.
Останавливаюсь на пороге и, было уже вернувшись, решив как следует встряхнуть его и попытаться узнать, что же именно я упускаю, передумываю.
Раз сам не рассказывает, значит, ничего важного, а с его бесконечными претензиями в том, что мне не хочется бить и калечить, мне сейчас и вовсе некогда иметь дело.
В конце концов, списываю всё на ночные приключения, и вместо того, чтобы войти обратно, выбираю заглянуть за соседнюю дверь.
К тихому, как не все мёртвые бывают, Штефану.
Вот уж кто трижды пожалел о своём решении разместить молодых под своим боком. Видимо, рассчитывал, что так сможет контролировать, достаточно ли я стараюсь, для того чтобы подселить в Июлию маленького, но уже заведомо богатого паразита. Собирался ли он присутствовать, подозревая, что мне нельзя верить на слово?
А что бы сделал, если бы я заявил, что у меня не встаёт? Разрешил бы притащить ещё кого-нибудь? Заставил бы Июлию решать эту проблему?
Как бы ни могло быть, я этих «бы» никогда не узнаю. Пока только могу заступить за порог его комнаты и убедиться, что не только призраки заперты в клетках, сотканных из незавершенных дел.
Штефану безусловно хуже. Осунулся и будто потемнел весь.
Заперт так же, как и мёртвые, но в своём отказавшем теле, и не может знать наверняка: освободится ли после смерти или останется бродить внутри этих же стен.
Уже другим и одновременно тем же.
Сейчас лежит, покрытый толстым одеялом до самого подбородка, и, кажется, дремлет.
Веки прикрыты, дыхание тихое и размеренное, можно даже подумать, что приключившийся с ним недуг куда легче, чем есть.
На деле же полностью скован.
Левый глаз почти не открывается, а правое веко, напротив, осталось живым и подвижным.
Как и уголок опущенного рта.
Ударило на одну сторону и оставило почти не тронутой вторую.
Но что ему от рабочей половины тела?
День ото дня мучается, не в силах совладать с тем, что, казалось, будет безотказным всегда.
И пускай.
Пускай мается, прожив ещё не один десяток таких дней.
Смотрю на него и не испытываю совсем ничего. Только усталость, отчего-то навалившуюся на плечи, будто после тяжелого похода. Усталость, которую у меня вызывает один только взгляд на лежащее на кровати тело.
Даже злости почти нет.
Так только, когда вспоминаю какое-то из совершённых им дел.
И в какой бы части дня я ни заходил, Штефан всё время спит. Или, может, пытается делать вид, для того чтобы не смотреть на меня в ответ. Чтобы не быть тем, кто делает это снизу вверх.
Я верю, что он осознаёт.
И, несмотря на своё положение, продолжает бояться смерти, иначе бы уже предложил кому из служанок поискать запрятанные в доме украшения или указал на место, где хранится какое-то количество монет.
Взамен на услугу, разумеется.
Последнюю в жизни.
Хотел бы я лежать вот так, будучи не в силах на что-нибудь повлиять? Наблюдая и вслушиваясь в звуки дома, надеясь на то, что недалёкая служанка додумается накормить меня с ложки, а не бросит тарелку рядом на прикроватной тумбе?
Качаю головой и понимаю, что не в настроении для злорадства.
Не в настроении ни для чего, если прислушаться к себе и определить совсем честно. Разве что когда вдруг начнёт ворочаться и, насколько получится, распахнёт глаза, всё-таки зачем-то пробую.
Начинаю говорить с ним.
Порывом или вроде этого. Наверняка не понимаю, да и леший с ним.
— Иногда покойники просыпаются в своих гробах и долго скребутся под землей, если не выходит выбраться. — Мой голос так странно звучит в этой комнате. Он будто не к месту здесь. Слишком уж громкий, нарушающий многодневную тишину. — Подумай, хочешь ли ты разлагаться следующие пятьдесят лет из-за того, что не завершил свои дела.
Я редко говорю много.
Я почти никогда не объясняю своим подчас малограмотным нанимателям, почему стоит сделать так, а не иначе.
Я делаю своё дело, и всё на этом.
А тут, можно сказать, расстарался.
Расщедрился на объяснения, да ещё для кого. А он вдруг поворачивается. Он смотрит на меня так же, как раньше, с непроходимым презрением, и будто бы даже брезгливостью во взгляде.
Что же.
Я попытался, а раз так, то можно не заходить к нему весь следующий месяц, или сколько потребуется, для того чтобы найти ответы самому?
Обещаю вполголоса, что как только умрёт, похороню его в самом крепком глухом гробу, и ухожу.
Вернувшись в коридор, останавливаюсь, замечая, что соседнюю дверь оставил приоткрытой, и будто даже испытываю желание вернуться за неё.
Но торможу себя, и вместо Луки нахожу Йена.
Убедившись, что всё в порядке, бешу мающегося уже в коридоре Ядвига тем, что шарю ещё и по кладовой, и только после, прихватив с собой немного съестного, выхожу из дома, заставляя уже его, ругаясь, броситься следом.
* * *
Чувство, что вернулся обратно, к исходной точке всех своих поисков, такое отчетливое, что как будто и не выходил никуда.
Ни из этого кабинета, ни из самого дома.
А минувшая неделя будто стерлась.
Моргнул, и всё.
Не было.
Не было ни княжны с цветами в волосах, ни тихой ночной заводи с русалками, ни почти пяти дней мытарств в темноте.
Два из них с Ядвигом, три, спровадив ставшего крайне сговорчивым капитана на поверхность, один.
И не сказать, что между этими днями была какая-то великая разница.
Напротив, они словно слились.
Слиплись без непроникающего под плотный камень солнечного света, и, вспоминая об этом, я думаю о том, что долго бы так не смог.
И тут же, переведя взгляд на развалившегося в хозяйском кресле Луку, понимаю, что если бы пришлось, то смог бы.
При условии надежды всё-таки увидеть солнечный свет и наличии хотя бы слепых, хрустких, если наступить, пауков.
Жрать хочется абсолютно всем.
Запертым в темноте или спустившимся по своей воле.
Без разницы.
Так вся эта неправильная погань и мечется по нижним ходам.
Те, что остались, совсем изувеченные и трусливые.
Перелюди и недотвари.
Встретили мало, ориентируясь в основном на слух, и те, которых нашли, были кривые настолько, что сами бросались под меч.
Не то стремились побыстрее закончить выпавшую им ужасную жизнь, не то в отчаянной попытке отхватить хоть какой-то кусок. Одуревшие от слабости и голода, пытались пихаться, цеплялись за ноги и так и оставались распластанные по полу.
Ядвиг много молчал и, должно быть, так же много думал.
К своей чести был куда спокойнее, нежели в свой первый спуск, и даже когда один из узких ходов ожидаемо осыпался прямо перед нами, не паниковал.
На этот раз нет.
Согласился с тем, что нужно вернуться и обойти. Спрашивал только, какой стороны стоит держаться, сколько у меня осталось воды, и на этом всё.
Сам же отделывался кивками.
Будто та ненависть ко мне, что он копил годами, наконец остыла.
Проверил со мной основные широкие коридоры и каменные комнаты, а после охотно свалил, устремившись к одному из ведущих на поверхность ходов, около которого мы и разошлись.
Унёс почти прогоревшую лампу, и я остался один привыкать к темноте.
Прошёл по всем доступным ответвлениям, зарубил ещё с десяток и без того дохнущих от голода, вялых тварей и вернулся, для того чтобы пройти и в другую сторону.
Всего насобирал не меньше трёх сбившихся в неравномерные кучи десятков один и, может, столько же с капитаном, который сначала было порывался собирать трофеи, но быстро отказался от этой идеи.
Так, прихватил пару уцелевших нашивок, и без того едва державшихся на чужой рваной форме, и успокоился на этом.
Я же не брал совсем ничего. Даже для княжны, которой части тел неправильных, изувеченных недомонстров не придутся ни к одному вареву, и почти сутки бродил, расслабившись настолько, что меч держал за спиной, а не в опущенной руке.
Стало пусто.
Ни стонов, ни хриплого дыхания не слышно.
Даже около клеток, которые мы нашли в прошлый раз, новых не прибыло. Никто не приполз умирать к покоям покинувшей этот мир госпожи.
Заодно изучил останки оборотня, не пожалев для этого горсти чёрного, тут же на полу вспыхнувшего порошка, и кажется мне, что он ссохся ещё больше.
И всё та же тишина.
Ни единого шороха.
Решаю, что раз так, то можно заняться другой проблемой, но, даже пробравшись к границам заваленного прииска, я ничего не нахожу.
Ни спрятанных переходов, ни намёка на то, что они когда-то были.
Ни призраков, ни их останков.
Разрез очевидно изолирован, и вот так запросто в него не попасть. Только спуститься сверху или, может, напротив, попробовать пройти сильно ниже, но там, в черноте и холоде, можно нарваться на медленно плавающих внутри камня гигантских червей.
Меня скорее всего не заметили бы, но стены обрушить могли.
А уж если засыплет, то будет уже наплевать, каков был шанс, что всё-таки не повезёт.
Решил, что мудрее будет обойти и наведаться к совершенно не расположенным ко мне призракам позже, и, вернувшись в поместье, вместе с отчетом отправил госпоже Фаоре и свои наилучшие пожелания.
А также высказал надежду на то, что мы не увидимся в ближайшее время.
Уж точно не в моём доме.
Слишком уж мне не хочется вести все эти вежливые беседы и допустить, чтобы она снова увидела Йена.
Вспомнить о том, что уже заприметила его на моей «свадьбе».
К лешему всех этих слишком уж хорошо просчитывающих возможные выгоды людей.
Лука тоже из таких, но он, по крайней мере, на моей стороне. Мелкие пакости давно не в счёт.
Сейчас, когда он задумчиво тихий, я как раз и начинаю ожидать этих самых пакостей.
Перекинув ногу через подлокотник, развалился в отцовском кресле и, дымя через тонкий лакированный мундштук, по случайности отыскавшийся в нижнем ящике стола, задумчиво вертит в руках одно из уже перечитанных мной прошений.
Явился пару часов назад, коротко ответил на мои вопросы и задал пару своих.
Поинтересовался тем, что творится под землей, и только кивнул, удовлетворённый коротким ответом.
Заявил, что пришёл помочь, и, закатав рукава рубашки, рухнул в это самое кресло.
Перевернули кабинет вверх дном, нашли не слишком-то хорошо спрятанный тайник за одним из гобеленов и ровным счётом ничего полезного.
Что один копаюсь, что нет.
Только типовые договоры. Начинаю подозревать, что зря всё перевернул. Этот источник пуст.
Ответов не отыскать, если продолжать перекладывать бумаги.
— Как думаешь, много служанок здесь трахнул твой папаша?
Лука задумчивый и изучает взглядом потолок, продолжая крутить в пальцах мундштук и бесполезную, порядком помятую бумагу.
После вовсе комкает и, не глядя, бросает её на стол. Затягивается снова, а я никак не могу понять, что же у него там намешано, и отчего так сильно пахнет зверобоем.
Горький же.
Как бы там ни было, не суюсь судить о чужих предпочтениях, довольный уже тем, что стряхивает пепел на пол, а не поверх разложенных документов. Отвечаю много позже, после того как скосит на меня глаза, показывая, что это был не вопрос ради вопроса.
Ему действительно интересно.
Хмыкаю и, откинувшись на диванную спинку, ещё раз, в третий и пятый, обвожу кабинет глазами. Может, всё-таки что-то упустили?
Лука затягивается снова и, повернув голову, морщит лоб. Так выжидающе, будто ему это важно.
Прицепиться ко мне именно сейчас.
— Это дурной тон: снисходить до безродных девок, — поясняю, с удовольствием наблюдая за его поехавшей вверх бровью, и завожу руки за голову, чтобы сцепить их в замок и опереться затылком. Вопрос глупый, это правда. Но если прикинуть… — Не думаю, что он сюда вообще кого-нибудь приводил.
Штефан всегда был… Не другой, нет, не слишком отличающийся от прочих знатных, но будто бы особенно брезгливый. Слишком уж ратующий за ту самую чистоту крови. Мог ли он допустить, чтобы от него понесла безродная девка?
Представить не могу. Если даже, отчаявшись, не попытался заделать какого-нибудь бастарда, а решил отыскать меня. Это уже говорит куда больше, чем сплетни и возможные наговоры.
Луку такой ответ не устраивает.
Лука, судя по выражению лица, даже не верит мне.
— Серьёзно? — переспрашивает так, будто это я заявил, что смогу только после отслеживания всей его родословной, и я только пожимаю плечами. Пускай сам решает: серьёзно я это или нет. — Спать одному, потому что все вокруг не достойны твоего высокородного члена?
Отчего-то никак не уймётся, и я коротко подтверждаю, не понимая даже, зачем ему это всё.
Далось.
— Вроде того.
Выпускает дым через ноздри и закатывает глаза.
— Хорошо, что я не из благородных. Так и умереть можно, ни разу не потрахавшись.
Заключает, а я и не знаю, что тут можно ответить. Может, вправду и хорошо. Куда ему большей власти, если порой как безумный и без неё.
— Можно жениться.
Предлагаю, наблюдая за тем, как клубы дыма растворяются в воздухе, и Лука презрительно хмыкает.
Коротко так. Себе под нос.
— Да что ты говоришь, — ехидничает, а мне лишь бы и впрямь на пол не свалился. Разобьёт ещё башку об угол стола. — Был я «женат» во время визита в Камьен. Как думаешь, что шокировало местное общество больше: то, что я не трахаю пажей, или то, что трахаю свою жену?
И голос до шёпота.
Чтобы звучало трагикомичнее.
Замирает, с поднесённой ко рту ладонью, готовый кривляться дальше, а я только и могу, что покачать головой.
— Забавно.
Коротко заключаю спустя ещё одну его затяжку и получаю неприязненно скривившееся лицо. Не нравится ему, когда я не позволяю втянуть себя в бесполезную болтовню.
— Что именно, любимый?
Спрашивает, капризно поджав губы, и я опускаю левую ладонь на диван. Правая так и лежит на шее, пытается растереть затёкшие мышцы.
— Всё, к чему ты прикасаешься, сразу становится твоим.
Говорю то, что думаю, не пытаясь завуалировать или усложнить. Лука же не пытается спорить в ответ. Только руками разводит, едва не прочертив тлеющей самокруткой по столу.
— Что поделать. Люблю хорошие вещи.
Бросает небрежно, будто действительно про нож или арбалет, и я попадаюсь на это. Я возражаю раньше, чем понимаю, почему лучше бы нет.
— Он не вещь, — напоминаю, а Лука только ухмыляется частью рта и тянет улыбку уже на весь, стоит мне договорить: — И никому не принадлежит.
Откидывается на подлокотник и отмахивается от меня, как от того же горького дыма.
— Да ладно. Можешь не делать вид, будто мы оба не принадлежим тебе.
Поворачивается, чтобы выходило глядеть искоса, а я видно что-то пропустил. Только подначивал — и уже заигрывает, нетерпеливо покусывая мундштук. Знает, что испортит, и нарочно так и делает. Исключительно из какой-то своей внутренней вредности и желания что-нибудь сломать.
— Тебе нравится так думать? Что ты мой?
Затягивается и, вместо того чтобы выдохнуть, кусает себя за губу. Глядит долго, словно пытаясь заворожить, и выпускает дым через ноздри.
— Нравится, — подтверждает, окутанный этим самым дымом, и, когда уже собираюсь отмахнуться, добавляет, понизив голос: — И княжне тоже нравится.
Не моргает.
Цепляется.
Словами меня запутать пытается. Отвлечь от заваленного бесполезным мусором кабинета, и я уже было толкаюсь от дивана, собираясь подняться, как останавливаюсь.
— Что мне нравится?
С интересом переспрашивают, и, не сговариваясь, поворачиваемся.
Йен из-за приоткрытой двери показывается и, явно довольный собой, улыбается.
Вот он, мол, как хитро.
Сразу к обоим подобрался.
Я, сосредоточенный на другом, даже шагов его не услышал. Подумал, что что-то неверное творится, а после опустил взгляд и увидел, что явившаяся княжна снова босиком.
Наверняка ещё и таился, прислушиваясь к голосам.
Нарочно крался, надеясь выведать что-нибудь интересное, но увы. Сегодня наши разговоры едва ли вышли за пределы привычной мелкой ругани.
Которая так, чтобы скрасить вечер.
Лука в ответ на вопрос тут же расплывается ещё больше. И в кресле, будто собираясь и вовсе закончить тем, что скатится под стол, и в расслабленной ленивой улыбке.
— Здравствуй, красавица, явилась похвастать успехами или помочь разгрести весь этот кошмар?
Указывает подбородком на заваленный стол, и Йен, не слишком-то впечатленный, просачивается в сам кабинет.
Не спрашивая и оставляя дверь открытой.
— А что, тебя победили какие-то бумажки?
Спрашивает, проходя мимо и демонстративно не замечая моих коленок. Огибает занятый мной диван и усаживается так же, как и в прошлый раз.
На край столешницы.
Опирается на ладони позади себя и болтает босыми ногами.
Одетый в застёгнутую под горло рубашку и с тугой косой, нравится мне куда больше, чем полуголый и полу в себе.
Деловой до ужаса.
Лука даже не спорит в ответ. Только опасно тянется, рискуя свалиться с кресла.
— Без шансов, княжна, — сознаётся с тяжёлым, крайне наигранным выдохом и затягивается снова. Мне даже любопытно становится: сколько там ещё осталось до конца? — Готов биться с кем угодно, если это избавит меня от копаний в этом бесполезном мусоре.
Встречаемся взглядами, и я не говорю вслух, но чувствую то же.
Мне бы лучше в кишках копошиться, чем разбирать чужие подписи. Там хоть и можно запутаться, но и выпутаться тоже несложно.
— Ну какой же он бесполезный. Вот смотри, тут… — Йен прямо с ходу не согласен. Хватает, не глядя, и разглаживает страницу пальцами. По иронии досталась та, что вот-вот сама и развалится. Одна из старых. Там бы заголовок разобрать, не то что подписи. — А что тут написано?
Теряется и поднимает глаза. На меня, разумеется, я ему безопаснее, чем ехидный Лука.
— Это мы и пытались выяснить.
Отвечаю, демонстративно не замечая ухмылок из отцовского кресла, и Йен хмурится сильнее. Йен находится даже быстрее, чем потерялся, и упрямо мотает головой.
— Подожди. Я попробую…
Не договаривает и замирает, укусив себя за губу. И не то пытается обмануть саму страницу, внушая ей, что той не пара десятков лет, не то отматывает назад само время, но лист светлеет, и его ломкие раскрошившиеся края разглаживаются и становятся ровными.
Йен щелкает языком и, довольный, тянется к Луке. Показать, что у него вышло.
— Умница. Восстановил очередную бесполезную страницу. — А тот едва глянул и вернул обратно. К остальной куче. — Это приглашение ничем не отличается от ещё с полдесятка подобных. Они вообще все ничем не различаются.
Заявляет, покачивая сапогом, и Йен на этот раз соглашается. Не хватает ему уверенности и запала бросаться доказывать обратное.
— А тайники?
Спрашивает, ни к кому конкретно не обращаясь, и я только отмахиваюсь:
— Нашли два. И ничего ценного внутри.
— А уж это для кого как.
Тут же не соглашается Лука, и мне хочется стукнуть его. Слабо совсем, но по лбу.
За то, что старые запонки спёр тогда, когда в этом и смысла никакого не было. Хочешь, бери, что нравится, в открытую, а он украдкой и в карман. Будто делая гадость всё тому же Штефану.
И знает, что я заметил, а всё равно именно украл.
Может, и сам какого лешего не знает?
— А ты по делу или просто соскучился?
Спрашивает, подозревающе поднимая брови, и Йен с готовностью кивает.
— Мне нужна помощь.
Признаётся безо всяких расспросов, но не глядит ни на кого конкретного. И к Луке поворачивается боком, чтобы не видеть его лица.
Не нарочно, но опасаясь.
Неужто, что начнёт издеваться? Если так, тот тут как ни крутись. Если повод есть, то всё равно достанет.
— Чья?
Лука из него буквально по слову выпытывает, и, судя по тому, как кривится мордашка Йена, это кажется ему совершенно не нужным.
Зачем вопросы, если можно просто встать и пойти с ним?
Только никто не спешит вскакивать и бежать. Раз княжна здесь, то и помощь ей нужна не та, где нужно срочно спасать. Пускай сначала рассказывает.
— Любого, кто выше меня, — заключает, помолчав немного, с тяжёлым наигранным вздохом. Так, словно совсем уже замучили. Своими глупыми расспросами. — Но ты подходишь больше. Вставай.
Обращается в итоге к Луке, и мне становится любопытно. Почему он «больше».
— Почему это?
Самому Луке тоже. Он, видимо, недоволен, что придётся расстаться с мундштуком, но и интереса не скрывает.
Ещё бы.
Тут бы как угодно сбежать из этого кабинета.
— Потому, что, когда рядом Анджей, призраки почему-то не показываются. Идём.
Йен кивает в сторону двери, а Лука даже и не думает сдвинуться с места. Я же пытаюсь понять, каких таких призраков княжна отыскала, меря шагами столовую.
Не отходил же от своих склянок. Когда умудрился кого-то поймать?
— Это даже немного оскорбительно. — Луке наплевать на призраков. Лука сосредоточен на том, что, оказывается, не такой страшный, как я. Как же, понимаю, такое ранит. — Почему бы им не бояться ещё и меня?
Предлагает вслух, и понимаю, что или вмешаюсь, или всё превратится в балаган.
У одного — недомолвки и новые, обещающие только проблемы загадочные дела, у другого — непомерное самомнение и блестящее умение доводить всё до абсурда.
— Ты помолчи, — начинаю с Луки и до того, как начнёт протестовать, обращаюсь к Йену. — Ты объясни нормально.
Лука уже было открывает рот, чтобы перебить и возмутиться, но в итоге только затягивается и готовится слушать.
Подозрительно покладисто. А Йен будто и сам не знает, что ему нужно рассказать. Мечется взглядом от одного до другого, отводит его к гобеленам и в итоге, не сдаваясь, но заключая какой-то внутренний договор, нехотя выдаёт:
— Мне нужна клетка.
И замолкает, хлопая ресницами, не понимая, отчего мы такие глупые. Клетку ему дайте и отцепитесь.
— Какая клетка?
Лука кажется куда терпимее, чем обычно. Даже голоса не повышает, задавая идиотские уточняющие вопросы, и я начинаю думать, что всё дело в дряни, что он курит. Иначе уже бы вскочил на ноги и вцепился в чужие плечи, с просьбой не полоскать ему мозги.
Йен ещё раз облизывает губы. Йен совершенно жадничает и не хочет выдавать никакие подробности.
— Просто достань её, и всё, ладно?
И улыбается вовсе не агрессивно. Не показывая всем своим видом, что готов защищаться.
И очень зря. Теперь точно нападут.
— Йен?
Переспрашиваю первым, и он тут же скрещивает руки поперёк груди. С самым решительным лицом, на которое только способен.
— Я врежу, если начнёшь смеяться, понятно? — обещает, повернувшись сначала к Луке, а после, стоит только слегка изогнуть губы, и ко мне: — И тебе тоже.
Очень воинственный. Решительный настолько, что я тут же сдаюсь, вскинув обе ладони вверх, а Лука перестаёт растекаться по креслу. Толкается коленом от подлокотника и садится ровно. Теперь ему стало интересно.
— Уже бояться?
Уточняет вежливо и весьма вкрадчиво, не позволяя больше дымной занавеси застилать свои мозги. Настолько вежливо, что Йен поступает как настоящая дальновидная княжна.
Йен спрыгивает с края стола и перебирается на диван.
Так, чтобы между ним и Лукой был я.
Будто за моё плечо, даже если повернусь боком, насмешки не долетают.
Он даже касается моего локтя, беззвучно губами перебирает, и в итоге решается:
— Дело в том, что в доме полчище духов. Большинство хочет уйти, но кто заколку найти не может, кто переживает, что не успел накрахмалить рукава. И я решил, что раз уж дело в таких малостях, то можно помочь. Решил начать с птичьей клетки. Нужно достать её с чердака.
На одном дыхании выдаёт, и Лука, наигравшийся с мундштуком, тушит вставленную в него самокрутку о край стола, и, освобождая руки, там его и бросает поверх бумаг.
— Призраки тебе рассказали про эти свои незаконченные дела?
Уточняет, и я даже не знаю, встревать или подождать пока. Не знаю, что делать с тем, что Йену так и горит спасать всех и каждого.
Даже мёртвых.
Мне порой кажется, что им он сочувствует не так же, а даже больше живых. И сам же будто стыдится этого. Ощущает себя глупым ребёнком, должно быть. Тем, кому жалко и садовых улиток, и поданную на ужин рыбу.
Только яблоки он, пожалуй, и согласен не спасать.
— Ну да? И что в этом не так?
Чувствую, как напрягаются вцепившиеся в меня пальцы, и Лука переводит взгляд на меня.
Лука такой великодушный, что снова хочется дать ему по лбу. Почему это я должен разочаровывать?
Но, судя по тому, как молчит, постукивая пальцами по колену, а Йен нарочно тянется вперёд, чтобы, привстав, надавить подбородком на моё плечо, и впрямь придётся самому.
— Ты знаешь, чем они отличаются от вставших тухляков?
Спрашиваю, и княжна глядит на меня как на дурного. Сначала так, а после, задумавшись, смягчается. Улавливает подвох в на первый взгляд глупом вопросе.
— Те только тела, которые встали и бродят, а эти… — Хмурит свои тёмные брови и прикусывает щёку изнутри. Его голос перестаёт быть таким уверенным. — Эти не тела?..
Спрашивает больше, чем утверждает, и я, признаться, и сам не знаю наверняка, что же «эти» такое.
Почему получается так, как получается. Наказание это или, напротив, своеобразный дар?
Таять медленно, а не в мгновение стать ничем?
— «Эти» — остатки личностей, которые когда-то наполняли живые материальные тела, — стараюсь как можно доходчивее и не торопясь, но в любую секунду готов к тому, что перебьют. Только странное дело: Лука, задумчиво потирая подбородок, слушает меня тоже. — И они зацикливаются на определенном моменте настолько сильно, что даже пережив его, открыв ту самую клетку или накрахмалив рукава, не смогут уйти. Будут шататься, пока не растают.
Йен моргает.
Йен опускает ресницы раз, затем ещё, беззвучно шевелит губами и в итоге дёргает головой.
— Не понимаю, — признаётся с хорошо читаемой досадой и тут же, до того, как попробую повторить то, что уже сказал, пытается рассуждать сам. — Если их держит дело…
То, по логике вещей, его стоит закончить.
Йен цепляется за самое, как ему кажется, важное слово и совершенно не замечает другого.
Не может отодвинуться немного назад и оценить всё происходящее целиком.
Лука отчего-то молчит тоже.
Лука то на него глазами косит, то в упор глядит уже на меня.
И я не могу уловить, на что же он пытается намекнуть этим взглядом. Как будто ждёт каких-то конкретных слов. Или, может, знает больше, чем я?
Последнее очень вряд ли. Скорее накурился и теперь плавает.
— Сколько раз в этом доме гладили только за последний месяц? — Вопрос простой и, может быть, даже в чём-то глупый. Но иногда лучше так, иногда лучше объяснять медленно, заходя издалека. — Так почему бы той впечатлительной служанке не успокоиться и не уйти?
Йен глядит сначала на Луку, а после, когда тот ничего ему не подсказывает, не очень-то уверенно разводит руками.
— Потому что это были не те самые манжеты, — предполагает, и я с готовностью киваю, показывая, что истину стоит искать где-то здесь. — Не те, которые она не догладила, понимаешь?
Лука смаргивает и вмешивается, наконец.
— А если уже нельзя достать именно «те»? — спрашивает, и голос у него довольно резкий. Совсем без заигрывающих интонаций, которые последнее время так часто достаются княжне. — Хорошо, клетка есть, но тряпки давно истлели. Что тогда?
И глядит в упор, ещё немного нагнувшись вперёд.
Глядит на Йена так, будто бы ему совсем не мешает моё плечо. Просто не замечает его, и всё.
Йен же прячется, отстраняясь к диванной спинке, и продолжает сжимать мою руку.
— Ты меня запутал, — признаётся ещё более нехотя и, перегруппировавшись, поджав ногу под себя, пытается собрать всё заново. — Хорошо, если манжет уже нет, но клетка цела, то выйдет отпустить ту, которая привязана к клетке? Если смысл в незавершенном деле, и если его закончить, то…
Высовывается из-за меня опять, и Лука согласно кивает.
— В нём. И чтобы уйти, эта мёртвая девка должна поверить, что манжеты те самые и именно они её конечная цель. — Йен уже было оживляется, тянется вперёд и замирает, прижавшись к моей лопатке. Не может заставить себя открыть рот, поймав чужое выражение лица. — Она не сможет поверить.
В Луке жалости ни на монету. Он не выбирает слова и не пользуется вселяющим надежду «может». Он говорит, что ничего не выйдет. И мне нечего возразить.
Это действительно так. Сколько бы мечтателей ни пыталось, призраков, прицепившихся к своим старым жизням, просто так не освободить. Уничтожить можно, но сомневаюсь, что это то, чего хочет Йен.
— Почему так?
Не вижу его лица, но и так знаю, что хмурится. Знаю, что ему всё ещё не понятно, но не из-за того, что недалекий.
Он добрый.
Он не может просто взять и поверить, что иногда приходится мириться с тем, что уже ничего нельзя сделать.
Совсем ничего.
— Потому что у неё призрачный кисель вместо мозгов, конфетка, — Лука не желает смягчаться, и я понимаю, что он сам не стал бы щадить никого. Ни подчас абсолютно безобидных призраков, ни глупых кикимор, что сообща способны порой утащить в воду некрупную собаку или бежать, столкнувшись с полчищем злющих крыс. Луке было бы плевать, окажись он на моём месте. — В этом есть некий парадокс и своя ирония.
— Это трагедия, а не ирония, — Йен, конечно, спорит. Йен остаётся спокойным, но всё ещё прячется за меня. Может, и сам того не понимая, но держится и отчего-то не рискует бросаться заявлениями. Осторожничает. — Оказаться запертой в темноте из-за манжет. Она могла бы уйти.
— Ты знаешь, куда они уходят? — Лука спрашивает так, что я поневоле начинаю наблюдать за ним. За движениями рук, дыханием и голосом. Я не понимаю, откуда это в нём. Эта серьёзность. — И они тоже не знают. И иногда боятся так сильно, что не манжеты или клетка, а страх не позволяет им уйти.
— А рабочие в шахте? — толкает меня в плечо своим подбородком и чудится даже, что так ищет поддержки. Хочет, чтобы я вмешался в диалог. — Они хотят знать, почему. Разве это знание их не освободит?
Оборачиваюсь на него и киваю.
В этом он абсолютно прав. Только есть и несколько весомых «но».
— Не голова того, кто это сделал, не орудие, с помощью которого это сделали, и даже не погребение иссушенных тел. — Перечисляю, и, когда на лице княжны появится понимание, подытоживаю: — Они хотят знать причину.
Только она и важна.
Не следствие, или что произошло после. Одна лишь причина. И именно поэтому многие из неупокоенных бродят по опустевшим коридорам своего старого дома и пытаются отыскать что-то. Что-то безмерно важное и утраченное. Хватаются за всё что ни попадя и в итоге либо тают, либо пытаются прицепиться к кому-нибудь, чтобы шататься подольше.
Не сгинуть в никуда.
— Дело в том, конфетка, что ты не сможешь объяснить призраку, почему она умерла до того, как открыла клетку. — Моргаю, не понимая, откуда же столько серьёзности взялось, и начинаю подозревать, что не знаю чего-то. Чего-то важного, надо полагать. Или, может, Тайра когда-то просветила Луку исключительно от скуки?
— Но она же хочет именно открыть дверцу! И всё!
Йен упорствует.
Думаю, что уже исключительно для того, чтобы не сдаваться так просто, и я перехватываю его потянувшуюся вперёд руку. Около моего локтя кистью мотнул и дёрнулся, едва стоило мне поймать тонкое запястье.
— Она хочет понять, почему не смогла открыть её. Дело в причине, Йен.
Ещё раз.
Другими словами. То, что ему уже объяснил Лука. И не понимаю, отчего так зациклился? Умный же.
Как ему не суметь сложить два и два?
— И как её отыскать спустя столько лет?
Лука щелкает пальцами. Наконец-то Йен спрашивает то, что следует. Пускай и делая вид, что остального не слышал. Ему отчего-то нужна эта клетка. Ради неё он ходит по кругу.
Ради неё игнорирует всё, что ему неудобно.
— Она уже не помнит, почему так получилось, но помнит своё последнее стремление. И именно оно её и держит. Не сама клетка.
Проговаривает ещё раз.
Уже видимо в пятый. Для пущей верности.
Йен только зубами скрежещет.
Йену нужно, чтобы было так, как вообразил он.
— Выходит, тем, кто бродит в шахте, помочь можно, а тем, кто застрял с клеткой и манжетами, нет?
Переспрашивает, и я, насчёт первых-то не уверенный, нехотя киваю.
А Лука вдруг становится задумчивее.
— Помнишь ту старуху с маргаритками на шляпе? — Я сначала не понимаю о чём речь, а после одна из его историй всплывает. Из тех, которые слушаешь вполуха, потому что не знаешь, где приврёт наверняка. Йен молча опускает голову, и Лука, отчего-то не заметив это, свою застёгнутую как попало рубашку разглядывает. С удивлением даже. Как если бы надевал не сам. В итоге отмахивается от того, что у него там в голове витает, и поднимает лицо опять. — Разве она исчезла после того, как получила желаемое?
Йен молчит.
Осмысляет.
— Я всё равно хочу достать клетку. — Что же. Пускай так. — Хочу убедиться наверняка.
Разве кто-нибудь ожидал, что он перестанет быть таким упрямым?
Киваю, готовый потратить следующий час на ещё одно бесполезное занятие, и поднимаюсь на ноги:
— Идём.
Зову, указывая на дверь, но Йен отчего-то не торопится.
— Они опасаются показываться тебе на глаза.
Напоминает, и я просто отмахиваюсь.
Последнее, чего мне сейчас хочется, так это беречь чувства какой-то призрачной дамы.
— Ничего, позовёшь её, — Лука, видно, думает то же и, выпрямившись, встаёт. Разминает затекшую шею. Хрустит фалангами пальцев и лениво сдувает прядь своих растрепавшихся волос. Йен оказывается единственным, кто сидит. Будто и не ему надо было скорее, сразу и вообще ещё утром. — Если не откликнется, то, значит, плевать она хотела на своих сдохших птиц.
Йен обдумывает, теряясь взглядом, и в итоге, чтобы вернуть его обратно, приходится нагнуться и положить руку на плечо.
Сжать и потянуть вперёд.
Возвращается не сразу, но, схватившись за моё запястье, тоже встаёт.
— Как-то всё это слишком сложно, для того чтобы быть правдой.
Не сговариваясь, переглядываемся с Лукой, и он только плечами жмёт.
Не понимает тоже.
— Будь это неправдой, не бродило бы где попало столько призрачных дохлых. — Не понимает, отчего Йена так тащит спасать уже мёртвых. А я не понимаю, что изменится, если в доме станет на одну тихую тень меньше. Лука думает так же. Лука, попадая под прямой осуждающий взгляд, только добавляет раздражённое: «Ну что?»
Йен, разумеется, не говорит. Только продолжает глядеть на него волком и, закатив глаза, первым выходит из кабинета.
— Нет, ничего.
Отвечает с лёгкой напускной небрежностью, и я нутром чую.
То, насколько важно для него это «ничего».
