Before the Dawn

Лестница, ведущая на чердак, будто нарочно сделана так, чтобы быть главной в противовес. Та каменная и широкая. Белая. Эта же хлипкая и от времени уже чёрная. Старая, скрипучая и кажется опасно ветхой, но сухие ступени выдержали мой вес, и ни одна из них не треснула. Видимо, один из тех редких случаев, когда второе впечатление оказывается лучше первого. Люк не заперт, но, чтобы откинуть его, пришлось навалиться и медленно поднимать плечом. Кажется, крышка совсем тонкая, но будто усиленная какими-то чарами, которые пусть и поддаются, но очень неохотно. Будто не желали пускать меня внутрь. Или кто-то определённый не желал пускать. Я даже немного надеялся, но увы. Забравшись внутрь, не нашёл ничего, кроме застарелой пыли и неровно расползшихся по углам пыльных паутин. Я бы так и ушёл, но Йен слишком упёртый, чтобы испугаться какой-то там грязи. Йену была нужна эта чёртова клетка, и вряд ли был хотя бы один шанс, что он оставит эту идею. По крайней мере до того, как уверится, что бесполезная. И точно ничего не получится. Покопавшись немного, мы отыскали и клетку, и чьи-то перчатки, и закопчённый, давно брошенный к прочему хламу чугунный утюг. Оторванные пуговицы, кучу полуистлевших, не сообщающих ровно ни о чём, помимо чужих чувств, писем, связанных аккуратными стопками, и ещё гору всего. Гору бесполезного всего, сложенного в ящики, поднимающиеся неровными колоннами до самых стропил. И, что бы ни молили добыть для них призраки, это не работало. Ни с одним из них. Кто-то, заламывая свои призрачные, размытые руки, робко высовывался из стены и утверждал, что искомые перчатки совсем не те, а служанка, умолявшая открыть клетку и выпустить давно передохших птиц, и вовсе заявила, что мальчик всё перепутал. Не надо было ей никаких птиц, она искала потерявшегося в саду кролика. Выплыла, вся показалась и даже думала притопнуть, но зыркнула на меня и тут же будто смялась, ударившись спиной об одну из стен. Исчезла, умудрившись взвить в воздух половину всей залежавшейся пыли. А Йен только нахмурился, крутя в руках снятую гнутую дверцу. Едва-едва свёл брови на переносице. Я думал, отшвырнет её, а он на пол поставил, прочихался и, скрестив руки поперёк груди, скупо поблагодарил за оказанную помощь и, поморщившись, поинтересовался, отчего же я не велю разобрать весь этот хлам. Глядишь, и полезные вещи найдутся. Отчего бы их не раздать? Дворовые наверняка не откажутся. Вот так сразу. Без причитаний и сетований. Мёртвой не нужна гнутая клетка? Что же. Живые точно обрадуются. Лука пытался спорить, но быстро сдался, утратив и без того слабый, так толком и не родившийся интерес. Я и вовсе только отмахиваюсь. Хочет раздавать — пускай раздаёт. Только пообещает, что все бумаги оставит и, если сыщется что-то магическое, то сначала покажет, а уже после кого-нибудь одарит. Мало ли, что ещё могла скрывать моя неуважаемая родня. На сколько-то серьёзные артефакты вряд ли стоит рассчитывать, но какая-нибудь способная наделать пакостей мелочёвка может валяться запросто. Ящиков тут много. И Йену нужно сунуть нос во все. Разобраться с делами и имуществом и мёртвых, и живых. В итоге так и остаётся наверху, попросив отправить пару служанок ему в помощь, и чуть ли не в спину выпихивает к лестнице. Луку даже активнее, чем меня. Как если бы чуял нечистого на руку конкурента, положившего глаз на его грязные сокровища. Но Лука будто и сам без интереса здесь вовсе. Покрутил в руках ту помятую клетку, щёлкнул щеколдой снятой дверцы и бросил и её. Отряхнул руки и, не заинтересовавшись старыми позолоченными часами, валяющимися на виду, недовольно спросил, достаточно ли он был сегодня полезным, или нужно что-то ещё. Если нет, то изволит откланяться, и тут же отбывает восвояси, пятясь спиной вперёд. До самого люка, а после, ловко развернувшись, исчезает в нём. И надо же, внизу даже его шагов почти не слышно. К чему же на этаже такой толстый потолок? Йен только губы поджимает и настойчиво напоминает, что и мне тоже пора. Возвращаться к своим важным делам. Когда интересуюсь, какие же у меня важные дела, то напоминает о бумагах в кабинете и призраках в шахте. И отворачивается, добавляя ещё света. Сразу мы зажгли всего три свечи, а у него с собой, оказывается, ещё с десяток. И, оживая, они начинают отбрасывать причудливые тени. И на хлам, и на стены. И на лицо княжны, которое на контрасте света и тьмы становится куда острее. И будто злее тоже. А он и не делал ничего. Только так и моргает, дожидаясь, пока уберусь, и чудится мне, что собирается снова вернуться к клетке. Уже без свидетелей, способных распугать его робких просителей. Может, мне только чудится. Может, я достаточно хорошо его знаю для того, чтобы понять, что не сможет вот так отпустить. Слишком для него просто. Как бы то ни было, оставляю, как просит, и действительно возвращаюсь в кабинет. Пускай, если ему надо. Магическое варево, производство которого он развёл в одной из столовых, должно быть, может медленно томиться и без присмотра. К своему сожалению или, может, напротив, к счастью, я в этом не слишком-то понимаю. Впрочем, зарывшись в бумаги, я дохожу до того, что и с ними никак. Будто пересмотрев несколько тысяч разрозненных, ничего не значащих строчек, разучился читать. Все поиски в кабинете в итоге оказываются бесполезны. На всякий случай простучал половицы, проверил мебель на скрытые ниши и даже глянул внутри тяжёлого карниза. Всё не то. Плюнув, поднялся выше и, не спрашивая, перевернул отцовские шкафы. После — комод, пошарил под подушками и матрасом. И на этот раз у него не получилось сделать вид, что меня здесь нет. Больно уж страшно ему было, когда я едва не скинул его на пол для того, чтобы изучить кровать. И надо же. И здесь совсем ничего. Отыскал пару глупых, написанных одним и тем же кокетливым почерком писем, пахнущих сладкими, впитавшимися в бумагу духами, и ничего кроме. Ещё мази, притирки и микстуры. Ещё порванные на лоскуты простыни и свёрнутое тугим рулоном одеяло, что, должно быть, кладут ему под спину, когда усаживают и моют. И ничего важного или срамного, пускай второе меня и не интересует вовсе. Даже припрятанной бутылки нигде нет. Спросил у него зачем-то, как он умудрился столько лет прожить, не заимев хотя бы сколько-то странных пристрастий, и, махнув рукой на его дикий, полный ужаса взгляд, вышел. Всё равно ничего мне не скажет. Начинаю думать, что ему действительно нечего рассказать? Не такой дальновидный и всеведущий, как я думал. Может, только делал вид всю жизнь? До — что знает всё и немного больше, после — что не знает совсем ничего. Удобно. И бить смысла нет. Обделается со страху, а толку мне? Сказать всё равно ничего не скажет, юродивый же. Теперь хрен разберёшься, прикидывается или нет. Надо бы вернуться в кабинет, но меня будто пронесло мимо. Через главные двери на улицу, а там и к строящемуся заново рабочему дому. Что смогли спасти — оставили. Что прогорело и оплавилось — выдрали и свалили в кучу. Должны вывезти. Там же двери, испортившиеся половицы и мебель. Кацпар намекал на то, что это следует очистить и оставить, но я велел выкинуть. Всё, что приводить в порядок дольше, чем пользоваться, на телеги и прочь. Этот дом может себе и не такую расточительность позволить. Покрутился вокруг стройки, поглядел на высокие, уходящие в небо, ловко сколоченные леса и толстые верхние балки новых перекрытий, и убрался и отсюда тоже. Чтобы не мешать. Почти уже смирился с мыслью, что нужно вернуться в дом, пройтись по его гостиным и, может, старой части в поисках остатков вещей деда, как Ядвиг явился. Вот так запросто, без предупреждений и официального прошения о встрече. Перехватил меня на крыльце и сходу, не здороваясь, заявил, что около форта, того, что на побережье, ночью ранее видели некую тварь, скрывшуюся в одной из пещер прямо перед рассветом. Двуногую, замотанную в какие-то тёмные тряпки. Ядвиг решил, что это стоит немедленно проверить. У меня мелькает мысль, что измордованный магией доблестный рыцарь мог уцелеть или встать, но вряд ли такое возможно. Значит, другой. Кто-то, кому интересен гарнизон. Что это именно какая-то сохранившая остатки разума тварь, я отчего-то не допускаю вовсе. Трусливая не рискнула бы высунуться под взглядами соглядатаев, а сжираемая голодом и яростью не оставила бы свидетелей. Нет упоминаний бойни или попыток найти еду. Только то, что шаталась внутри, разыскивая что-то внутри стен. На то, чтобы захватить ножны, у меня уходит всего несколько минут. Замечаю, что Луки нигде нет и, сунувшись на чердак, предупреждаю Йена. Обещаю вернуться не позднее, чем через сутки, и когда, фыркая, говорит, что знает, что это я нарочно, чтобы не копаться в бумажках, даже не отрицаю. Лучше Ядвиг и твари, чем кипы бесполезных документов. Особенно Ядвиг, который теперь больше молчит, чем болтает. Скупо повторяет то, что уже сообщил, и спрашивает, нельзя ли пройти короче, не через караулку и ворота? Я провожу его через склеп, удивляясь тому, насколько плохо он ориентируется в ходах, и заодно осматриваюсь. И не улавливаю ничего. Ни под могилами, ни на песке. Разве что мне становится странно тревожно в самом форте, который сейчас заняла пара спешно рекрутированных из жителей предместий отрядов, и я всё никак не могу отыскать причины. Будто что-то дышит мне в затылок, и от этого дыхания не мурашки даже, а предчувствие. Столкновения с чем-то более страшным, чем Синеглазка. С чем-то большим. Спрашиваю у караульных, почему они решили, что фигура, которую они заприметили, не сунувшийся за наживой мародёр, но те только и делают, что отрицательно мотают головами. Не человек, и всё тут. Фигурой хоть и похож, но точно не человек. И ни слова о том, почему. Почувствовали. Будто люди вообще могут такое чувствовать. Но утверждают, что могут, и потому я обхожу всё ещё раз. Прошу Ядвига не мешаться и остаться со своими. Не дышать мне на ухо, пока я пытаюсь что-нибудь услышать. Когда уходил, один из караульных брякнул, что плащ с капюшоном, вроде бы, были серые, но с расстояния и в предрассветном мраке наверняка не углядишь. Но даже если и серый, то мало ли кто носит серые плащи? Ерунда, а не важная деталь. Ерунда… Обхожу всё снова. От пещеры до песчаной косы, простирающейся до окружающих русалочью бухту скал. И никаких следов. Все растащены водой и ветром. Может, никто и не приходил? Морок, сотворённый предутренним туманом и чужой сонностью? И поверить бы, да давно забытое ощущение мороза на коже говорит об обратном. Мне кажется, будто я вляпываюсь во что-то, едва переношу ногу за порог того самого амбара. И пусть внутри уже нет ни крови, ни клеток. И это не списать ни на сентиментальность, ни на чувствительность. Это не обо мне. Это не… В соломе тоже ничего не находится. Даже жалею, что так резво сорвался с места, обвожу взглядом сваленный в кучу скошенный бурьян и, уцепившись взглядом за ярко-жёлтые, жухнущие уже цветки зверобоя, выхожу обратно, на улицу. Ядвиг, кажется, раздосадован не меньше моего. Перед тем, как попрощаться, передаёт короткое письмо от своей госпожи и выражает надежду на то, что я скажу и ему, если выйдет что-нибудь разузнать. Я же, в свою очередь, заверяю его, что людям за высокими стенами ничего не грозит, и, кем бы ни был их гость, вряд ли он являлся за чужими жизнями. Иначе забрал бы, сколько ему требовалось, а не осмотрел место и испарился. Занятно это всё. Занятно и, пожалуй, требует проверки. Решаю заглянуть на обратном пути к стукнутому по голове хранителю библиотеки и расспросить его. Может, из-за того, что потеряли несколько бесценных свитков в пожаре, и говорить со мной не станет, а может, и пробормочет что. Наведёт. Не дурно было бы выспросить у него и про Штефана, глядишь, окажется достаточно стар, чтобы помнить и моего деда. И, может, знает что-то об их делах? Всё никак не выходит уложить в голове. Почему призрак съездил по роже мне, если шахту завалило уже при Штефане? Как тот, кто уже был мёртв, мог быть виноват ещё в чьей-то смерти? Возвращаюсь в город и медленно, перебирая свои размышления, пытаюсь собрать всё, что знаю. И понимаю, что взялся за дело не с того конца. Настолько ясно, что останавливаюсь и пробую ещё раз уложить всё в голове. Следовало сначала расспросить Фаору, а не цепляться за то, что случилось во время владения разрезом уже моего отца. Штефан и его биография мне печально понятна. Про деда же я не знаю почти ничего. Только что он любил свою жену, и что тому призраку было чрезвычайно важно показать себя. Отомстить, наверное, за причинённые страдания. Но как он мог их причинить? Вот что мне нужно выяснить. Как я и сказал Йену: важна причина. Не подписи, не заключённые договоры и отпущенные ссуды. И так всё кажется просто и вместе с тем нет. По времени не лепится, но вдруг книжный надзиратель или Фаора подскажут мне, как это связать? Стоит ли спрашивать у неё прямо, пока не решил. Больно уж прозорлива. Смекнёт, что может продать мне свою болтовню, и придётся тащиться еще не в одну деревню. Пока бы просто до ворот, а там и до библиотеки, в которой меня неожиданно никто не ждёт. Решил бы, что этот странный полулюдь меня нарочно игнорирует, да ни шагов, ни бормотания под нос не слышно. Будто его вовсе на месте нет. По делам, что ли, вышел? Отираюсь подле дверей, стучу ещё раз для того, чтобы вслушаться, не притаился ли, и, задрав голову, подмечаю, что одно из пыльных окон открыто. А мне казалось, что внутри и вовсе их нет. Весь свет только от опасных для хрупкой бумаги свечей. Но, может, изнутри створок не было видно из-за высоких книжных шкафов, а снаружи я и не вглядывался. То интереса, то времени не было. Ставни и ставни. Что же. Видимо, придётся зайти в следующий раз. Следя за тем, чтобы не упустить целый день. Пока шатался по гарнизону, этот уже к закату клонится. К поместью возвращаюсь и вовсе в ночной темноте, так и не глянув, что же там пожелала сообщить чужая высокопочтенная госпожа. Вряд ли что-то срочное. Потерпит. До того момента, когда вернусь в треклятый кабинет. Или пока не вернусь? Какой в этом смысл, если всё, что в нём есть, оказалось абсолютно бесполезно? Но в порядок надо привести. Хотя бы для того, чтобы понимать, кто кем является, и не пытаются ли надурить меня. Иронично, но если в первые дни после свадьбы никто и не думал обсуждать со мной какие-то дела, то теперь, по прошествии какого-то времени, у Кацпара собралась целая стопка писем, доставленных посыльными. Стоило бы и их просмотреть. Сразу после того, как разберусь с пожеланиями госпожи Фаоры. Поместье в вечерних огнях. Поместье с расстояния кажется по-настоящему живым и ничем не отличающимся от всех прочих, выросших по соседству. Так, из-за высокого кованого забора, и не скажешь, что внутри живёт не высокородный господин, а выродок и монстр. Впрочем, те, кто вынужден делить со мной земли, вряд ли считают меня монстром. Больным на всю голову — очень может быть, а чтобы тварью — так то слишком сложно. То слишком больно и вредит шаткому, едва установившемуся после набегов ушедших под землю неправильных обращённых спокойствию. То тревожит разум и заставляет сомневаться в способностях собственного тела. Поэтому лучше пускай по соседству будет больной, с чудными или мерзкими предпочтениями. Тот, от кого можно отгородиться забором и защититься с помощью засовов и дворовых. Отвернуться и не видеть, но обсуждать за утренней трапезой или вечером, под бокал. Кацпар, по своему обыкновению, встречает меня перед холлом, в главных дверях. Почтительно опускает голову, и я невольно думаю о том, что ему совершенно плевать, кому кланяться. Главное, должно быть поместье. Остаться в этом доме. Продолжать служить ему? Не понимаю. Прохожу мимо и поднимаюсь вверх, на ходу закатывая рукава тёмно-бордовой рубашки. Слишком яркой для того, чтобы забрать её с собой, но достаточно удобной, без идиотских накладных карманов и узорного воротника, для того, чтобы носить здесь, в городе. Собираюсь отстегнуть ножны, но слышу приближающиеся торопливые шаги и останавливаюсь. Не потому, что легкая быстрая поступь может выдавать не очень-то умелого убийцу, а потому, что так можно и напороться. Если нестись, не глядя по сторонам. Я сначала было решаю, что это Йен, но стук приближающихся каблуков и духи выдают Июлию. И та спешит настолько, что врезается в меня на всём ходу. Слишком уж была поглощена тем, что происходит за её спиной, и не глядела вперёд. Поднимая глаза, удивленно ойкает, когда придерживаю за плечо, чтобы, отшатнувшись от меня, не ударилась ещё и о перила. Удивляется, застывает на месте, почти не моргая, а после, спохватившись, краснеет и опускает взгляд, сжимая в опущенных руках атласную красную ленту. Как если бы не ожидала увидеть меня в моём же доме. А может, так и не успела привыкнуть к тому, что он стал моим, и надеется, что, проснувшись в один прекрасный день, обнаружит, что всё это было лишь дурным сном? И ни самого меня, ни свадьбы. Ничего не было. — Ты не должна замечать меня, если не хочешь, но обходить всё же стоит. Советую, надеясь, что усталость в моём голосе немного его смягчит, но Июлия вздрагивает, как от крика. Припоминаю, что мы с ней так больше и не говорили. Только тогда, уже ночью, когда я вернулся к ней для того, чтобы убрать путы, испортившие её церемониальное платье. — Я не нарочно. Лепечет, до скрипа натягивая алую, будто текучую ленту, и я делаю шаг назад. Пропуская её, раз уж так куда-то торопилась. Не идёт. Отчего-то остаётся на месте, будто скованная повисшим молчанием, а не бросается вверх или вниз, перепрыгивая через ступеньки. Мне и хочется ей помочь, и в то же время нет. Всё-таки ничего не сделал. Ни в чём перед ней не виноват. И потому остаётся только ждать, куда же направится в итоге. Аккуратно причёсанная и, несмотря на то, что вечера уже давно тёплые, в застёгнутом под горло платье. Приличия велят жариться или, может, притихшая мать? Как бы то ни было, продолжаю ждать, и Июлия собирается с силами. Проморгалась, провела пальцами по лицу, так, как если бы убирала налипшую на нос паутину, и подняла голову. То, что я на ступень ниже, не слишком-то сглаживает разницу в росте. — И больше не злюсь. Сообщает не без дрожи в голосе, и я киваю. — Значит, злилась? Спрашиваю чуть тише, чем говорил до этого, и она робко улыбается. — До свадьбы даже сильнее, чем после. Делится, и я даже не знаю, для чего продолжаю поддерживать этот странный пустой разговор. Может, потому, что в итоге не могу отделаться от того, что что-то ей всё-таки должен? Или разобранные на отдельные листы договоры в кабинете отталкивают меня больше чужих откровений. — И что изменилось? Пожимает затянутыми в узкие рукава плечами и, уставившись на выглянувшие из-под юбки носы своих туфель, внезапно не кокетничает. И голос у неё другой сразу. Ниже и не дрожит. — Может, иллюзии наконец рассеялись? Или смирение пришло. Я пока ещё не разобралась, — отвечает так, будто рассуждает вслух, и глядит на меня опять. Изучает, едва уловимо прищурившись, и стоит мне вернуть взгляд, как сжимается и снова принимается изучать ступени. — Мне нужно наверх, отдать это Йену. Но если ты против, то… Показывает мне перекрученную в жгут ленту, ойкает, поспешно расправляя её обратно, и не договаривает. На случай, если я захочу её одёрнуть или запретить. — Ступай первая. Прошу, и она непонимающе вскидывает свои светлые брови. Неужели не понимает, что Йен сам выбирает, с кем ему водиться? И, пожалуй, я бы мог ему запретить, да что толку, если после нарочно сделает наперекор? Или, может, потому, что иначе у него попросту не выходит. Как бы то ни было, дочка некогда зажиточных благородных вряд ли может стать самой опасной из его друзей, и потом, ему же нужна лента. Это же так важно. Июлия всё еще медлит. Как если бы сомневалась, что ей действительно стоит подниматься при мне. Как если бы кто-то другой уже запрещал ей это делать. Возможно, всё та же гордая мать, которой больше некуда распределить своё свободное время. — Можно спросить? — сделала шаг, поднялась всего на одну ступень над площадкой и тут же обернулась. Словно, встав выше, ощутила какую-то уверенность. — Почему ты позволил нам остаться? Разве мы тут не лишние? И ни скорбных интонаций в голосе, ни гримасы на красивом лице. Удивительно спокойная. Наверное, ещё толком и не понимает, о чём говорит. Или, может, иллюзии позволяют романтизировать. Откуда бы ей знать про то, какая именно жизнь её ждет в предместьях. Августина, напротив, слишком хорошо понимает. Поэтому и пыталась говорить со мной. Стребовать долг, которого у меня перед ней нет. Но мне не хочется врать Июлии или, и того хлеще, запугивать её понапрасну. — Мы все прекрасно знаем, кто тут лишний, — улыбаюсь, приподнимая не калеченный уголок рта, и тоже делаю шаг вперёд. Снова сравнялись в росте. — Потерпи ещё немного, и будешь договариваться с кем-нибудь другим. Обещаю, но она упрямо мотает головой, и, опустив взгляд, я замечаю, что лента, которую она всё мнёт, туго намотана на её пальцы. — У этого дома один хозяин, — надо же. А я думал, не принимает. Или, возможно, льстит сейчас для того, чтобы что-нибудь выторговать? — Я не могу с другим. И губы в линию. Упорно не отводит взгляд, даже когда поднимаюсь и останавливаюсь на той же ступеньке. Только подбородком ведёт выше, чтобы глядеть мне в глаза, а не на шею. — Я что-нибудь придумаю для того, чтобы решить эту проблему. — Тебе совсем это не нужно? Всё, что есть вокруг? Не выдерживает, хмурится, выдавая недоуменное недовольство, а мне от этого даже хорошо. От того, что мне всё это больше не требуется. Все резные стулья и модные вышитые воротники. Да и на что они мне? Если бы даже и хотел, то утащить с собой выйдет разве что столовые ложки. Да и те мне без надобности. За городскими стенами их и продать-то прилично не выйдет. Расценивает молчание по-своему. — Если бы ты остался, то люди привыкли бы, — пытается поддержать, что ли? Обозначить то, что самое страшное, по её мнению, пройдёт? — Не сразу, но… Пожимает плечами и, сама того не замечая, отшатывается к перилам, когда поднимаюсь выше. Такое себе равнодушие выходит. — Тяжело жить, когда тебя не принимают. Это уже в спину мне. Когда поднялся и, глянув на дверь, ведущую в спальню Штефана, прошёл дальше. Июлия поспешно догоняет, вспомнив, зачем вообще оказалась на лестнице. Начинает говорить снова, но я уже порядком устал от вынужденной вежливости. И хорошо бы ей научиться понимать это. В предместьях подобный навык весьма пригодится. — Чужое принятие мне не интересно, — отрезаю, прервав так и не начавшуюся речь, и тут же забываю, про что вообще говорил. Больно уж занимательный открывается вид, если толкнуть дверь спальни. — И как это понимать? Обряженный в «это» Йен даже оборачивается не сразу. Занят тем, что придирчиво вглядывается в своё отражение. Не вздрагивает, не ойкает, только шею тянет, оценивая, насколько хорошо её прикрывает высокий воротник. И зеркало такое занятное. Вытянутое, ростовое, в темной грубой раме из старого, местами уже треснувшего дерева. Не припомню, чтобы раньше видел его в доме. Но я вообще мало на что обращал внимание. Не уверен даже, что смогу описать кресло, которое стоит в кабинете Штефана. Главное сейчас другое. Йен в платье. С хитро заплетённой косой и краской на лице. Осматривает свои руки, обтянутые рукавами, и недовольно кривит мордашку, понимая, что в плечах ему узко. А я и не заметил, что у него какие-то мышцы наросли. Для меня всё такой же тощий, как и год назад. И тогда он тоже был в платье. Только дорожном, застегнутом наглухо и, кажется, сером. Это розовое и тонкое. С кокетливой многослойной юбкой и воланами на груди. Воланы ему на руку, это да. Без воланов девушка из него не достоверная, плоская, как доска. — Нравится? Спрашивает, когда переключается наконец на меня, и тут же складывает руки поперёк груди. Вижу, что у него пальцы на кончиках чёрные, будто влез в какую-то погань, когда возился с магическими порошками, и та въелась так, что теперь только с кожей и слезет. Прослеживает направление моего взгляда и опускает руки. Заводит кисти за спину и тут же возвращает обратно для того, чтобы оправить складки на юбке. И выжидающе поднимает брови, недвусмысленно намекая на то, что, вообще-то, задал мне вопрос. — Как по мне, то лучше бы просто голым. Признаюсь, отчего-то представляю, что он сейчас же начнёт капризничать и топать, совсем как положено барышне, регулярно получающей одни комплименты, но Йен другой, и только хмыкает, кривя рот. — Голым я буду позже. Обещает и глядит за мою спину. На притихшую девушку, о которой я уже почти забыл. Наблюдаю за ней, не поворачиваясь, обратившись к зеркалу, и надо же, ни капли удивления. Только любопытство. Не просто отдаёт ленту, но и помогает просунуть её в тонкие петли на спине и затягивает на манер корсета. И, главное же, молча. Без вопросов. Это что же за игры у них такие? — После какого «позже»? Возвращаюсь к важному, пока он совсем меня не запутал, и Йен, изображая удивление, прикрывает рот ладонью. — А разве я не предупредил? — в глаза мне заглядывает и, поддерживая созданный образ, наивно хлопает длинными начернёнными ресницами. — У меня свидание в старой части города. В некоем месте под названием «Огненные бутоны». Очень интересно. И сразу же понятно. — Это же бордель. А вот Июлия недоумевает вслух. Порядочным, собирающимся удачно выйти замуж девушкам положено делать вид, что подобных заведений не существует. Допустимо ведать о трактирах и, может, о редких игорных домах. Тех, в которых играют исключительно кидая кубики и не на деньги. — Что же, мне следовало догадаться, — Йен выглядит раздосадованным, но не настолько, как мог бы. Нос, конечно, морщит, но вырывать из волос шпильки и спинывать туфли с ног не спешит. Йен, обдумав, возвращается к своему привычному состоянию. К любопытству. — И как там? Очень плохо? И глядит хитро, немного искоса. — Ну почему же сразу «плохо», — ободряю его и пока не понимаю, как самому к подобным свиданиям относиться. С одной стороны, я знаю, с кем он будет. С другой — понятия не имею, что может взбрести в чужую голову. Но вряд ли Лука позволит трогать его ещё кому-то. Жадность всё победит. — Напротив, по сравнению с этим, уже знакомое тебе предприятие в предместьях Камьена — старый сарай. — Найдётся, на что посмотреть? Йен, закончив с платьем, так вокруг и вьётся. То в зеркало глянет, то за мою спину зайдёт, видимо, чтобы оценить, как смотримся вместе, то обратно вернётся, и я думаю, что это бессмысленно всё. Зачем ему вообще куда-то идти, если он и будет самым интересным в любом, даже забитом редкостями, месте? — Найдётся, — соглашаюсь и, глянув на всё ещё не прикрытые шторами окна, интересуюсь у его отражения. — Только как ты собираешься до него добраться? — Пешком? — возвращая вопрос, продолжает крутиться рядом, оценивая подвижность нижних ярусов юбки. — И Лука сказал, что заплутать будет сложно. До площади с фонтаном прямо, после направо и… И перехватываю его руку, которой, вдохновившись, начал изображать все эти «прямо» и «направо». Сжимаю в своей, и Йен улыбается. Смазано и хитро. — Не ночью и не в таком виде, красавица. Улыбается шире и, шагнув вперёд, задирает голову. Прижимается ко мне и подбородком на грудь давит. Глаза в глаза. — А что же не так с моим видом? Спрашивает совсем тихо, вскинув подкрашенные брови, и я мягко отстраняю его от себя, взявшись за хрупкие плечи. Ему платье узковато из-за того, что его руки стали чуть шире и твёрже, а мне всё такой же маленький и тонкий. Во всех смыслах. — Слишком вызывающе для Голдвилля, — он фыркает и закатывает глаза. Я не добавляю, что здесь, пожалуй, и у Июлии есть все шансы снискать славу разнузданной девки. Стоит только высунуться на улицу посреди ночи и попасться на не те глаза. Но если бы дело было только в возможных сплетнях. Украдут ещё опять, и где на этот раз искать? — Будет лучше, если я передам тебя из рук в руки. — С тобой я уже не буду таким вызывающим? — не сдаётся и снова тянется ближе. Игривый, весь в предвкушении приключений и пахнущий пудрой и духами. Не в крови, не в слезах, не… Накрывает мой рот ладонью, стоит только податься вперёд и попытаться наклониться. — Нет, подожди, есть помаду ещё рано. Зря я, что ли, столько собирался? И сразу будто серьёзный совсем. Брови снова на переносице, поджатые губы. А сам, ускользая из моих рук, едва ли не светится. Так сильно ему нравится получать подтверждение своей привлекательности. Шуршит подолом, наклоняется, чтобы поправить ремешки туфель, обхватывающие узкие лодыжки, и заодно и подъюбник, который, как и лента в корсете, оказывается красным. — И когда только успел раздобыть платье? Задумчиво спрашиваю вслух и оборачиваюсь, услышав, как Июлия откашливается, прикрывая рот ладонью. — Оно моё, — отвечаю одной только вскинутой бровью, и она расценивает это по-своему. Она, должно быть, решает, что я подумал, будто розовый и красный ей не к лицу. — Йен попросил то, которое не жалко. — Мудро с его стороны. Да уж, тут попробуй не оценить. У Йена, должно быть, опыт. Йен прекрасно знает, во что превратится это платье через несколько часов, и вряд ли будет годно на что-нибудь, кроме тряпок. Очень красивых, конечно же. С оборками. Красных и розовых. — А можно и мне пойти? — я сначала даже не понимаю. Это что же, Июлия заинтересовалась местными борделями? — Проводить его вместе с тобой? И глядит так выжидающе. Теребя левой рукой край правого рукава платья. — А как же люди? На тебя будут смотреть. Не удержался, а она даже не поморщилась. И глядит так упрямо, что, видно, вдохновилась всерьез. И правда, если мальчишка не боится расхаживать в платье и красить лицо, то о чём может идти речь? То, что она посмела выйти на улицы после не случившегося замужества, другие уж точно стерпят. А если нет, то пускай так. Пара картинных обмороков никому не повредит. — Пускай смотрят, — позволяет с легким высокомерием в голосе, тут же закусывает губу и, обращаясь уже ко мне, теряет часть своей небрежной уверенности. — Так можно? Собираюсь оставить её в доме, сославшись на то, что шляться по ночам не самая лучшая идея, но Йен деловито складывает руки поперёк груди и делает шаг вперёд, так, чтобы встать передо мной. — Если не станешь долго копаться, — надо же, как здорово. Ещё немного, и моё мнение в этом доме будет волновать только Кацпара. Если оно не будет правилам в противовес. — Приличной даме положено немного опаздывать, но, раз уж я сегодня из неприличных, то стоит поторопиться. — Я опрятно выгляжу? Можно идти прямо так? — Июлия, кажется, и не дышит. И глаза сразу на пол лица. Будто ей вдруг пообещали нечто настолько важное, что и поверить сложно. — Или нужно сменить туфли? Начинает суетиться, пытается оглядеть себя и так, и шагнув к ростовому зеркалу, но Йен останавливает её, удерживая за предплечья. — Можно прямо так. «Разрешает» Йен, и она кивает. Вдыхает, расправляя грудную клетку, и тут же, спохватившись, выдирает из его пальцев правую руку. Чтобы коснуться ей своей головы. — А причёска?.. Он терпеливо кивает и, пожалуй, я понимаю. Почему он готов тащить её с собой. Йен чувствует вину и пытается опекать её. Или, может, даже спасти. От страха и одиночества или тёмных, разрушающих изнутри мыслей. Потому что не смог спасти другую. — Просто идём уже. За пальцы её уже хватает и тянет за собой в сторону двери. А она вяло сопротивляется, упираясь подошвами туфель. — Я точно не доставлю тебе ненужных неудобств? Она сомневается, но очень, очень хочет пойти. Я только моргнуть и успеваю, когда Йен отмахивается от её вопроса и, весело фыркнув, закатывает глаза. — Он их переживёт, — снова утверждает до того, как я успею открыть рот, и тут же, опустив плечи, уточняет, извернувшись и касаясь и моей руки. — Переживёшь же? Киваю, не считая нужным начинать рассыпаться в заверениях. Всё равно не знаю, с какой стороны хвататься за свои безумно важные бумажные дела. Ничего страшного, если к моей разряженной «дамочке» прилипнет ещё одна. *** «Огненные бутоны», оказывается, давно превратились в «Горящие цветы», но если это что и поменяло, то только слова на вывеске. И кокетливых, больше путающих, чем украшающих, завитушек к этим словам прибавилось, видно, чтобы соответствовать какой-то неизвестной мне моде. А так и стены, и крыльцо те же. Такие, как я запомнил. Всегда было примечательное заведеньице. И даром, что хозяева постоянно менялись, все, как один, гордились историей этого места и тем, что вот уже больше восьмидесяти лет привозят лучших девок со всего Северного королевства. Да и не девок тоже. В мою юность ходили слухи, что если заплатить больше, то можно трахнуть и людоящера, и прикованную к стене в подвале мертвячку. Ни того, ни другого, разумеется, никто никогда не видел. Но списывали всё на секретность и избранность тех, ради кого затевались подобные развлечения. Сейчас уже понимаю, что ни один ящер не позволил бы привезти себя живым, а вернувшаяся девка воняла бы настолько, что вряд ли хоть у кого-то из посетителей был бы шанс это не почувствовать, но, глядя на резное, свежевыкрашенное в белый цвет крыльцо, не могу про это не вспоминать. Любопытно было бы зайти внутрь и поглядеть на происходящее иначе. Может, и отыскал бы пару замотанных по брови вампириц, стыдливо предлагающих купить свою «невинность», или даже оборотня, развлекающего платёжеспособных господ в своём зверином облике. Но сегодня Лука галантно встречает свою «даму» около низкого каменного забора и шутливо обещает вернуть её целой, но не обещает, что такой же причёсанной. Июлию будто не замечает вовсе, хватает Йена за локоть и утаскивает внутрь шумного заведения, не потрудившись придержать громко стукнувшую дверцу. Ничего больше мне не сказал и даже идиотского поклона не отвесил. Неужто настолько не терпится? Или в другом дело. В чём-то, что я пока не нащупал. Задумался и даже потянулся следом, чтобы встряхнуть его здесь и сейчас, но остановился, когда тонкие пальцы неловко мазнули по моему рукаву. Обернулся и понял, что для девушки, которая оказалась на улице в столь поздний час, ещё одна экскурсия будет уже слишком. Ей и из-за доносящихся из приоткрытых окон музыки и смеха не по себе. Ладно. Леший с ним. Пускай пока развлекаются. Нотации могут и подождать. А вот Июлию пора вернуть обратно. Пока её мать ничего себе не придумала. Была удивительно тихой рядом с болтающим Йеном, который если и замолкал, то только чтобы поглазеть на тех редких прохожих, что глазели на нас, и держалась за мой локоть. Сначала сжимала так, что сквозь рубашку могла следы оставить, а после успокоилась. Даже голову подняла и стала озираться вокруг. А мне как-то уже и странно это. Что всю жизнь в городе прожила, но никогда не забредала дальше центральных улиц. Совсем как когда-то Йен, мечтающий поглядеть на окутанные коварным туманом болота и без цели бродящих по округе мертвецов. Тогда ему хотелось узнать немного больше. Теперь он хочет сунуть нос абсолютно во всё. И сложно не потакать ему и в этом. Оглядываю тёмное, уходящее тремя этажами вверх здание ещё раз, оцениваю, насколько сильно налетевший ветер начал раскачивать вывеску, и поворачиваю обратно. К поместью. Ночь уже вступила в свои права. Там, куда не дотягивается свет, царит чернота. И настолько она сегодня плотная, что Июлия, осознанно или нет, жмётся ко мне, когда нужно пройти там, куда не дотягиваются фонари. Касается меня своим боком и продолжает держаться за локоть. А когда в густых, уже отцветающих кустах что-то шуршит, и вовсе неловко наступает на край моего сапога, пытаясь прижаться ещё ближе. Ойкает, кажется, даже немного краснеет и отстраняется. До следующего подозрительного шороха. — А почему нельзя жить в городе и заниматься тем… Чем ты занимаешься? Заговаривает первая и уже после того, как пройдём половину пути. Фонтан, который был дан Йену как ориентир, уже совсем близко. Слышно, как вода шумит в темноте. Я всё молчу. Не знаю, стоит ли отвечать на подобные вопросы. И, судя по тому, как сжимает пальцами мою руку, не знаю, стоило ли вообще говорить с ней. Не сделаю ли всё хуже? — Монстры не различают бедных и богатых. Я тоже не должен. Проговариваю, всё ещё пребывая в задумчивости, и она останавливается для того, чтобы, запрокинув голову, посмотреть на моё лицо. — У меня сложилось впечатление, что богатых ты как раз и избегаешь. Интересные у неё «впечатления». Неужели и вправду не понимает, почему так? Или только делает вид, что не понимает, для того, чтобы продолжать задавать вопросы? — У богатых есть слуги и стража. И бесконечное количество претензий в довесок. Бедным же помочь некому. Заканчиваю и самому странно. Меня никогда не волновали чужие проблемы настолько, чтобы бросаться решать их. Но так же меня никогда не волновало, что в умирающей где-то на краю мира деревне заплатят намного меньше, чем в городе. И я никакой не борец за равновесие и прочую чушь. Мне просто стало плевать на то, сколько денег осталось в карманах, а раз так, то и нужды держаться только вблизи больших дорог нет. Интересно выходит. Если не стремишься к богатству, то и не связан им. Не боишься утратить его просто потому, что нечего беречь. — Тебе просто не нравятся богатые. Июлия сводит всё в шутку. Её пугает моя серьёзность. Заставляет нервничать и сильнее сжимать рукав моей рубашки. Она будто на краю сейчас. Между миром, к которому привыкла, и тем, в котором ей теперь предстоит жить. Не прямо сейчас, не завтра и, может, даже не через неделю, но всё равно предстоит. Рано или поздно придётся смириться. Любопытно, есть ли и за стеной какая-нибудь иерархия, и что за дом им обязуются выдать? — Угадала. Кивает в ответ, довольная своей прозорливостью, и тут же задаёт новый вопрос. — Но ведь далёкие поселения платят налоги? Город же должен защищать их? И моргает, вся из себя прилипчиво-любознательная. Немного напоминает этим Йена, но его вопросы обычно куда интереснее. — Мне сказать правду или то, что тебя устроит? Поддразниваю, и она даже и не думает обижаться. Фыркает, опустив подбородок, и я думаю, что она достаточно неплоха. Возможно, даже настолько, что при других обстоятельствах, если бы я оставался прежним, как до меча, то мог бы и влюбиться. Вряд ли надолго. Вряд ли серьёзно. Но мог бы. Ночь кажется спокойной. Обволакивающе-бархатной. И тихой. Не настолько, какой она бывает в полях или посреди дремучего леса, но много тише, чем в доме, где всегда что-то скрипит, или кто-то охает, пытаясь заснуть. — Когда я была маленькой, нянька рассказывала мне сказки, — до кованых ворот не больше сотни метров, и она заговаривает снова. Опустив голову, изучая взглядом носы своих туфель и будто решая, стоит ли вспоминать при мне такое или нет. — Про разное, но всегда страшные. — Надо думать, она не слишком тебя любила. — Или не знала никаких других, — пожимает плечами, нисколько не обидевшись, и тут же предполагает, бросив на уже виднеющиеся подсвеченные окна поместья недобрый взгляд. Будто и вовсе не хочет в него возвращаться. — Только про чудищ в чащах и тех, кто, нападая, занимает чужое тело. И потому люди, внешне прежние, становятся холодными и злыми. Хмыкаю, оценив уровень изворотливости, но не говорю об этом вслух. Не говорю ей, что люди злые вовсе не потому, что кто-то подменил их. Молчит, не дождавшись ответа, но, сделав еще около пяти шагов, заговаривает снова. — Мама всегда надо мной смеялась, когда я пересказывала ей эти сказки. Говорила, что я мало того, что и так глупая, так ещё и забиваю голову ерундой, — и, будто раскаиваясь в этой своей выдуманной глупости, пытается сжаться, чтобы стать поменьше. Заранее, до того, как начну смеяться над ней. Но я не смеюсь, и Июлия выдыхает. — Одну я до сих пор помню. Про то, что именно здесь, в Северной части Королевства, тварей больше прочих. И поэтому кто-то должен сдерживать их. Занятное ощущение. Оказаться вдруг тем самым «кем-то», о ком вскользь упоминается в полузабытых народных бреднях. Тех, что меняются год от года и становятся всё страннее. Всё меньше и меньше похожи на правду. — Я был в Южной части. И на западе. Далеко, почти в двухстах днях пути, и так и не нашёл места, в котором не слышали бы о всей этой погани вовсе, — не знаю даже, зачем рассказываю ей это. Не знаю, пытаюсь ли доказать что-то или оспорить. Знаю, что устал, и из-за этого порой тоже могу пуститься в какие-то размышления. — Но и крупного ничего не встретил. Может, и права была твоя нянька, а может, дело было в чём-то другом. Соглашается, снова опустив голову, и уже у самых ворот, когда толкаю одну из незапертых створок и пропускаю её вперёд, оборачивается и обнимает себя за плечи. — Йен сказал, что ты такой против своей воли, — торопится, почти тараторит, как если бы только что спохватилась, что за пустой болтовнёй забыла о чём-то важном, и сильнее сжимает пальцы. — Что теперь совсем другой, не тот, что был изображён на портретах. И глядит, не моргая, будто сравнивая. То, что видит сейчас, и упомянутые портреты. А мне даже смешно. Смешно от того, настолько Йен пытается уберечь чужие чувства. И как обходится со своими. — Пытался оправдаться за меня, значит, — заключаю вслух, без тени улыбки на лице, и Июлия пугается и краснеет так, что видно даже в темноте. — Вовсе нет! Он только… — спотыкается о мой взгляд и, надо отдать ей должное, всё равно заканчивает, а не пытается бежать, подобрав юбки. — Он хотел, чтобы я поняла. — И ты поняла? Не уточняю, о чём же именно идёт речь, и она отворачивается. И теперь не понимаю уже я. Зачем вообще её слушаю. — Тогда думала, что да, — подтверждает неохотно, с оговоркой, и, выдохнув и укусив себя за губу, становится ещё серьезнее, чем прежде. — А сейчас смотрю на тебя и уже не знаю. Как ты можешь не быть тем, с портретов? И замирает в этой мягкой ночной черноте. Я останавливаюсь тоже. — Шрамов на них явно не было. Пытаюсь отшутиться и кошусь на виднеющееся главное крыльцо. С парой маленьких, накрытых стеклянными колбами свечек на каждой из ступеней. — Не было, — соглашается с едва уловимой горечью, и я обхожу её с правого бока. Решаю, что хватит на сегодня добрых дел. — Но знаешь, раньше они казались пугающими, а теперь без них твой образ мне и в голову не идёт. Нагоняет и пытается даже обогнать меня. Пытается снова встать передо мной, но отстраняю её, придерживая за плечи, и она расценивает это по-своему. Теперь тараторит. — Нет, ты не думай, я не… — останавливаюсь, показывая, что внимаю этим её «не», и она ожидаемо запинается. И пару секунд молчит, подбирая слова. — Мне всё необычайно ясно, и никаких иллюзий я больше не питаю, но смириться полностью всё ещё сложно. Повторяет почти то же, что и на лестнице, а сама губы кусает. Сама глядит, как заблудший щенок, и все её эмоции выражают одно-единственное: «а вдруг?». — Время поможет. Успокаиваю, насколько могу, и она соглашается. Перестаёт тормозить меня и сама направляется к дому. — Йен так же говорит. И говорит, чтобы я ни при каких обстоятельствах не пыталась обсуждать тебя с Лукой. Вроде шутит, а мне нисколько не смешно. Мне хочется повторить то, что сказал Йен. — Слушайся его, он умный мальчик. Которому, судя по всему, очень не хватает подружки, с которой можно болтать о всякой ерунде и, я надеюсь, о её, а не своих потенциальных женихах. Как ни крути, а столько лет жизни с сестрицей просто так не выбросишь. И жалость тоже. Жалость из него и ножом не вырежешь. Как-то так вышло, что подошли, наконец, к самому крыльцу, но она не спешит внутрь. Мне уже начинает казаться, что дело не в откровениях вовсе, и не в том, что ей страсть, как хочется ими со мной поделиться. Дело в том, что она готова быть где угодно, только не внутри. Не в гостевых комнатах. Впрочем, её мать наверняка давно караулит внизу. Мечется из угла в угол и вот-вот выскажет мне всё, что думает. Может, осмелеет настолько, что додумается и обвинить. В похищении или ещё леший знает в чём. А Июлия словно и не думает о ней. Июлия, должно быть, решила, что это всё потом. Когда встретится с матерью лицом к лицу. — Ему бы меня ненавидеть, а он и слова такого не знает, — про Йена болтает, поднимаясь на крыльцо, и оборачивается ко мне. Спиной доходит до двери, и та легко поддаётся её весу. Июлия её как и не замечает. Пятится дальше. В пустой холл. — Он… Останавливаю её, вскинув руку, и вслушиваюсь. Будто в грудь что-то пихнуло. И ни холода, ни предчувствия чего-то скверного, но… Тихо. Даже слишком для такого большого дома, в котором, помимо постоянных жильцов, теперь обитает ещё и прислуга. Та её часть, которая предпочла бояться меня в тепле, а не мёрзнуть ночами в амбаре или и вовсе под открытым небом. Может, все уже отошли ко сну, и это только совпадение, но что-то мне тут не так. С первого шага. Сразу. И пока я не могу понять, что. То, что Кацпар не стал дожидаться, пока я снова вернусь, и оставил двери открытыми? Или всё та же колющая уши тишина. Июлия пытается обидеться, решив, что я устал её слушать. Хочет пройти внутрь и забежать вверх по лестнице, но останавливаю её, схватив за плечо. — Подожди, — прошу, но она принимается разгибать мои пальцы по одному, будто и не старалась задержаться на улице. — Мама, наверное, уже волнуется, я… — Постой здесь. Легонько отталкиваю её обратно к двери и, убедившись, что осталась на месте, поднимаюсь по лестнице. Не торопясь и вслушиваясь. С ладонью на рукояти кинжала, который так и не довелось выдернуть из ножен. Так ничего конкретного и не уловил, но мало ли? Мог и упустить что-то. Или кого-то, кто научен замирать и становиться почти незаметным, сливаясь с одной из стен. Ступени каменные, ступени не скрипят и не выдают меня. Заканчиваются на широком пролёте, и если до того, как поднялся, я собирался пройти выше, то, заглянув в коридор, останавливаюсь. Понимаю, что мне было не так. Возвращаюсь на два шага назад и смотрю вниз. На недовольно скрестившую поперёк груди руки девушку. — Беги к дворовым, — она сначала брови хмурит, явно собирается спорить и оживает только после того, как прикрикну, перекрывая все возможные возмущения. — Живо! Разворачивается и, с силой толкнув дверную створку, вываливается на улицу. Обиженная, стучит каблуками, сбегая по широким ступенькам крыльца, и уносится прочь, почти сразу же свернув с выложенной камнем дорожки. Только тогда возвращаюсь обратно в широкий коридор и, уже зная, что это не имеет смысла, присаживаюсь на корточки рядом с распростёртым на ковре телом. Лицом вниз, седые волосы в строгом высоком пучке, длинные пальцы отведённой в сторону руки расслаблены. И кожа белее мела. Переворачиваю на спину, чтобы осмотреть, и не понимаю пока. От чего умерла. Подумал бы, что обескровлена, да ни видимых ран, ни запаха крови. Ни пульса, ни эмоций на вечно недовольном, так и замершем с поджатыми губами лице. Видно, свалилась, когда шла. Упала и замерла. Случайность или… Поднимаюсь и решаю сначала проверить её мужа. Заглянуть в занятые их семейством комнаты. Возможно, он скажет мне, как давно она вышла. Или же уже ничего не скажет. И его нашел лежащим в постели. Такой же бледный, как и Августина, и с пустыми, остекленевшими уже глазами. Ненормально блестят на фоне матовой кожи и белой материи подушек и одеял. Не задерживаюсь внутри. Возвращаюсь в коридор, и только одно в голове сейчас крутится. Вверх или вниз идти? Вниз или вверх? Решаю сначала вниз. Решаю, что если это не Августина решила уберечь себя и супруга от жизни в нищете, то не важно, кого я найду следующим. Снова ступени. Холл. Коридор и крохотные комнатки, где обосновалась перебравшаяся в дом прислуга. Кацпара нахожу в кресле, служанок на полу и стульях, подле своих постелей. И все такие же белые. С открытыми глазами и замершими лицами. Будто куклы. Те, что из воска и дерева. Искусно выполненные, но недвижимые. Ненастоящие. Будто никогда не были настоящими. Моё замешательство столь сильно, что я не знаю, что делать. Я не понимаю того, кто это сделал. Не понимаю, зачем, и как вышло выгадать момент так, чтобы разминуться со мной на час или даже меньше. Зачем? Смаргиваю своё недоумение и снова. К ступеням. Нужно проверить ещё одну спальню. Ту, что рядом с хозяйской. На третьем этаже. Нужно проверить, жив ли Штефан. В голове только одно и бьется. Что я не понимаю. Ни лешего не могу понять! И всё так же тихо. Ни шорохов, ни звука крадущихся шагов, ни даже криков. Случайно уцелевших или тех, кто мог бы перепугаться, войдя в дом. Тот, кто это устроил, должен разбираться в ядах. И должен был просчитать всё так, чтобы слуги отошли раньше господ. Чтобы их не нашли сразу. Ещё один лестничный пролет. Последние ступеньки. Замедляюсь и снова было тянусь к кинжалу, бесполезно болтающемуся в ножнах, но убираю руку. Не на кого же нападать. Пустой коридор. Ни смазанной, исчезнувшей тени, ни намёка на желающего устроить драку. А железом и солью тащит так, что, толкнув нужную дверь, уже заранее знаю, что увижу. Знаю, что найду. Штефану повезло меньше всех. Его нахожу ещё тёплым и будто раздувшимся. Истекшим кровью. Глаза, уши и ноздри превратились в зияющие раны, на губах ещё пузырится розовая, стекающая на подбородок пена. Захлебнулся ей или мозги спеклись? Захлебнулся потому, что кто-то из его старых врагов выгадал момент, или потому, что мог что-то рассказать мне? Всё как будто бы лишено смысла. Десяток тел в доме, и только лишь у одного был реальный повод умереть. Только у одного мог быть какой-то важный, так и не всплывший секрет. Или нет? Или, может, следовало трясти ещё и Августину? Кацпара? Осматриваю ставшие алыми простыни и, покрутившись около кровати, убедившись, что ни следов, ни посторонних запахов нет, выхожу. Снова. Будто замкнутый круг. Из лестницы, коридора и комнат. Заканчиваю его как раз между первым и вторым этажом. Опускаюсь на широкую ступень ровно посередине и вдруг отстранённо и не к месту думаю, что здесь умер ещё и Кёрн. Может ли и это быть важно? Что ещё было важно? Что я упустил? Не страдаю по Штефану и сочувствую Августине. Не понимаю, за что перепало служанкам, и догадываюсь, что к некоторым семейным делам имел отношение и Кацпар. И кто-то в итоге был так ловок, что достал их всех. Разом убрал. Поспешно приближающиеся к так и не запертым входным дверям шаги отрезвляют. Заставляют толкнуться от камня и выпрямиться. Спуститься. Судя по поступи, не Июлия. Оказывается, снова Ядвиг. Взъерошенный, в не застегнутом, как подобает, камзоле и с зачехлённым полуторником в руках, а не на поясе. Врывается в дом и, натолкнувшись на меня взглядом, останавливается и долго, тяжело дышит. Будто бежал. Будто взволнован настолько сильно, что не знает, как и с чего начать. Когда наконец открывает рот, я предполагаю. — Госпожа Фаора мертва. Когда заканчивает, убеждаюсь. Никаких сомнений. Кто бы то ни был, он убрал всех, кто мог быть связан. Старой, никак не дающейся мне тайной. *** Тел на каменном полу много лежит, а видимой, на ранах выступившей крови ни у кого нет. Ровно как и самих ран, гримас ужаса или хоть капли удивления на лицах. Все одинаково отстранённые. Смертью все эмоции выглажены. И бывшезнатные рядом с дворовыми. Так близко, что соприкасаются рукавами и пышными юбками. Локтями и носами обувок. Я бы и вовсе свалил всех в кучу, да надо ещё раз осмотреть. Уже тщательнее. Не мельком. Кацпар между Августиной и одной из совсем юных, теперь уже застывших во времени навсегда, служанок, с растрёпанной короткой косицей. Тонкой и какой-то нелепой. Смахивающей на мокрый кошачий хвост. Не знал бы наверняка, так решил бы, что замороженные или спящие. Даже запаха всё ещё нет. Куклы куклами, словно только что вернувшиеся от опытного дубильщика. Куклы, выхолощенные каким-то сложным веществом изнутри. Кацпар, будто связующее звено между ними, прямо в центре. Носами начищенных туфель к выходу. Они у него презанятные. Узкие и с подкрученными вверх носами. Притягивают мой взгляд больше синюшных, по-стариковски узловатых пальцев с короткими чистыми ногтями. Всё равно никаких следов на них нет. Штефана вниз решили не спускать. Чтобы не размазывать грязь. Да и убили его иначе, чем остальных. Осматривать тоже лучше отдельно, а уже после, как закончу, слуги сразу в сад и вынесут. И не будет ему никаких прощальных приёмов и загодя оплаченных плакальщиц. Ничего не будет. Хожу между разложенных тел, «великодушно» позволив Ядвигу сообщить Июлии, что теперь она ещё и сирота, и размышляю: даст ли мне что-нибудь конкретное название яда. И способ, которым он попал в дом. Логичнее всего было бы добавить в пищу, но у знатных и дворовых разные блюда и посудины. И среди тех, кто ночует в амбаре, погибших нет. А в доме, выходит, выживших. Может, и вовсе какой-то летучий газ? Но я не знаю ничего, что способно за несколько часов расползтись сразу на три этажа и остаться совершенно незамеченным. Гляжу на обозначившиеся острее прежнего скулы Августины и поправляю себя. Всего на два. Штефана убили другим. Может, влили что-то в рот. Может, он был мёртв ещё до того, как я вышел. Но кровь… Разве я мог не учуять столько крови? Вряд ли. И, по иронии же, никто не мог знать, что меня не будет в доме в течение этого часа. Я и сам не знал и только по случайности не разминулся с княжной, которая собиралась справиться без провожатого. Июлия бы никогда не решилась избавиться от матери, да и вряд ли смогла бы раздобыть нечто, способное убрать сразу столько человек, да и Штефан… Штефан снова выбивается. Как и Фаора. Ядвиг сказал, что её нашли в кресле напротив зеркала, с перерезанной от уха до уха глоткой. В одном только тонком халате, что госпожа надевала после ванны и велела не тревожить её уже до утра. Много лет предпочитала читать перед сном в этом самом кресле, с единственным бокалом вина. И тот, кто её зарезал, это знал. Как бы иначе так всё высчитал? До минуты же пришлось. Один талантливый или, скажем, трое, но носящие одинаковые плащи? Отхожу в сторону, чтобы глянуть на тела с расстояния, и складываю руки поперёк груди. Не могу связать все эти смерти, хоть тресни. Штефан, Фаора и даже Августина могли что-то знать. Могли вместе сделать что-то такое, что много лет прикрывал Кацпар, но что служанки и этот разбитый болезнью тюфяк? Ненужное внимание или сопутствующий ущерб? Сопутствующий ущерб… Разминаю плечо, и в нагрудном кармане что-то негромко шуршит. Сначала не понимаю, а после, спохватившись, выхватываю из него сложенный надвое запечатанный конверт. Фаора. Срываю скрепляющую бумагу печать и, развернув пахнущий чем-то средним между травяной микстурой и цветочными духами листок, спешно пробегаюсь глазами по двум скупым строчкам. Два раза перечитываю, а после убираю обратно в карман, заслышав приближающиеся шаги. Ядвиг встревожен куда больше моего. С торчащими вздыбленными волосами, красными пятнами на щеках и заполошно колотящимся сердцем смахивает не на целого капитана, а на удравшего с неудачного свидания вчерашнего мальчишку. Без регалий и хоть какого-то титула. — Июлия рвётся внутрь, — сообщает с волнением в голосе и тут же с явной опаской глядит на уложенную на спину Августину. Будто боится, что она тут же и поднимется для того, чтобы вцепиться в его лицо. — Говорит, что не поверит, пока не увидит сама. Пожимаю плечами, показывая, что не против, пускай не верит, сколько хочет, но Ядвиг настолько жалкий, что нехотя поддерживаю этот бесполезный диалог. — Объяснил, почему нельзя? Обхожу тела ещё раз, едва не наступив на волосы одной из застывших служанок, и думаю о том, что кто-нибудь из них уж точно встанет. Не сейчас, так к утру вернётся, если не принять никаких мер. Не может быть, чтобы у всех умерших не оказалось незаконченных дел. Ядвиг с задержкой кивает, но увереннее от этого не выглядит. Скорее наоборот. — Что мы будем со всем этим делать? Почти шепотом спрашивает, и я могу только вернуть вопрос. И заодно напомнить, кто тут так, а кто целый капитан. — А что ты должен делать? — Опросить свидетелей и осмотреть тела, — рапортует, будто я ему какие-то оценки за готовность ставлю и, не моргая, бодро чеканит дальше. — После либо разрешить упокоить их, либо, если ничего не найду, подать прошение о дознании уже в мертвецкой. Киваю в качестве поощрения и отхожу к одной из стен. Чтобы не мешаться под ногами. — Так начинай. Смаргивает и снова косится на тело Августины. Кажется, даже мертвое оно пугает его больше неправильных голодных волков в тёмных подземельях. — А ты ничего не заметил? Очевидно тянет время, и я вынужден напомнить себе, что, при всей своей напыщенности, он никогда не видел трупов. Никогда не был по брови в крови. Пока я не вернулся. Качаю головой, понимая, что мертвецкую бледность ни к каким особенным признакам не пришьёшь, и говорю то, что он так не хочет услышать. — Нужно резать, чтобы посмотреть, что внутри. Опускает голову и, поджав губы, нехотя уточняет: — Хочешь делать это прямо здесь? Не понимаю, что именно впечатлило его настолько, чтобы теперь так корёжило, но и желания разбираться не испытываю. Мне бы закончить поскорей и всё. Отволочь подальше и присыпать землёй. Но и позволить забрать тела в ту самую мертвецкую я не могу тоже. Не раньше, чем буду уверен, что ничего не упустил. — А есть какая-то разница? Так ли важно, где копаться в чужих кишках, если Ядвигу всё равно надлежит при этом присутствовать? Если впоследствии он должен быть уверен в предоставленных результатах? — Я не знаю, разрешат ли, — весь в сомнениях, за которыми стоят плохо скрытая нервозность и даже страх, но берёт себя в руки и, наконец, становится похожим на прежнего себя. На сжавшего губы в недовольную линию напыщенного капитана. — Ты разбираешься в том, что у людей внутри? Неопределённо киваю, не собираясь убеждать как-то более витиевато, и уже было склоняюсь над Кацпаром для того, чтобы заглянуть ему в рот, как слышу приближающиеся поспешные шаги. Крайне решительные и будто сердитые, раскидывающие насыпанные на дорожку мелкие камни в стороны. Ядвиг слышит их тоже. На пять секунд позже, но тут же бросается навстречу этому звонкому стуку каблуков, а я останавливаю его, придержав за плечо, и легонько отталкиваю назад, к чужим вытянутым ногам. Будет ещё возможность проявить участие и в десятый раз выразить свои соболезнования. Излишняя эмоциональность сейчас ни к чему. Пячусь спиной и успеваю схватить ручку до того, как за неё дёрнут. — Оставайся здесь и следи, чтобы никто не добрался до тел. Велю, прежде чем открыть и выйти, не дожидаясь его согласия, и тут же, ещё стоя боком, получаю удар по плечу. Смазанный и злой. — Почему ты не пускаешь меня внутрь?! — Июлия красная вся. В заляпанном непонятно чем платье, с выбившимися из причёски прядками и пахнущая травяной настойкой на спирту, налитой чьей-то сердобольной рукой. — Почему я не могу их увидеть? Лупит меня теперь двумя кулаками, да так старательно, что ещё чуть-чуть — и почувствую. Только нет у неё этих самых сил. Только бесполезная сейчас ярость и, может, даже обида. На весь проклятый уже не раз мир и на меня в частности. Потому что всегда кто-то должен быть виноват. — Нам нужно понять, что случилось, — перехватываю вскинувшиеся снова руки и сжимаю её кулаки в своих. Так и держу, чтобы сама себя не поранила. — Лишние могут помешать. Я не умею объяснять красиво. Я не крайне заинтересованный Ядвиг, и потому даже не пытаюсь стараться. Я просто терплю её сейчас. И слёзы, и новые попытки вырваться и снова ударить. — Их убили из-за тебя?! И вот это тоже. Что прямо в лицо мне выкрикивает, воинственно-зарёванная, готовая и нос мне откусить, если придётся, но я уверен — сломается сразу же, осядет на пол подле холодных тел. Это сейчас она такая решительная. Пока не верит. — Я не знаю, — отвечаю, как есть, и услышав, как скрипнули незапертые чугунные ворота, отпускаю её руки. И тут же получаю ещё раз. Стучит по моей груди, видимо, даже в таком состоянии опасаясь метить по лицу. — Сказал же: не знаю! Пытается драться дальше, но хватаю её и, встряхнув, спускаюсь с крыльца. Ставлю на ноги только на каменной, поскрипывающей мелким камнем дорожке. Уже тихую от нового испуга. Отшатнувшуюся под взглядом так вовремя вернувшейся княжны. Задираю голову вверх и с удивлением обнаруживаю, что небо уже начало светлеть. Вот-вот рассвет. А я и упустил. Я почти забыл, что… — Какая страсть, — морщусь от звука этого голоса, как от вспыхнувшей и тут же стихшей колющей боли. Почему же ехидство всегда так не вовремя? — Может, нам стоит погулять ещё немного и после встретиться уже вчетвером? Оборачиваюсь и хватаюсь за отвороты чужой расстегнутой куртки едва ли не быстрее, чем думаю об этом. И подтаскиваю её хозяина к себе. Чтобы и в глаза глянуть, и предупреждающе встряхнуть. — Это за что? Лука даже выдраться не пытается. Лука улыбается мне прямо в лицо и расслабляется весь. Свисает мешком и едва касается земли носами сапог, нарочно подгибая колени. А я в его глаза вглядываюсь. Я будто надеюсь почувствовать что-то. Но, разумеется, не нахожу ничего. Он расслаблен и немного пьян. И вряд ли бы влез в какое-то дерьмо и смог не похвастаться. Но я всё равно подозреваю. Я думаю, что он ближе всех прочих из тех, кому бы достало ловкости и умения. Я не могу об этом не думать, но не говорю вслух. Он же ещё не видел тел. Я не видел, как он отреагирует, когда увидит их. — Ты знаешь, за что. Ставлю обратно, надеясь хотя бы какое-то время обойтись без глупых шуток, и Июлия отмирает. Вздрагивает, прикрывает лицо ладонью, всхлипывает и, развернувшись на месте, бросается обратно, к амбару. Очень драматично выходит. Настолько, что, пожалуй, я бы не удивился, если бы меня попытался ударить ещё и безмолвно наблюдающий в стороне Йен. Как же, кто ещё мог обидеть его новую подружку? Как Лука и обещал: довольно растрепанный, с наспех скрученным с помощью большой острой заколки разваливающимся пучком и незапланированным разрезом сбоку, по юбке платья. — Может, сначала скажешь, что случилось, а уже потом будешь меня лупить? Йен в знак солидарности поднимает правую бровь. Тоже донельзя саркастичный, несмотря на свой помятый вид. Ловлю себя на том, что уже хочу разделить их. Чтобы поменьше влияли друг на друга. — Иди за ней, — моргает на меня, но так ничего и не говорит. Косится на дверь дома, но выбирает страдающую Июлию, а не утоление своего любопытства. Всегда хороший мальчик. — А ты со мной. И предупреждаю: если только попробуешь… Договорить мешает, шагнув вперед и едва не врезав лбом по моему лбу. Хотя скорее всего надеялся, что получится по носу. Никак это не комментирую, только гляжу соответствующе и кивком указываю на дом. — Жаль тебя расстраивать, но не всё в этом мире из-за меня, любимый! — А Лука будто бы даже обижен. Даже ускоряет шаг, чтобы нагнать на ступенях, и уже сам хватает меня за рукав, заставляя остановиться. — И что вообще случилось? Молча стучу по одной из деревянных створок для того, чтобы Ядвиг догадался пустить нас внутрь, и любезно предлагаю Луке зайти первым. Проскальзывает мимо и тут же и замирает, в шаге от порога. — Как занятно. Осматривается, не обращая внимания на то, что сдвигаю его для того, чтобы тоже пройти внутрь, и, цокнув языком, проходит вперёд. Встаёт напротив тела одной из служанок. — Просто с ума сойти как, — ехидно подтверждает Ядвиг, и тут даже смотреть не надо, чтобы понять: ни один другому не рад. — А он что тут делает? Лука бросает свои шуточки и теперь хмурится. Лука относит Ядвига к лишним свидетелям и возможному источнику будущих проблем. И если бы не Йен, то вряд ли капитан мог бы продолжать бросать эти испепеляющие взгляды. — Госпожу Фаору нашли мёртвой несколько часов назад, — сквозь зубы было цедит, но тут же потирает нахмурившийся лоб и выдыхает. На злость его уже не хватает. — Я решил, что не лишним будет сообщить. — Ещё занятнее. Лука становится задумчивее и потирает подбородок. Обходит тела и останавливается около Августины. Присаживается на корточки и поворачивает её голову набок, видимо для того, чтобы глянуть на шею. Ищет следы или пытается что-то прощупать? — Можешь что-нибудь сказать? Ядвиг заглядывает через его плечо и тут же получает полный ехидства взгляд, брошенный из-за плеча. — Кроме того, что, очевидно, был использован яд? И часто-часто моргает, будто в надежде, что капитан всего лишь плод его воображения и вот-вот исчезнет. Капитан, увы, никуда не исчезает. Но пытается выглядеть серьёзнее, чем есть. И скрыть то, насколько ему не по себе. Одному с двумя нами. — И ты знаешь, какой? — Скрытые яды на то и скрытые, капитан, — отвечает задумчиво, без уже выветрившегося ехидства. Так, будто его шарашит от фразы к фразе. Кидает туда-сюда от раздражения до нелепой, в его случае, милости. — Надо посмотреть внутри гортани. Может, придётся печень и желудок. Так я не могу сказать, как именно их отравили, но… — Но? Качает головой, и уже я понукаю его договорить, вырывая из очередной накатившей волны задумчивости. Ядвиг обходит всех по-новой. И замирает около дальней стены, прикрыв рот рукой. — Это всё как-то странно, что ли? — глядит на меня снизу вверх и, насколько получается, пожимает плечами. — Почему сейчас? Спрашивает абсолютно в никуда, глядя на каменные ступени, и теперь моя очередь разводить руками. — Они были живы, когда ты уходил? Уточняю вслух, а сам понимаю, что это я был последним, кто застал Кацпара на своих двоих. — Безусловно, — поднимается медленно, опираясь на свои ноги ладонями, и так и застывает, задумавшись в очередной раз. Кусает губы и, ожив наконец, нашаривает взглядом брошенные на узкую полку перчатки. Ядвиг надевал, когда мы таскали тела. И я понятия не имею, его это или нашёл где-то в доме. Лука подобными вопросами и не задается. Просто хватает их и натягивает на руки. — Этот старый хрен крайне вежливо предложил мне заходить со стороны кухни, дабы грязь с моих дешёвых сапог не пачкала этот блестяще вылизанный пол. Шевелит пальцами, кивая на Кацпара, и именно его и выбирает. Хочет потрошить первым. И так деловито ещё. Не знал бы его, так решил б, что он сам всех и убил. Исключительно для того, чтобы после неспешно покопаться в остывающих внутренностях. Но чужие ему как раз и без надобности. Всегда может перебрать и мои кишки. — Дай нож, — командует, присев на корточки около головы некогда пугающего меня до мурашек человека-трости, и, едва я протяну ему свой всё это время покоящийся в ножнах кинжал, переворачивает его в ладони и вставляет в чужой приоткрытый рот. Давит, разрезая начавшие твердеть ткани, и в какой-то момент, до того, как линия станет слишком широкой, чудится даже, что Кацпар усмехается. — Помоги. Понятливо обхожу его и опускаюсь на колени по другую сторону чужой головы. Лука берётся за верхнюю челюсть в перчатках, я же цепляюсь за ряд нижних зубов. Прямо так, голыми пальцами. Мне не страшно, если на чужих зубах осталась какая-то дрянь. И тянем в стороны под сухой треск задубевшей плоти. Пока не станет видно нёбо и верх гортани. Ядвиг молча крутится позади, не пытаясь нависнуть или, еще хуже, лезть с какими- то советами. Лука ощупывает нижнюю часть чужого рта и вытягивает язык. Осматривает его и, видно, не найдя ничего примечательного, просто отсекает, чтобы не мешал. Бросает тут же, около вытянутой руки Августины, и склоняется ниже, прикрыв один глаз. Цокает языком, а после, отстранившись, жестом просит посмотреть уже меня. На россыпь мелких белых пятен, едва заметных на тёмно-фиолетовом нёбном язычке. — Ставлю на «Морозник», — и верно, если сощуриться, то белые пятна становятся похожи не на точки, а на крошечные острые снежинки. — Может, не чистый, но точно есть. Видишь пятна? Их часто не замечают. Киваю, припоминая, что пару раз о подобном слышал, но напрямую никогда не интересовался. Ни к чему мне познания в ядах, если ни у одного из них не выйдет убить меня. — «Морозник»? А вот удивившемуся Ядвигу стоило бы быть более образованным. Мало ли что. — Довольно распространённый в определённых кругах яд, — Лука всё всматривается, давит на пожелтевшие зубы и растирает между подушечками пальцев выступившую густую каплю. — Если добавить в чужое питье, то можно ещё несколько часов наслаждаться светской беседой, а после моргнуть и обнаружить, что в зале живых-то больше и нет. Согласен, крайне удобно. А главное, если оставить горстку выживших в этом самом зале, то после можно удивляться и причитать громче всех. — С остальными, надо думать, то же самое. Но для верности можно глянуть ещё чье-нибудь тело, — соглашаюсь и здесь. Отчего-то заметив, что он упустил возможность покрошить лицо Августины и выбрал второй безродную служанку, которую я если и видел, то не запомнил. С ней хватает и одного надреза. Всё нёбо и даже язык оказываются усыпаны теми же белыми пятнами. Будто ей досталось больше яда, чем остальным. Или, может, погибла первая? Отпила или съела больше остальных? — Точно оно, остальных даже смысла резать нет. Да и эту можно было не трогать. Больно уж у всех внешние симптомы одинаковые. Вот эта бледность и будто бы оледенение. — Есть шансы отследить того, кто им воспользовался? Лука хмыкает под нос, а мне становится любопытно, как капитан себе это представляет? Искать брошенную где-то крохотную склянку или надеяться, что тот, кто покупал её, делал это лично и с открытым лицом? — Абсолютно нет, но в этом и вся его прелесть. Дорого выходит, ну да кого волнует цена, когда дело касается таких вопросов? Киваю, предпочитая не отвечать на очевидные, адресованные пустоте вопросы, и поднимаюсь на ноги. — Чудно, — отираю ладони о свои штаны и обращаюсь к застывшему в полуметре Ядвигу. — Запри двери и посмотрим на Штефана. Медлит, и я повторяю ещё раз, уже окликнув его по имени. Только тогда и шевелится. Не кажется мне шокированным. Кажется, не понимает, зачем мы сами это делаем. Своими руками, а не доверив дело слугам или тому же мяснику из их мертвецкой. Или, может, ему просто страшно. Как тогда, в доме проповедника, и в темноте, под землёй. — И папочка тоже? — а вот Лука кажется настолько приятно удивленным, что Ядвиг отворачивается для того, чтобы скрыть исказившую его лицо гримасу. Слишком для него всё это. Точно слишком. Не кровь и яды, а ничем не прикрытый цинизм, замешанный на жестокости. — Может, расскажешь, что же такое хорошее ты совершил за вчерашний день? В два шага оказывается рядом и липнет ко мне, выказывая свою заинтересованность и не обращая внимание на громкое лязганье замка, с которым возится капитан. Обнимает за локоть, надавливая на плечо своим подбородком. Надо же, дурачиться его тянет. Опускаю взгляд и вижу отпечатки пальцев на своей рубашке. Заляпал кровью с одолженных перчаток. — Лучше ты мне расскажи. Про Штефана, — напоминаю, подстраиваясь под тон его голоса, и тяну за расслабленное запястье. — Идём. Позволяет тащить себя и послушно переставляет ноги, поднимаясь по ступеням. Вниз не обернулся ни разу, в один момент решив, что играть со мной интереснее, чем с телами. Ядвиг, как уже водится, последний. На почтительном расстоянии держится. Как если бы опасался. Непонятно только, за свою жизнь или рассудок. Лука же тихо веселится. Отлепляется от меня только ступив на третий, верхний этаж, и принюхивается. И верно, тут только безносый бы уже не почувствовал. Штефан, так яростно следивший за безупречностью своего облика, разлагается куда быстрее лежащих внизу. Есть в этом своя ирония. И чувство злого, усталого удовлетворения, несмотря на то, что не понимаю ни лешего, испытываю тоже. Пускай и не должен бы. Переглядываемся, и Лука входит в чужую спальню первым. Тут же, не мешкая, сдёргивает накинутое на тело одеяло и, в отличие от Ядвига, не отшатывается от вздувшегося ещё пуще прежнего окровавленного лица, а склоняется над ним. Носом едва не касаясь бугрящейся щеки. Штефан весь словно надут изнутри. Кажется больше в два раза. И не удивлюсь даже, если в итоге он лопнет, забрызгав все стены. Веки не закрывают выпученных глаз, а губы опухли и сложились буквой «о». Если бы увидел его только сейчас, то мог и не узнать бы. Да и не захотел бы узнавать. Разве что вот по кольцу, которого отчего-то нет на толстом раздувшемся пальце. Прямо как того рыцаря из старой сказки, рассказанной мне одной из нянек. — И здесь яд, — заключает скорее просто для того, чтобы сказать вслух, и не слишком-то уверенно добавляет: — Я видел подобное, но очень давно, ещё в детстве. Ты чувствуешь запах? Только крови или?.. Поворачивается ко мне, и я послушно вдыхаю в попытке разобрать что-нибудь помимо начавшегося разложения и остаточного душка травяных притирок и мыла. — Плесенью тянет, — сомневаюсь, за всей этой кровью и оборотню было бы трудно разобрать, но что-то тут точно есть. Что-то затхлое. — Может, грибами. — Ещё? — Чем-то горьким, будто бы солью, и… — не выходит описать, и я быстро сдаюсь. Всё равно не подобрать точные слова. — Болезнью? Предполагаю, пытаясь собрать всё в одно слово и Лука кивает. — Разве болезни вообще могут пахнуть? Ядвиг подает голос от двери и словно борется с собой. Так сильно ему хочется отсюда выйти. Но долг не отпускает, и потому он мечется на пороге. И вперёд тянется, чтобы получше рассмотреть, и тут же глаза отводит, отступая назад. Слишком уж впечатлительный. И недовольный тем, что заданный им вопрос остался без ответа. Но болезни действительно пахнут. Иногда кисловато, иногда сладко, а от иных людей и вовсе самой смертью тянет. Я даже не понял, когда начал чуять это. Лука как-то говорил, что с ним такое было всегда. Даже несмотря на всю ту дрянь, что он курит. Лука, который так и не сдвинулся с места. С одной точки смотрит. — Это «Алая хворь», — заключает в итоге, лишь раз ткнув Штефана в грудь двумя сложенными пальцами, и совсем не удивляется, когда та прогибается внутрь. Будто он весь мягкий стал. Как напитавшаяся водой бескостная тряпка. — Очень старый яд. И, насколько я знаю, Орден отказался от него окончательно, когда мне было около десяти. Молча киваю, показывая, что услышал, Ядвиг же продолжает задавать вопросы. — Почему отказался? Ядвигу это нужно для того, чтобы отчитаться перед прочими благородными господами. Перед теми, кто может опасаться, что эта «алая хворь» доберётся и до них. — Действие слишком явное, — Лука даже не скалится. Лука щурится и будто бы говорит в два раза меньше, чем знает. Болтает, но не пробалтывается. — Да и сварить подобную дрянь весьма и весьма непросто. У меня бы не вышло. Не уверен, что и Тайра бы справилась. А вот это уже очень серьёзное заявление. Хмурюсь на это, а Лука будто и не заметил, что не получил никакого ответа. Мычит себе что-то под нос и будто бы всё ещё сомневается. — И, честно говоря, не припомню, чтобы ещё когда-нибудь сталкивался с этой дрянью. Знаю, что она была крайне популярна лет семьдесят назад, но кто бы стал использовать подобное сейчас? — Спрашивает, ни к кому конкретно не обращаясь, и тут же сам и отвечает. — Разве что случайно заполучивший пузырёк дилетант или тоскующий по временам своей молодости древний старикашка. И это уже похоже хоть на какой-то след. Если «Морозник» искать бессмысленно, то с этой дрянью могут быть неплохие шансы. — А как её достать, знаешь? Пожимает плечами и думает, покусывая уголок нижней губы. — Нужно искать среди травников и тех, кто занимается токсинами. Идейных собирателей реликтов и редкостей. Тот, кто интересовался им, должен был запомниться. И я о том же подумал. Только в Голдвилле травников не один десяток наберётся. И почти любой может потчевать почтенных дам чаем из ромашки днём и торговать леший знает чем ночью. — А конкретные имена? — Погоди минуту, любимый, сейчас я погадаю на чужих кишках и всё тебе расскажу! Огрызается, и я вскидываю вверх пустые ладони, показывая, что больше не намерен задавать глупых вопросов. — Я могу послать патрули. Проверить лавки, — предлагает наконец решившийся подойти к кровати Ядвиг, но наклоняться над постелью не рискует. Наблюдает издалека, и думается мне, что это самое мерзкое, с чем он столкнулся в своей жизни. Крови-то видел уже много, но чтобы вот так… Когда человек будто и не человек вовсе. И ладно, если бы просто его перекорёжило, так продолжает раздуваться дальше. Неспешно, едва заметно, но неотвратимо. И, должно быть, прекратится это только тогда, когда тело вообще разорвёт. Что же, я всё равно не собирался устраивать пышные похороны. Можно зарыть и по частям. Тогда точно не вылезет. — Неразумно, — Лука стаскивает простынь ниже, чтобы глянуть на впалый при жизни живот, и тут же теряет к нему интерес. Нижняя часть тела точно такая же, как и верхняя. — Любой торговец смертью сбежит, едва заслышав лязг их панцирей и пик. А если и нет, то точно ничего не расскажет. Как убили твою морщинистую госпожу? Интересуется, обходя меня вместе с кроватью, и, оперевшись коленом на постель, осторожно поворачивает голову и осматривает шею. Должно быть, какие-то мелкие повреждения или уколы ищет, но, склонившись ниже, хмурится и осторожно толкает два пальца в чужой раскрытый рот. Давит на нижнюю губу и оттягивает её вниз. И только теперь становится заметной рытвина в уголке рта. Такая же багряная, как и вся его кожа. Видимо, не церемонились и просто влили эту дрянь. Не ухищряясь и не обманывая. Синяки при таком отёке не рассмотреть, а вот то, что разорвали уголок рта — весьма. Ядвиг же следит за чужими руками в перчатках, как заворожённый. Ему будто и мерзко, и тащит поближе. Ядвиг словно сам не понимает, как именно ему следует реагировать. Но сглатывает и, опомнившись, отвечает на заданный вопрос. — Перерезали горло. Судя по положению тела, подошли со спины. Лука кивает, великодушно не отпуская никаких замечаний, и только сухо уточняет, нагнувшись для того, чтобы заглянуть под кровать. — Окна, двери, балконы? Находит крошечный стеклянный осколок, крутит его на кончике пальца и тут же смахивает обратно на пол. Даже если он откололся от того самого флакона, то всё равно бесполезный. Мы и так знаем, что это был за яд. — Балкон был открыт, — кивает снова и, цокнув языком, выпрямляется, возвращаясь к изножью, и Ядвиг делится своими соображениями. С сомнением и опаской в голосе, но всё равно делится. — Я думаю, убийца спустился через крышу. И он знал, что именно в это время госпожа велит себя не беспокоить. — Привычки не всегда работают во благо. Лука проговаривает это тихо, будто бы в никуда, когда снимает перчатки, но я слышу. Слышу и думаю о его собственных привычках. Тех, что больше касаются его ремесла, а не меня. — Как думаешь, кто умер первым? Спрашиваю, пытаясь прикинуть, как быстро мог передвигаться убийца, и, может, если немного повезёт, то он не учёл какую-то мелочь и попался на глаза одному из патрулей? — Умер или был отравлен? — уточняет продолжающий рассматривать распростёртое на кровати тело Лука и толкается от кроватной спинки ладонями, стоит только Ядвигу подать голос. — А есть разница? — Ты что, не слушал? — морщится от чужой глупости, но, к моему удивлению, не обещает продемонстрировать наглядно на самом капитане. Только кривится и будто бы никак не может стряхнуть с себя накатившую задумчивость. И мне очень хочется знать, что же за мысли сейчас бродят в его голове. — Некоторые яды могут не выдавать себя до нескольких дней, другие убивают за минуты. Ставлю на то, что сначала отравили тех, кто лежит внизу, потом — этого, и уже после наведались к Фаоре. За пару часов вполне можно было успеть. Соглашаюсь молча, но Ядвигу это не кажется логичным. Ядвиг, должно быть, привык думать, что самый простой путь — неверный по определению. И здесь тоже не обошлось без скрытого подвоха. — А если убийц было несколько? — предполагает, но Лука сразу же отмахивается. — Маловероятно, — и даже снисходит до того, чтобы ответить на чужой, требующий пояснений взгляд. — Богатые редко сами убивают, но хорошо за это платят. Я бы предпочёл грохнуть всех сам, а не делиться с тем, кто может ещё и провалить дело. Звучит разумно, но если вспомнить, то тот же Кёрн предпочитал таскать с собой сразу стаю провожатых в плащах. Что могло помешать и другому заинтересованному лицу нанять столько же? Велеть разделиться и обойти оба дома? Разве что желание сделать всё своими руками. Без посредников и, как выразился Лука, тех, кто может провалить дело. И черт бы с ней, со стражей, но он знал про меня. Знал, что ему во что бы то ни стало нужно разминуться, а не попытаться буднично отравить за ужином вместе с остальными. — И у тебя бы вышло? Ядвиг наступает, нарочно в глаза смотрит, но Луке его напускная уверенность совсем не интересна. Да сам Ядвиг, видимо, только мёртвым. — Не попасться или умудриться потравить всех одновременно? — уточняет и тут же небрежно отвечает, не дожидаясь, пока Ядвиг выберет одно из «или». — Вышло бы. Друг на друга смотрят, но, так и не дождавшись прямых обвинений, Лука теряет интерес к этим гляделкам и поворачивается ко мне. — Стоит проверить кухню. Может, слуги и не должны были умереть, да жадность взыграла. Захотелось отведать господских яств. Киваю, прекрасно зная, что это только в фантазиях благородных господ чернь не имеет возможности прикоснуться к их вещам или яствам, но как это проверить? Всю посуду давно перемыли, по незнанию лишь помогая чужому плану. — А, скажем, у Наазира? Возвращаюсь к предыдущему вопросу, и он отмахивается, качая своим растрёпанным хвостом. — Наазир уважает старую добрую сталь. Да и должен быть совсем отбитый для того, чтобы сунуться в этот дом второй раз. Он не отбитый. И глядит так двусмысленно. Не то намекая на то, что его знакомец — неспособная отстоять своё тряпка, не то на то, что не оставил бы его в живых, если бы допускал, что явится. Что не допустил бы подобной ошибки. — Я думал, ты о нём худшего мнения. Поддеваю, и он расплывается в сладкой улыбке. — А это и не было похвалой, любимый. — А ты, значит, отбитый? Ядвиг всё сказанное расценивает по-своему. Пытается цепляться к словам и подозревает. Но в этом он прав. Я бы тоже подозревал. Особенно кого-то, кто порой несёт чушь с серьёзным лицом или признаётся в содеянном якобы в шутку. Как тогда, с Йеном. — На всю голову, лапушка, — заверяет его трагичным шепотом Лука, и капитан устало вздыхает. Сложно ему, когда приходится постоянно гадать. Шутка это или полуправда? — Так, может, и убил их всех ты? Выждал момент. Прошел на кухню? Нарочно не договаривает и внимательно, крайне внимательно следит за чужим лицом. Надеется подловить на реакции? Значит, всё-таки глупый. Не понял ещё. — Мог бы, — Лука соглашается абсолютно спокойно. Даже с улыбкой. Лука так много болтает, что последнее, во что я бы поверил — что ему может не хватить самообладания. Разве что похвастаться потянет. И то не перед Ядвигом. — Только я за бесплатно не работаю. Его улыбка становится шире. И голос снисходительнее. Будто разговаривает с очередным потенциальным нанимателем, который свято уверен, что причинять добро следует исключительно даром. — А как же личная неприязнь? — О да, прислуга, подметающая полы, и старый черт в камзоле изрядно мне досадили. Так сильно, что я не зарезал их на месте, а выгадывал момент, дабы… — изображает задумчивость, потирая подбородок, и тут же отводит ладонь в сторону, приметив на ней желтоватый развод. — Что? Спрашивает, и Ядвиг может только развести руками. Потому что действительно. Что? Что бы ему дала смерть Августины, её безвольного мужа или даже всё того же Штефана? Ненавидеть их всех для него как-то мелко. — Но, кстати, что тебе самому мешало зарезать старуху? — а цепляться к Ядвигу совсем нет. Дразнить его Луке нравится не меньше, чем других. — Она послала тебя черти куда. Возможно, даже планировала избавиться, но при этом допустила бы в свои покои. Потому что думала, что такая сопля никогда не решится на подобный шаг. И моргает, застыв с самым что ни на есть доброжелательным выражением на лице. Моргает, ожидая, пока стремительно багровеющий Ядвиг найдётся с ответом. Краснеет, открывает и закрывает рот, стремясь подобрать нужные слова, но так и не успевает бросить ответное обвинение. Оттесняю его в сторону, становясь между ними. — Это всё не имеет смысла, — Лука в ответ закатывает глаза и вполсилы толкает меня в плечо, видимо, в отместку за то, что испортил ему всё веселье. — Ни у кого из нас нет мотива. — А у тебя? — Ядвиг, взяв себя в руки, будто ещё надеется. Но при этом стоит рядом со мной и хмурится. Всё-таки смешной он. Вынужденный вот так резко перейти от пустых бесконечных тренировок к настоящей работе, капитан, научившийся управляться с мечом, но не со словами. — Госпожа Фаора угрожала твоей свободе, а Штефан… Лука фыркает и отирает руки о не заляпанный край одеяла. Несмотря на одолженные перчатки, на его ладони всё равно попало немного крови. — Сдох бы сам через неделю или, самое большее, месяц. Августина собирала пожитки, готовясь катиться выращивать репу в предместьях, а Кацпар был тише воды, ниже травы, готовый на всё, лишь бы продолжать доблестно служить этому замечательному дому. — И верно же. Да и Штефана я нарочно живым держал. Не желая, чтобы он отделался слишком легко. Лука это знает. И потому такой саркастичный. И будто даже немного недовольный, не то тем, что всё мимо прошло, не то… — А теперь что же? Нам нужен новый дворецкий, и Йен ни за что не позволит выгнать эту рыдающую девку. Лука закатывает глаза, а у Ядвига, на которого был рассчитан выпад, будто уже огрызаться и сил нет. — Не говори так о ней. Вяло совсем, и то, мне кажется, потому, что так надо. Потому что завтра ему может быть стыдно за то, что он не вступился за свою прекрасную, не отвечающую ему взаимностью даму. — А что, она уже не рыдающая? — Луке как будто искренне интересно. И брови сразу вверх, а голос опускается до шёпота. — Подозрительно, ты не считаешь? И подмигивает, зараза. Пытается провоцировать даже сейчас, не удовлетворённый достаточно для того, чтобы отстать. — Перестань. Одёргиваю, уставший от всего этого представления ещё в самом его начале, и Лука только пожимает плечами. Мол, нет так нет. Дался ему этот капитан. А вот нечто блестящее, скатившееся со складок одеяла, далось. Лука тянется вперёд и хватает тяжёлый, видно, соскочивший с пальца Штефана ещё при жизни, перстень. Крутит его в пальцах и поднимает взгляд. Изучает моё лицо, наверное, с полминуты, не меньше, наклоняет голову набок и неожиданно, так, чтобы не поймал, перебрасывает кольцо мне. Но я ловлю. И отчего-то не бросаю обратно, а прячу во внутренний карман. *** Говорят, что утром всегда лучше становится. Любопытная нечисть, выбравшаяся из чащи поглядеть на разведённые костры, уходит обратно в свои глухие буреломы, а дурные сны, что так часто мучают в темноте, отползают в медленно растворяющуюся тень. Таятся там, дожидаясь следующей ночи, но не трогают при солнечном свете. Опасаются его. И всё это, разумеется, полная, десятки раз опровергнутая ерунда. Игривая дриада может задрать и в ясный полдень, а кошмары… Кошмары не исчезают. Кошмары иногда преследуют даже тех, кто не спит. Я сам сейчас будто на краю кошмара и завис. Не своего, но рыдающей Июлии, перепуганных слуг и Ядвига, который и рад бы распрощаться с нами всеми, да не может. Достало ему дурости на немедленное донесение высокородным, власть имеющим господам. Побоялся решать сам, как поступить с трупами, и потому мы сидим здесь, в беседке на улице. Потому что внутри дома царит смерть, и уже собрались полчища слетевшихся на мясо трупных мух. И если тела, которые лежат в холле, твёрдые и холодные, без синеватых пятен и мягких, проваливающихся внутрь рытвин, то Штефан… Штефан похож на недельного мертвяка. Раздувшегося до безобразия и гниющего настолько быстро, что я подумываю о том, что и закопать его целиком не выйдет. Куда там — плоть отстаёт от костей. А пока великие господа сговорятся, что с ним делать, так потом и не вынесешь, не уделав вообще всё. Мелькает мысль, что, может, выбросить из окна да оттащить в сад уже из цветочных кустов, да наверняка развалится и забрызгает всё, как ни заворачивай. Воистину замечательный отец. Доставляет мне проблемы даже после своей смерти. Луку выпитое накануне и отсутствие сна делают вялым. Катает по столу одно из принесённых тут же сбежавшей служанкой яблок и будто бы не собирается касаться чего-то ещё. Йена я последний раз видел ещё ночью, в том самом платье, а Ядвига желал бы не видеть вовсе, но вот он-то как раз тут. Напротив меня. Как и Лука, не имеет особого аппетита и молча цедит разведённую медовуху из широкой деревянной кружки. Но с ним и понятно. Я бы удивился, если бы он наворачивал как ни в чём не бывало. — Почему ты всё ещё здесь? Лука подает голос, не отрывая взгляда от выбранного яблока, и так и гоняет его пальцами туда-сюда. То в одну сторону ладонью, то в другую… Ядвиг тяжело вздыхает и заглядывает в свою кружку. Будто это её содержимое держит его около стола. — Потому что не могу оставить тела без присмотра. Напоминает уже, наверное, раз в пятый, но Лука сейчас как маленький. Лука явно собирается топать ногами. Потому что взрослым и собранным он уже побыл, а сейчас ему не нравится. И яблоко, и Ядвиг, и, возможно, я. — Так забирай их и вали? — предлагает немного в нос, морщится из-за упавшей на лицо прядки и косит глаз в мою сторону. — Он тебе, что ли, не разрешает? Почему ты ему не разрешаешь? Хмыкаю и качаю головой, невольно подыгрывая. Лука, конечно же, дует губы и растекается по столу ещё больше. Брошенное яблоко, к которому он потерял интерес, скатывается на пол, а после и на садовую траву. — Совет, — Ядвиг действительно всё воспринимает всерьез. Ядвиг не понимает, когда стоит промолчать и сделать вид, что ничего не слышал. Но прямолинеен и против воли подыгрывает чужим капризам. Будто приглашая цеплять себя и дальше. Снова и снова. —Посыльный, помимо официального приказа, болтнул, что они никак не могут сговориться. Решить, что со всем этим делать и делать ли вообще. Последний вариант нравится мне больше всего. Но нетрудно догадаться, кто и тут окажется крайним и будет со всем разбираться, когда все великие-важные закончат со своей болтовнёй. Вопрос лишь в том, станут мешать или нет. Станут мешать или потребуют отчёта исключительно для вида, а после ненавязчиво поинтересуются, не надумал ли я убраться подальше. Но это потом, после того, как всё закончится. Фаора, очевидно, была другого мнения. Ей, как и Керну, хотелось бы держать меня под боком. Успели ли они оба пожалеть? — И потому мы застряли здесь с тобой и трупами. Не очень приятно, — Лука вот точно жалеет. Жалеет, что его бубнёж не настолько ядовит, как обычно, ну да что с него взять? Трудная выдалась ночь. — Нет, против трупов я ничего не имею, но ты… Морщится, глядя на Ядвига, и качает головой. Не очень-то выразительно, но чтобы оскорбиться — вполне хватает. Ядвиг вспыхивает. — Ты подраться хочешь или что? Спрашивает довольно резко и явно сдерживаясь, чтобы не вскочить на ноги. — Да, наверное, именно этого я и хочу. Подерешься со мной, капитан? Тянет с надеждой в голосе и с умоляющим взглядом. Продолжает издеваться, не поднимаясь со стола, на котором лежит грудью, и это, должно быть, путает. Тон голоса и сказанные им слова. Почти по-детски плаксиво, но говорит одни только гадости. — Сейчас неподходящее время для глупостей. Ядвиг не понимает его. Ядвиг, видимо, считает всё это попытками пошутить, но всё-таки осторожничает. Может, ему и самому лень связываться, может, опасается, что если вскочит с мечом в руках, то будет осмеян ещё злее. Почему-то уверен, что самой схватки он не боится вовсе. — А когда же наступит подходящее? — кажется, ещё немного, и вообще уснёт. В шаге от того, чтобы прижаться к холодному столу щекой, но от капитана никак не отцепится. Как если бы ему вдруг стало страшно принципиально его достать. — После того, как ты сбегаешь потренироваться? Или, может, для верности прихватишь с собой целый отряд? И зевает, не потрудившись прикрыть пасть. Промаргивается, и не удивлюсь, если вообще уснет. Если сделает вид, что спит. Но благородная бледность Ядвига сменяется на розовые, нелепо расползшиеся по его щекам и подбородку пятна, и поэтому я нехотя вмешиваюсь. Чтобы действительно не дошло до драки. — Лука? Зову вполголоса, касаясь его локтя, и он дёргается. — Что «Лука»? — передразнивает меня и кривится уже всерьез. Ничего не изображая. — Виноват я, что он меня бесит?! Жалуется с нескрываемым возмущением, и всё, что я могу — это покачать головой. Просить перестать — это всё равно, что пытаться погасить костёр, подбрасывая в него сухих дров. — Думаешь, ты мне хоть сколько-то нравишься?! Чем, собственно, Ядвиг и занимается, реагируя ровно так, как от него и ждут. — Я об этом вообще не думаю, — а Луке будто снова лениво после недавней вспышки, и он показательно зевает. Вертит головой, разминая шею, и вдруг выпрямляется. — Ну надо же, кто изволил явиться! И верно. Йен смог оставить свою новоприобретённую подружку и решил почтить и нас своим присутствием. Должно быть, не смог больше выносить зависшую в доме смерть, которую чувствует куда острее, чем тот же Ядвиг или даже я. — Изволил. Соглашается с блеклой, призванной продемонстрировать вежливость улыбкой и, обойдя беседку с обратной стороны, молча усаживается на мои колени, игнорируя свободную более чем на два метра лавку и пустующие стулья. И Луку с его предложенной в качестве опоры вытянутой рукой игнорирует тоже. Неужто выбирает меня исключительно ему назло? — Поднимался наверх? Спрашиваю, когда небрежно обнимает за шею левой рукой, а правой тянется вперёд, к середине стола. Тянется, да так и замирает с открытой ладонью, не решив сразу, что ему взять. — Мне же нужно было снять платье. Отвечает, не отводя взгляда от ломтей свежего, привезённого час назад белого хлеба, а я смотрю на его шею. И пятна на ней все старые, появившиеся до того, как он заявился ко мне в кабинет в том алом халате. А новых почему-то нет. Будто до новых они не «доиграли». Или после обнаружится, что Йен искусан с другой стороны. — И как тебе? Лука делает вид, что это не его ладонью пренебрегли, и напускным обидам предпочитает по-светски нейтральный тон. Лука поворачивается вполовину корпуса и лениво подпирает ладонью стремящееся опуститься вниз лицо. Кажется, толкни под локоть — так и уснёт, уткнувшись в стол. — Терпимо. Йен решает, что всё-таки не хочет есть хлеб. Йен решает, что ему хватит и пары кусков нарезанного сыра, ветчины и маленьких, смахивающих на блестящие красные сливы помидоров. Так руками всё и берёт, невозмутимо заполняя стоящую передо мной пустую тарелку. — Терпимо? — у Ядвига даже голос становится выше, когда, не выдержав, переспрашивает. — Среди стольких трупов? Йен отвечает изящным пожатием плеч и изрядной заинтересованностью теми самыми помидорами. — Живые с недавних пор пугают меня больше. И не поднимает глаз. Ему с Ядвигом теперь сложно. И спорить, и говорить. Может, виноватым себя чувствует, может, сомневается, что вышло именно правильно поступить? — Никто не встал? — спрашиваю для того, чтобы отвлёкся на меня и начал уже жевать, и он охотно поворачивается. Качает головой, подтверждая то, что я и так знаю, но нет-нет, а скосит глаза на фасад дома. — А Июлия?.. Не договариваю, но это и не имеет смысла. Все мы знаем, где она. Да и как — тоже. — С матерью, — Йен жуёт медленнее, но всё-таки жуёт. Видимо, не готов пренебречь голодом ради выражения никому не сдавшегося траурного почтения. — Что с ней теперь будет? И брови хмурит. Как если бы был готов заранее спорить, если я скажу то, что его не устроит. — Пока останется здесь, а после решит сама. Ничего не обещаю, но Йен, судя по разгладившейся межбровной морщинке, доволен и малым. Ему это стало важно после того, как он увидел ту ночную рубашку и загодя выставленные стулья. Йен как никто понимает важность этого «сама». — И что же она может решить? — Ядвиг на мои слова реагирует даже острее, чем на попытки Луки его оцарапать. Ядвиг смотрит на меня с куда большей неприязнью сейчас. Прямо как в ту нашу встречу около караулки. — Отправиться в предместья или прыгнуть в колодец с камнем на шее? Ядовитый донельзя, но в этом и ошибка. Ошибка, которая может очень дорого обойтись. — Иронично, правда? Лука не упускает такой шикарной возможности. Лука спрашивает скорее даже вальяжно, в нос, и едва сдерживая зевок. Ядвигу бы отмахнуться, а он хмурится. — Что именно? Он переспрашивает, и Лука сладко тянется, неторопливо разминая шею, прежде чем глянуть на него снова. — То, что бедная девушка предпочтёт нищету или смерть тебе, капитан. И глядит немного искоса, скорбно поджав губы. Йен перестает жевать, а Ядвиг застывает, как будто каменный. На те же несколько мгновений. — Ты хотел драться, — сглатывает свою злость, как подкативший к горлу ком. И держит себя в руках настолько, что даже не снисходит до банальных оскорблений. — Вставай. И отступает назад, спиной спускаясь с широких ступеней. Вознамерился топтать садовую траву, значит. — Серьезно? Лука всё ещё будто сонный и делает вид, что не понимает, чем же так не угодил капитану. Лука делает вид, что и не собирался его оскорбить. Что не тыкал словами, будто палкой, вынуждая в итоге огрызнутся или укусить. — Я больше не собираюсь это слушать, — Ядвиг выбирает ни первое и ни второе. Ядвиг и здесь остаётся верен себе и напускному благородству. — Кто-то должен научить тебя отвечать за свои слова! Решительный на вид, дрожит внутри. Я даже за пару метров слышу, как бьётся его сердце. — Бедный-бедный наивный капитан… — зевок смазывает окончание фразы, но Лука и не думает поправляться. Лука давит на чужие, и без того раненые чувства еще больше. — Думаешь, если заимеешь пару синяков, то станешь больше ей нравиться? Или нет, подожди, расчёт на то, что получится заслужить расположение тем, что ты якобы защитил её честь? Ядвиг, к своей чести, не отвечает. Ядвиг выдёргивает из ножен меч. Лука, который только теперь и изволит оторвать задницу от лавки, приятно удивляется, неторопливо скидывая куртку. — Ух ты. Порезы предпочтительнее синяков? Спрашивает, отбрасывая вновь упавшие на лицо прядки, и даже не трудится для того, чтобы перевязать свой сползший хвост. Ему и так совершенно нормально. И подумаешь, что то и дело закрывают обзор. Ядвиг явно не тот противник, на которого он желает смотреть безотрывно и в оба глаза. Вопрос только в том, почему вообще желает. Зачем цепляется, демонстративно оставаясь безоружным? Даже не закатывает рукава. Спускается вслед за Ядвигом, а я, уверенный, что вот сейчас точно никто никого не убьёт, поворачиваюсь к Йену. — Ты в порядке? Замирает с набитым ртом и будто сам не знает. А в порядке ли? Медлит пару секунд и, опасливо покосившись на Луку, неопределённо ведёт плечами. — Я пытался уговорить её выйти, но, как видишь, не вышло. Ровно как и понять, что спрашиваю я вовсе не про «неё». Её злоключения, без сомнения, печальны, но меня интересует сам Йен. И только я собираюсь сказать это вслух, как оба оборачиваемся на полный недовольства выкрик. — Смотри лучше на меня, княжна! — Лука даже руки на груди скрещивает и вот-вот ещё и притопнет, как недовольный ребенок. — А то выйдет, что я совсем зазря решил его отлупить! Кивает в сторону Ядвига, и тот отступает на шаг. Медлит отчего-то всё. Я бы на его месте набросился, пользуясь тем, что противник довольно близко и кривляется, повернувшись спиной. Но я не великий тактик. «Таран», как говорит Лука. А тарану никакой тактики не нужно. — Разве не потому, что тебе скучно? Йен настроен очень скептически. И глядит так ядовито, насколько это вообще возможно, если учитывать его набитый рот. — И поэтому тоже, но в основном… — Лука не спорит с ним. Лука делает вид, что задумался, и тем самым подставляется под удар. Ядвиг решил, что и так слишком долго ждал. Потянет ещё — так и вовсе запала не останется. Замахивается, нарочито неуклюже заставляет противника податься вправо и тут же коротко, без замаха, пытается ударить выдернутым из ножен кинжалом. — Сейчас было неплохо. Лука роняет похвалу так небрежно, будто это не его плечо только что зацепило краем узкого лезвия. Лука отступает влево, чтобы не упереться спиной в беседку и, заложив руки за спину, любопытствует: — А ещё раз? С другой стороны? Ядвигу его небрежность кажется оскорбительной. Я бы, наверное, посчитал так же. Если бы всё это происходило десять лет назад. — Что ты делаешь? Сейчас я сразу спрашиваю, не желая угадывать чужие намерения. Не ответит — так и чёрт с ним. — Хочу понять, чему их учат, — но, напротив, отзывается весьма охотно и, разведя руками, едва не получает ещё одну царапину. Уже на грудь. — Мало ли когда пригодится? Спрашивает одновременно и у меня, и у разозлённого Ядвига, и тот кривится, будто и его уже оцарапали тоже. — И для этого нужно было меня оскорблять? Отвечает одновременно с новым, разрубающим лишь воздух выпадом и понимая, что кинжал хорош только для первого, подкреплённого неожиданностью удара, и бросает его. — Иначе ты бы не встал. Лука разводит руками с самым честным лицом, на которое только способен, и уклоняется в очередной раз. Почти небрежно, не заботясь о целостности простой широкой рубашки, которую, судя по смутно знакомому виду, позаимствовал из моего шкафа. А может и нет. Была ли вообще в том шкафу такая серая?.. Как бы то ни было, мне плевать и на рубашку, и на оскорбляющие саму благородную суть Ядвига выверты Луки. Пускай балуется, если ему угодно. Именно этим он и занят. Дразнит капитана, уворачивается, бегает от него по ухоженной руками садовника поляне и не скупится на едкие комментарии. Мне надоедает смотреть на всё это довольно быстро. И стоило бы переключиться на еду или тяжесть на коленях, но пальцы моей свободной левой руки против воли ныряют в карман. Коснуться скруглённых на углах граней. Даже зачем его взял, не знаю. Надо было оставить там. Не реагирую на треск дерева, о которое Ядвиг тупит свой меч, и, в задумчивости подцепив перстень кончиком указательного пальца, достаю его наружу. Чтобы разглядеть получше. И будто заново. Тяжёлый, с вкраплениями поблескивающих алых капель и действительно с какой-то не очень-то изящно слепленной девой посередине. Не то русалкой, не то… — Можно? Йен, оказывается, давно не жует и наблюдает за моим лицом. Сжимает плечо прежде расслабленными пальцами и медленно, будто опасаясь, что укусит, протягивает раскрытую ладонь. Роняю увесистую цацку прямо на её центр, и Йен крутит её с куда большим интересом. Рассматривает и, кажется, вот-вот попробует на зуб. Очень уж она его интересует. — У меня тоже такое было, — не знаю даже, зачем говорю это вслух. Видно, для себя самого. Чтобы напомнить, что не отняли, прежде чем самого выкинуть. — Отдал за ночлег и похлёбку. Йен неловко, будто извиняясь, улыбается, но я только коротко качаю головой. Воспоминания не ранят. Хочет — пускай оставит кольцо себе. Глядишь, и выйдет продать удачнее, чем когда-то пришлось мне. Осматривает грани и поднимает глаза. Мы близко, и потому ему до моего носа с десяток сантиметров. Потянется вперёд — и может толкнуть своим. Кусает себя за губы, явно собираясь сделать какую-то милую глупость, но не успевает, вынужденный спешно отклониться вправо. Луке взбрело в голову, что внутри беседки бегать от Ядвига будет веселее, и, взбежав по ступенькам вверх, он не глядя хватает первый же попавшийся ему на глаза полупустой поднос. Лезвие чужого меча приходится прямо на его центр, и лязг такой громкий, что его отзвук ещё долго терзает мои уши. Так и остаются по разные стороны стола. Спешно отступивший Лука и раскрасневшийся, тяжело дышащий Ядвиг. — Или бери оружие, или прекращай! От злости и абсурдности происходящего. От того, что позволил выставить себя дураком и того, что уже и не понимает. Зачем поддался? — Сложно нападать на безоружного? Лука едва заметно наклоняет голову вправо и чуть щурится. Лука приценивается, и я, зная, что глядит выше моей головы, медленно ссаживаю княжну на лавку. — Сложно будет объяснить, почему я ранил безоружного. Ядвиг парирует и не знает, куда деться. Чувствует себя ужасно глупо и драться давно не хочет. Что же… — Так ты сначала рань, — почти игриво предлагает Лука и кладет поднос обратно, на стол. Так, чтобы схватить его, если что. «Если что» случается довольно быстро. Ядвиг пытается броситься на него, снова вытеснить из беседки, но я успеваю быстрее. Подвинуться ближе и схватить Луку за руку. Дергаю вбок, и уводя из-под идиотского в своей небрежности удара, и усаживая рядом, не слишком-то следя за тем, что мог садануть об угол стола. — Эй, это было ужасно подло! Толкает меня в плечо, тут же забыв о капитане, и тот застывает на месте. Тот не знает, можно ли бить вот так, сверху, по чужой растрёпанной голове. Слишком уж всё стало абсурдно. — Только на показательных выступлениях бывает не подло, — парирую и, когда пытается дёрнуться вверх, нажимаю на его бедро и опускаю обратно. — Сделай милость: прижми задницу и успокойся. — Но я не хочу делать никаких милостей! Отфыркивается, изрядно развеселившись, и тут же, словно и не думал ни с кем драться, растекается по моему плечу. Вжимается в него и переводит взгляд на княжну. — А чего ты хочешь? Йен покладистый. Он задает именно те вопросы, которых от него ждут. — Пить и трахаться, — Лука же оправдывает уже мои ожидания, но тут же, будто спохватившись, потирает пальцами подбородок. — Или ты спрашиваешь не про данный наполненный скорбью момент? Морщит лоб, и Ядвиг, всё ещё застывший над нами обоими, презрительно морщится. — Как ты вообще его терпишь? Возвращает меч обратно в ножны, и прежде, чем я успею пожать плечами или ещё как-то среагировать, Лука отвечает сам. — Я очень хорошо сосу, — делится вполголоса, продолжая давить подбородком на моё плечо. Заглядывая капитану в глаза и понижая голос до трагического, полного патетики шёпота. — Попробуй тоже, глядишь, начнут терпеть и тебя? Капитан дёргается. Отшатывается назад и, презрительно сплюнув себе под ноги, разворачивается в одно движение. Уходит с высоко поднятой головой и, судя по крайне решительному виду, собирается дожидаться отправленной за телами телеги в более приятной компании трупов. И, может, Июлии, если решится докучать ей в такой момент. — Думал, уже никогда не отцепится, — бубнит себе под нос с нескрываемой досадой и, проследив за чужой удаляющейся спиной, отлипает от меня и опирается локтями на край стола. — А если его бабку убили из-за того, что произошло в деревне? Они же посылали отряды много лет, а тут не срослось, да и проповедников, способных приносить жертвы, не осталось. Что, если её наказали за это? И, возможно, капитан знает больше, чем говорит. Вон как примчался посреди ночи. Неужели и правда для того, чтобы сообщить? Может, проверить, подействовал ли яд? Тараторит быстро и вовсе не сонный теперь. Тараторит, перебирая варианты, и я даже удивлён, что он так долго продержался, а не выпихал Ядвига взашей еще до рассвета, наговорив чего похлеще. Но нет же, видимо, тянул с умыслом. Может, исключительно из своей огромной любви трепать душу другим людям. Может, потому, что действительно было любопытно глянуть, как капитан двигается и насколько далеко готов зайти. — А за каким чёртом ему убивать остальных? Спрашиваю, развернувшись вполоборота, и понимаю, что закрыл Йену весь обзор, только когда он пересаживается на один из стульев напротив. Совершенно молча и не устраивая ненужных представлений. — Августина, например, отказывалась выдать ему руку и прочие потроха своей дочери, — Лука тараторит весьма складно, и всё бы сложилось, да только трупов больше, чем два. — Чем не повод? — Хлипко. Очень хлипко. Не соглашаюсь, и он кивает. Не отказывается от своих предположений, но и не перечит. — Очевидно, мы что-то упустили. Что-то, что твой дражайший папаша так и не изволил рассказать. Киваю, да только теперь-то уж что? Теперь если и вернётся бродить по коридорам дома, то из него и Йен ничего не вытащит. — Мы буквально выпотрошили его кабинет, — мелькает мысль о том, что, возможно, следовало потрошить самого папашу, да что теперь толку? Теперь, сколько его не кромсай, уже ничего не расскажет. — И ничего. Ни намека на грязные тайны. Да и сомневаюсь я, что со Штефаном могло приключиться что-то позорнее меня. Нет, главное своё потрясение он пережил совсем недавно, на им же и устроенной свадьбе. А до этого, если и таил что-то, то явно не великие секреты. — А тот, что в старой части дома? Лука морщит лоб и выкручивает свои сцепленные в замок пальцы. И спрашивает так, словно я забыл о чём-то очевидном. Только вот… — У него никогда не было там кабинета, — возражаю, но будто поневоле начинаю рассуждать вслух. — Разве что у деда когда-то был, и… Осекаюсь не только мысленно, но и вслух. Запинаюсь на этом «и» и возвращаюсь к мыслям, которые уже посещали меня. На пути к городским воротам. — Что «и»? Лука даже хватается за мою руку. Сжимает запястье и тащит его на себя, привлекая внимание. Лука очень недвусмысленно намекает, что не отцепится от меня. Ни в каком из смыслов. — И ничего. Но всё равно отмахиваюсь, не понимая, верна ли моя догадка или нет. Хочется проверить прежде, чем говорить. — Нет, ты о чём-то подумал! — закрываю глаза, когда к нему присоединяется и Йен, который вместо того, чтобы продолжать мирно таскать куски с разных тарелок, вдруг подскакивает и садится выше, прямо на край скромно накрытого стола. — Скажи! Склонившись, пихается, выбирая целью моё плечо, и я нехотя поднимаю голову. Гляжу на него снизу вверх и будто прицениваюсь. Делиться или пока нет? — Тайра никогда не рассказывала тебе про отсроченные проклятия? Спрашиваю уже у него, понимая, что от двух сразу мне точно не отделаться, и Йен может только отрицательно помотать головой. Да так энергично, что едва себя же и не хлестнул взметнувшейся вверх косой. — А ты? Знаешь что-нибудь? Обращаюсь уже к Луке, и он кривится с куда большим неудовольствием на лице. — Только то, что они отсроченные, — мог бы и промолчать. Хотя бы раз, да это был бы уже не он. — Не имел удовольствия сталкиваться лично. — Сомнительное, должно быть, удовольствие. Йен возражает, но Лука только отмахивается, будто от подлетевшей слишком близко к его лицу мухи. — Думаешь, что твой дед проклял рабочих? В его голосе не сомнение даже, а будто насмешка. Будто это предположение кажется ему абсурдным настолько, что не достойно даже обсуждения. А я только и могу, что предполагать. Никакой уверенности. — Или саму шахту. Отвечаю уклончивым полусогласием, но он не согласен со мной. — Но даже если бы он и желал тем людям зла, этого недостаточно, — он будто бы знает больше. Знает, кого в действительности стоит обвинять, но прямо не говорит. Не так, как когда рассуждал о Ядвиге. — Нужна магия или… Не договаривает, предлагая мне самому закончить, и я озвучиваю один из вариантов. Тот, который никому из нас не понравится. — Договор с тем, кто обрушит своды за тебя? Выходит даже немного насмешливо. Если мой отец смог, то с чего бы и деду не снизойти до сделки? — И какой толк просить сделать это спустя тридцать лет после твоей смерти? — Лука не соглашается, головой крутит по сторонам и вдруг отвлекается на Йена. Рассматривает его лицо, как будто в черты заново всматривается, но в итоге смаргивает и, будто бы и не было ничего, заявляет: — Нет, здесь что-то другое. — Почему ты так уверен? Йен хмурится, и его чёрные брови вдруг кажутся мне нарисованными на лице. Слишком чёткие на его бледной коже. — Потому что это как-то тупо. Да и договор… — Лука хмыкает, глядит на меня, а после — на пальцы княжны, которыми Йен катает кольцо по своему колену. — Не вяжется с образом благородного, живущего по чести человека. — С чего ты взял, что он был таким уж благородным? Йен спорит мягко. Я их обоих слушаю. А Лука всё следит за его ладонью. Его будто завораживают поблескивающие, словно алые капли, вкрапления на серебре. Как сорока. И заторможенный как всё та же птица, заприметившая очередную сияющую игрушку. — Он мне рассказывал. — Пихает меня в плечо и тут же кривляется, когда я не подтверждаю это нечто само собой разумеющееся. — Разве нет? — Нет. Отрицаю безо всяких эмоций в голосе, но слежу за его руками едва ли не больше, чем за лицом. — Видимо, у тебя начались старческие проблемы, Анджей, — лицо у него почти всегда насмешливое, очень живое в бесконечных кривляниях, а вот руки наоборот. Руки всегда расслабленные, а тут будто против воли сжимаются. — Я совершенно точно помню, что ты об этом говорил. И пихает меня локтем снова. Будто в упрёк. Толкается, дурачась, а меня только что как порезало. Я вдруг понял. Но не сказал. — Как занятно. Единственное, что вырвалось, и он тут же энергично кивает, стараясь выдать как можно больше напускного, насмешливого сочувствия. — То, что моя память лучше твоей? Поджимает губы и часто-часто моргает. Глядит мне в глаза, ожидая ответа, но Йен нарушает установившуюся хрупкую тишину первым. — Нам бы найти его останки. Может, тогда получится спросить лично? Размышляет вслух, но мне приходится его расстроить. — Если я правильно помню, тело в неразберихе сожгли вместе с простыми служивыми, — к сожалению, эта дорога никуда не ведет. А Йен молодец. Всё ещё надеется, что есть простой путь. И это после всего. — А может, и просто выкинули. Спустя столько лет уже и не разобрать. Кивает и, опустив взгляд, нанизывает кольцо на фалангу указательного пальца. Замирает и заглядывает в моё лицо снова: — А если он вообще не умер? Спрашивает с сомнением в голосе, и притихший Лука закатывает глаза. — Бежал без денег, от любимой жены и из своего дома, чтобы затаиться примерно на шестьдесят лет? Звучит очень правдоподобно. Сарказма в голосе столько, что я даже не пытаюсь спорить. Да и зачем? Он прав. Старческое тело слишком слабое для того, чтобы двигаться так быстро. — И что же тогда с шахтой? Для Йена главное не то, что случилось в доме. Йен печётся о запертых в темноте призраках. И я даже не могу удивиться. Благородные по рождению редко благородны в своих поступках, а простые мужики если и убивают друг друга, то не вынашивая коварных планов. И после смерти остаются честнее живых. Остаются проще. — Всё связано домом, — Лука отвечает задумчиво и даже оглядывается через плечо, чтобы глянуть на пустующие, отражающие дневной свет окна. — И его жителями. — Да что ты, — княжна, кажется, «приятно» удивлена. И кривляется, прикрывая ладонью округлившийся рот, передразнивая Луку. — Может, ткнёшь уже пальцем в непосредственного виновника, и мы вернёмся в Штормград? Нападает на него с явным нажимом в голосе, и Лука реагирует не ответной шпилькой, а вдруг почти мягким вопросом. — А тебе здесь плохо? И будто бы всерьёз. Будто бы не для того, чтобы после уколоть. Йен словно теряется тоже. Йен не ожидал, что всё повернётся на него, и потому молчит, возвращаясь взглядом к кольцу. — Хочу побыстрее разобраться с этим… всем. Не находит нужного слова и ограничивается гримасой, которая, впрочем, нисколько не портит его хорошенькое лицо. — А что твоё зелье? Напоминаю об оставленном на кухне вареве, и он равнодушно кивает, показывая, что помнит. — Остывает под кухонным столом. Всё в порядке, я проверил. Предвосхищает мой следующий вопрос, и я задаю другой. — Скоро можно будет использовать? — Как поменяет цвет, — отвечает без раздражения, но стоит только Луке открыть рот, как поспешно добавляет, переведя на него свой взгляд: — Не волнуйся, об этом я точно не забуду рассказать. Лука кривляется, беззвучно передразнивая его интонации, и Йен тянется щёлкнуть его по носу. Предсказуемо не успевает, попадая на блок чужой резво вскинутой рукой, и я уже думаю, что, разошедшись, опрокинут пару тарелок со стола, как слышу скрип отворяющихся ворот. — Гляньте-ка вон туда. Указываю подбородком на показавшегося на ведущей к дому каменной дорожке Ядвига и наконец-то присланную телегу, для которой подскочившие дворовые и распахивают обычно запертые главные ворота. Видно, насколько им не терпится побыстрее избавиться от источников всех потрясающих, опутавших дом запахов. — Наконец-то, — Йен выдыхает так, словно это и на него давит. Спрыгивает со стола и, потеряв всякий интерес к перстню, бросает его там же, около опустевшего лишь наполовину кувшина. — Я пойду обратно в дом. Июлии будет непросто отдать тела. Ставит нас в известность и не более. Не ждет разрешения или возражений. Сбегает по ступенькам и быстрым шагом возвращается к главным дверям. — И откуда в нём столько жалости? Лука спрашивает будто бы в никуда и, снова добравшись до перстня, который сам же мне и отдал в спальне, принимается вертеть его в руках. Рассматривая, совсем как Йен недавно. — Сострадания. Поправляю и возвращаюсь к еде. Безо всякого намёка на аппетит. Остывшее мясо на вкус словно древесная кора. Лука и вовсе не притрагивается к тарелкам. Горбится, растекаясь по столу, и запоздало спрашивает, когда прикрывшие лицо тряпками дворовые начинают выносить обёрнутые простынями тела: — Разве это не одно и то же?