Before the Dawn

Деревня дышит пустотой. Ранним утром это особенно чувствуется. Когда туман поднимается из низины и слышны крики болотных птиц. Выйдя на крыльцо, вдыхаю полной грудью и натыкаюсь взглядом на небольшой холм немного поодаль. Земля сверху ещё свежая. Я, как Лука и просил, не помогал. Не трогал его всю предыдущую ночь. Позволил заночевать одному, а сам остался с княжной. Пускай всё обдумает. Переварит. Капитан, скрывшийся с глаз ещё раньше Луки, пока не высовывается, и я единственный, кто наслаждается этой прохладной пустотой. Где-то неподалёку бродит стая собак. Иногда слышен лай и редкое рычание, видно, когда устраивают какие-то разборки между собой. Может, не могут поделить что-то или кого-то. Удивительно, но в тишине даже это меня занимает. Спускаюсь с крыльца, заинтересовавшись россыпью чёрных ягод, кажущихся отсюда совсем маленьким, и, подойдя ближе, понимаю, что они и не чёрные вовсе. Тёмно-бордовые, уходящие в фиолетовый. На краю оползня, около самой рытвины, уцелел куст смородины. Срываю несколько ягод. Зелёные ещё внутри. Кислые. Но я всё равно набираю полгорсти. Не оборачиваюсь, даже когда слышу скрип старых половиц и шаги на соседнем крыльце. – И кому из нас ты готовишь завтрак в постель? Голос у Луки ещё сонный. Но Лука не был бы Лукой, если бы не мог язвить. – Оба перебьётесь. Отвечаю, поворачиваясь к нему лицом, и некоторое время просто смотрим друг на друга. Он – на только что добытые ягоды, которые я закидываю в рот по одной. А я на мятую, явно мою рубашку и его растрёпанные волосы. Последние прочёсывает пальцами и худо-бедно собирает одной рукой. Да уж, действительно, тут либо косу плести, либо стричь. – Как грубо, – пока возится с волосами, держит ленту зубами, и поэтому звучит весьма комично. – А я думал, ты в настроении, раз уж пошёл обдирать кусты. Заканчивает с причёской и опускается на крыльцо. Пытается нырнуть пальцами в карман отсутствующей куртки. Понимая это, раздосадовано цокает языком, но не уходит обратно в дом. Решает, видно, что пока выживет и без самокрутки. – Я в настроении обдирать кусты, а не выслушивать твои остроты. – Что не так со мной и остротами? Любопытствует, вытягивая ноги, и я тщательно пережёвываю несчастные три ягоды, прежде чем ответить. – Ты забрал плащ. Снял с Наазира и протащил в темноте в дом. И то, что я не стал говорить об этом вчера, вовсе не значит, что я этого не заметил. Лука морщится, приваливается плечом к подпирающему крышу столбу и скрещивает руки поперёк груди. Собирается защищаться. – Всё-то ты видишь. Пеняет мне, а я в ответ спрашиваю в лоб, не позволяя увести себя в сторону: – Зачем ты его забрал? Приподнимает брови. Косится то на оставшиеся в моей ладони ягоды, то поднимает глаза выше к лицу. – Потому что имею право. Могу его носить. – Лука… – Не начинай, – отсекает саму попытку напомнить, почему не стоит гордиться принадлежностью к месту, из которого он бежал, и заканчивает уже тяжелее: – Я не беззащитная принцесса. Могу постоять за себя. Как же. Не принцесса. – Может, сразу нарисуешь мишень на лбу? Предлагаю, и он только отмахивается, считая разговор оконченным: – Преувеличиваешь. – Преуменьшаешь. Отвечаю в тон и, заметив движение по правую сторону, перевожу взгляд туда. На босого, выбравшегося на улицу Йена. Глаза трёт и выглядит ещё не проснувшимся. – Вы можете не ссориться с самого утра? – спрашивает и зябко ёжится, переступая с одной ноги на другую. – И принести воды, чтобы умыться? Хлопает длинными ресницами, но в подобных этому местах такое редко помогает. – Здешний колодец засыпало вместе с частью домов. Обойдёшься пока без умываний. Тут же в ответ губы дует. – Почему он такой злой? Обращается к молчащему Луке, и тот, поднявшись на ноги, невинно разводит руками. – Понятия не имею, конфетка, – с Йеном он сразу ласковый. И готовый делать что угодно, только бы не слушать меня. – Пойдём, пройдёмся по уцелевшим домам. Где-нибудь да найдётся фляга или ведро. Йен с готовностью кивает и, зыркнув в мою сторону, снова скрывается в доме. Через минуту сбегает по ступенькам уже обутым, и эти двое отправляются мародёрствовать. Впрочем, Луке далеко не впервой копаться в остатках чужой жизни, а Йен о таком и вовсе не думает. Для него брошенное значит ничьё. – А мальчик прав, – закатываю глаза, услышав теперь уже голос капитана, и раздумываю уйти в лес. На ближайшие пару часов. Чтобы не трогали эти вот все. Выспавшиеся. – Вы действительно не можете не ссориться? – Тебе-то почему не плевать, капитан? Спрашиваю, заглядывая в глубокий, оставшийся после оползня овраг, и вижу остовы домов тех, кому не повезло. И даже пару самих «тех». От одного осталась оторванная рука, а другую, должно быть, прибило одним из катящихся валунов. И надо же, спокойно спят. Никаких незаконченных дел. – Мне плевать, просто странно. Постоянно препираетесь. Хмыкаю, думая о том, что ни Ядвиг, ни Йен не видели, как мы ругаемся по-настоящему, и отчего-то ляпаю вовсе не то, что стоило: – Женишься – поймёшь. Только сказал и тут же закусил язык. Это что же, выходит, признаю всю ту чушь с обрядом? Да вроде нет. Шрам и шрам, что от него будет? – Я хотел жениться только на одной девушке, – после паузы вздыхает Ядвиг. Неужто ему действительно и поделиться больше не с кем? – А после узнал, что она не сохранила себя до брака. – То есть если бы на ней женился я, трахнул и выкинул, ты бы тут же оказался рядом, а сейчас нет? Ядвиг даже по моим меркам странный. Несёт полную чушь с крайне озабоченным лицом, да ещё и злится именно на Июлию. – Ты не… – краснеет щеками и опускает взгляд. – Это немного другое. – Нет, капитан. Это не другое. – Разве прошлое до тебя не имеет значения? Хмыкаю и качаю головой. На ладони осталось всего две ягоды. – Только если речь идет про сифилис. – Даже если твой… – спотыкается, не зная какое лучше подобрать слово, и в итоге ограничивается простым кивком головы в сторону. – Убийца? А это уже не безликое. Это слово капитан произносит на выдохе и даже с каким-то пафосом. Глупый-глупый Ядвиг. Кажется, уже должен был набить шишек и мозгов, а нет. Всё думает не сам, а как научили. – Мы все тут убийцы, – даже жалеющий каждого встречного малыш Йен. – Но это не мешает тебе считать себя хорошим человеком. Звучит насмешкой, но мне всё равно. Пускай понимает как хочет. – А ты себя не считаешь? Глядит на меня снизу вверх, но из-за расстояния это не так заметно. А мне и смешно, и нет. Я таких, как Ядвиг, успел повидать просто до чёрта. – Нет. – И как же тогда жить? – Делая то, что считаешь правильным. Даже если порой это не кажется правильным всем остальным. – Столько всего случилось после того, как ты появился. Даже не знаю. Не знаю, что про тебя думать. Что же. Я бы предпочёл, чтобы капитан не думал обо мне вовсе. Но вслух об этом не говорю. Не хочу давать новый повод прицепиться. – Лучше разожги костёр. Советую и, отерев и без того оставшуюся сухой ладонь о бедро, приближаюсь к самому краю огромной земляной рытвины. – А ты куда? Ядвиг спускается со ступенек и принимается разминать затёкшие плечи. Видимо, не слишком удобно спал среди вещей предположительных покойников. – Осмотрюсь сверху. Зачем-то докладываюсь ему и действительно собираюсь подняться к самой верхушке горы. По ту сторону холма, немного в отдалении, стоит ещё одна деревня. Решаю добраться и до неё тоже. Поспрашивать жителей и про оползень, и про начавшего гнить человека, явившегося покопаться в земле. Что именно он там искал? Может, пытался найти какой-то ход? А главное, я почему-то уверен, что был ещё и второй. Бормотание, которое я услышал. Не похоже оно было на сиплый, выдернутый из мёртвых голос Синеглазки. Может, и ошибаюсь или, что куда хуже, нет. В любом случае следы на сухой земле абсолютно нечитаемы, а если второй и был, то легко скрылся во время вчерашней заварушки. Когда спустился, костёр, разведённый всё в том же, оставшемся без забора с двух сторон дворе почти прогорел. Лука сидит на ступеньках крыльца, медленно затягивается своей всё-таки найденной в кармане куртки самокруткой, а Ядвиг глядит на него и будто бы ненаигранно морщится. Княжны не видно вовсе. Наверняка где-то в доме. Может, в одном из соседних. – И как там наверху? Спрашивает Лука, выпуская дым через ноздри, пока я иду к соседнему дому, чтобы присесть там. – Высоко. Лука хмыкает и закатывает глаза. Я же вслушиваюсь в шорохи за просторными сенями. Вот и нашлась княжна. – И куда дальше? – Ядвиг всё же садится рядом с Лукой, пусть и не перестаёт коситься на сизый, медленно растворяющийся в воздухе дым. – Есть предложения? Киваю и закатываю рукава рубашки. С приходом дня становится жарче. И чёрт знает, как Лука её терпит, не желая расставаться со своей новой, пока что без единой прорехи кожаной курткой. Интересно, Тайра озаботилась тем, чтобы починить его старую? Или та так и валяется, брошенная на спинку дивана. – Есть ещё деревня неподалёку, – всё-таки рассказываю, что «там наверху», и Лука заинтересованно поворачивается. – Стоит у них поспрашивать. – Думаешь, кто-то что-то слышал? Капитан, очевидно, трусит. Должно быть, встреча леший знает с чем, что швыряло мой меч, как игрушечный, произвела на него впечатление. – Думаю, что часть жителей перебралась туда после оползня. Не мог вообще никто не выжить. Произношу абсолютно очевидную вещь, но вот только есть в ней одно «но». Почему эти выжившие не вернулись за своими вещами и ушли без припасов? Даже ветчину и хлеб побросали, где было. – И даже если слышали, то что? Ядвиг упорствует, и мне хочется предложить ему вернуться в город самому. – Есть у меня мысли. Которыми я пока не готов поделиться. За моей спиной скрипят старые половицы, а после две узкие ладони опускаются на мои плечи. Гладят их через рубашку и обвиваются вокруг шеи. – Ну а если попросить? Спрашивает тут же мягко коснувшийся моей щеки Йен, и я коротко хмыкаю. – То ответ будет тем же. Оборачиваюсь только для того, чтобы увидеть, как исказилась его хорошенькая мордашка. Конечно, тут же губы дует и бурчит. – Вредина. Молча целую одно из его запястий, и гнев сменяется на милость. Обнимает теснее и целует в щёку ещё раз. А я был уверен, что всё ещё обижается. – Поднимайся, княжна, – расставшемуся со своей самокруткой и выпрямившемуся на соседнем крыльце Луке будто отодрать его от меня хочется. Всё держится на этом «будто». Будь я уверен, так бы и спросил. – Потанцуем немного. Йен стонет и прячется за моей спиной. – Но я только поел, – пытается найти оправдание, но я заранее знаю, что не пройдёт. – Кто тренируется на полный желудок? Тем более, что аргументы Йена просто смехотворны. И Лука легко разбивает каждый из них. – Людей убивают и сытыми, и во время секса. Вставай, – ехидничает и шагает ближе. – Капитан? Оборачивается, и Ядвиг отрицательно мотает головой. – Мне не требуется тренироваться. Лука закатывает глаза и скрещивает руки поперёк груди. – Я хочу использовать тебя вместо чучела, а не делиться накопленной мудростью, – Ядвиг кажется заинтересованным. И не вспыхнул даже после того, как его назвали чучелом. Неужто привыкает? – Давай-давай, оторви задницу и помоги мне. Йен неохотно встаёт и, мазнув пальцами по моему плечу, спускается с крыльца. Разводит пустыми руками в стороны, и Ядвиг, кажется, готов сделать то же самое. – И что дальше? Лука хмыкает и кивает на Йена. – Нападай на него. Я застываю на миг, не готовый к только что открывшимся для капитана возможностям, но остаюсь там, где был. И не вмешиваюсь. Может, немного позже. – Что?! А вот у Йена в ответ на такое заявление округляются глаза. Лука же будто перестаёт его замечать. Обращается только к капитану. – Наступай медленно, – и надо же, даже бросает тому свой выдернутый из ножен кинжал. Чтобы всё было по-настоящему. – Дай нашей красавице немного подумать. «Красавица» начинает пятиться. Лука бросается наперерез, вынуждая Йена отскочить влево, к соседнему двору, а не пытаться приблизиться ко мне. – Я не хочу его бить. Ядвиг всё стоит как истукан, рассматривает полученное оружие и вертит кистью, примеряясь к его весу. – Бить и не нужно. Просто приставь нож к боку и приволоки ко мне, – покровительственно разрешает Лука, и, похоже, это устраивает капитана уже больше. – А ты попробуй добраться до Анджея. Последнее предлагает уже Йену, и я, хмыкнув, спрашиваю: – А мотивация? Лука думает секунды три. Не больше. – Княжна понесёт вещи капитана до следующей деревни, если он притащит её мне. – Ты! – Йен в таком возмущении, что даже топает своей маленькой ножкой. – Да ты! Стискивает кулаки и, не подобрав нужных ругательств, мотает головой. Лука в ответ показывает ему кончик языка и вскидывает брови. – Беги уже, дурень. Посмеиваясь, подсказываю княжне, и та, глядя на перекинувшего нож в другую руку капитана, оборачивается и пускается прочь со всех ног. Ядвиг бежит за ним по прямой, ставя на скорость, но Йен, будучи не таким уж и неопытным дурачком, перекидывает косу вперёд, чтобы за волосы так запросто не поймали, и скрывается за чужой поленницей, а там и до опустевшего скотного двора недалеко. Много небольших построек, и есть все шансы обставить рыскающего в каждой капитана просто не поднимая шума. Не очень понимаю суть этого урока, но Лука подмигивает мне и застывает за углом дома, на крыльце которого я сижу. Выбирает для засады правую сторону, когда Йен может проскочить и слева. Тут уж кому повезёт. И увы, удача улыбается не княжне, хоть та и ступает тихо, как будто едва касаясь пятками земли. Не глянув заранее, выбегает из-за угла, уверенная, что ей осталось преодолеть каких-то пару метров, и тут же громко взвизгивает. Лука хватает её за руку, а после, дёрнув за неё и пригнувшись, затаскивает к себе на плечо. Посмеиваясь, хлопает княжну по бедру и получает целый град слабеньких ударов по спине. Йен очень старается выбиться. Да только силёнок у него так себе. – Вот ты и попался. – Но так нечестно! – княжна бьётся, как пойманный в силки заяц, и шипит: – Ты говорил только про капитана! Который показывается из-за соседнего дома вот прямо сейчас и выглядит весьма недовольным. Должно быть, влез в чьё-нибудь дерьмо, пока осматривал коровник, в котором княжны даже не было. – Никто и не обещал, что будет честно. Лука все смеётся, а Йен, стоит ему только коснуться ногами земли, надувается и сердито бросает: – Давай ещё раз! И уже собирается сорваться с места, как Лука лениво зевает. – Я уже поиграл в догонялки, – говорит немного надменно и глядит сверху вниз. Знает, что Йена это заденет. – Предложи что-нибудь нескучное. Йен, разумеется, вспыхивает как уголёк. Осматривается по сторонам, отбегает ко всё той же поленнице и хватается за первую длинную палку. – Я не хочу тебя ранить, – так же, как и Лука, задирая нос, поясняет свой выбор, и Лука только губы кусает в ответ. Смешно ему. Но несмотря на веселье, жестом манит капитана подойти ближе и движением пальцев требует свой кинжал обратно. Ядвиг молча перебрасывает и отступает ко мне. Неужто тоже любопытно? Йен следит за чужим оружием. Вцепляется в палку двумя руками и пытается замахнуться. Далеко ещё друг от друга, а Йен торопится. Йен заранее пытается сделать хоть что-нибудь, и совершенно зря. Ему бы бежать, прятаться за меня, отвечая Луке его же словами, но он стоит. Он, глупый, думает, что не получит тумаков, если будет вести бой честно. Лука идёт к нему по прямой, Йен пытается ударить его по боку, но ожидаемо медленно. Промахивается. Йен пытается ещё, метя в плечо, но на этот раз дерево натыкается на сталь. Лука играючи отбивается, толкает княжну ногой в бедро и, когда та согнётся, охнет от боли, легко огибает и, подойдя со спины, дёргает за волосы. Выпрямляет против воли и приставляет к горлу нож. Йен тут же бледный до синевы и с трясущимися пальцами. Йен выпускает своё глупое оружие и двумя руками вцепляется в предплечье Луки. Пытается отодвинуть его. Сместить ниже. Пытается дышать, но лезвие, прижатое к коже, ему словно мешает. Йен слишком хорошо помнит про недавнюю рану. Лука же молча подталкивает его вперёд и доводит до крыльца. Отпускает только у моих ног, и княжна тут же разворачивается к нему лицом и пятится. Цепляется каблуком своего ботинка за ступеньку и плюхается на задницу подле меня. – Помни, что может случиться так, что не за кого будет прятаться. Возвращая кинжал в ножны, серьёзно говорит ему Лука, и Йен часто-часто кивает. Йен, даже понимая, что с ним только играют, воспринял всё всерьёз. – Я помню. Отвечает, глядя на Луку, и тот, усмехнувшись, посылает княжне воздушный поцелуй. *** Деревня за холмом дышит жизнью. Главные ворота, окружённые свежим, ещё пахнущим недавно срубленным деревом частоколом гостеприимно открыты, и, проходя внутрь, я едва не запинаюсь об одну из снующих туда-сюда куриц. Та отскакивает от моей ноги с громким квохтаньем и почти тут же едва не попадает под ноги ругнувшегося капитана. Несёт свои вещи сам, хотя и мог бы скинуть их на так или иначе попавшегося Йена. Тот бы явно взял. И плевать, что ему и со своей небольшой поклажей гора и спуск с неё дались не так уж и просто. Лука и вовсе почти налегке, только руку держит на рукояти покоящегося в набедренных ножнах кинжала. Тот ему оказался вернее чужого меча. А что до Йена, так тот держится рядом с моей левой рукой, но не хватается за пальцы. Так, изредка, нет-нет да коснётся их. А вокруг всё так, как и должно быть в нормальном людском поселении. Много носящихся по улицам детей, собак и шатающихся без дела, только-только оторвавших голову от земли пьяниц. Сама деревня куда больше, чем соседняя. Да и та, в которой приносили жертвы неведомому божеству, тоже была меньше. Я, по обыкновению, ищу глазами самый высокий, украшенный резьбой дом старосты. Хотя и местную пьянь не скидываю со счетов. Мало ли, что можно увидеть, шатаясь ночами от дома до дома. – И что дальше? Привыкший ходить по роскошным домам, а не утопающим в земле почти на четверть мазанкам, Ядвиг теряется. – Дальше, капитан, ты идёшь влево вон до той широкой вывески, – киваю в указанном направлении, туда, где возле двухэтажного широкого дома с крыльцом виднеется коновязь и широкое корыто подле. – И княжну с собой прихвати. Ядвиг покорно кивает. Йен тут же разворачивается, да так шустро, что сам себя хлестнул толстой косой, и сжимает кулачки. – Но я тоже хочу послушать, что скажут местные! Ну ещё бы. Разве я сомневался? – Переход был долгий, – и пускай только соврёт мне, что не пыхтел, как котелок на костре, когда поднимался по крутой горе. – Отдохни, а уже после разберёмся с местными. – Но я совсем не устал! Делает шаг вперёд и умоляюще заглядывает мне в глаза. – Я не спрашиваю, устал ты или нет, – берусь за его плечо и, сжав, легонько отталкиваю от себя. –Иди. Йен кривится, отступает и вдруг присаживается в нелепом шутовском поклоне. – Да, хозяин. Сделаю, как вы велите, хозяин! Не скрываясь кривится, отвешивает ещё один поклон и, развернувшись, догоняет и без того отошедшего всего на пару-тройку шагов капитана. – А меня он так не называет. Задумчиво отзывается молчавший всё это время Лука, и я, перехватив рюкзак поудобнее, спрашиваю: – Завидуешь? – Да не особо. Отвечает без присущего ему ехидства и задумчиво глядит на удаляющуюся спину княжны. Та прямая, будто по доске выровняли. – Идём, поговорим со старостой, – выводя из ступора, касаюсь пальцами его локтя, и Лука странно косится на мои пальцы. – Только думай перед тем, как открывать рот. Предупреждаю в десятый, может быть, даже сотый раз, и он хмыкает. – Да, хозяин, – передразнивает княжну и разве что только не кланяется. – Сделаю как велите, хозяин. К сожалению, с ним мы почти одного роста и нависнуть, как над княжной, явно не выйдет. Поэтому только смотрю и, покачав головой, разворачиваюсь. Хочет продолжать кривляться – пускай. Но, видимо, решает оставить это до более подходящего момента и нагоняет меня. Чтобы не разговаривать со спиной. – Ты сказал, что у тебя есть мысли, – останавливает меня, схватив за локоть, и пытливо вглядывается в моё лицо. Должно быть, еле дождался, пока я отошлю капитана. – Какие? Что же. – Я думаю, что их было двое. Остов Синеглазки и ещё кто-то. – С чего ты взял? Лука кажется недоверчивым. Опускает ухватившую меня руку и хмурит лоб. Ему, должно быть, подобное и не приходило в голову. Но он был снизу, а я наверху около той раскопанной дыры. – Я что-то слышал. Знать бы ещё, что именно. Лука кивает. Позволяет мне идти дальше и выдаёт в ответ только лишь одно слово: – Любопытно. – Весьма. Соглашаюсь, озираясь по сторонам, и тут же вздрагиваю от неожиданности. – Господин монстролов, господин монстролов! – маленькая, не старше шести лет девчушка только что врезалась в мои ноги и, едва отскочив, затараторила: – Меня папочка отправил! Дело у него к вам, господин монстролов! Вот оно что. Уже сами приметили, значит. Переглядывается с Лукой, и я киваю. – Ну веди. Разрешаю, и девчонка щербато улыбается. Шагает чуть впереди, и я замечаю, что платье у неё не в пример другим деревенским детям чистое, а туфли целые. Волосы аккуратно прибраны в две довольно густые светлые косицы. Не простая, стало быть, девица растёт. Должно быть, дочка местного старосты. – А ты тоже чистильщик? Оборачивается к Луке и с интересом осматривает его. Да что там осматривает, сверлит взглядом, изучая с ног до головы. – Вроде того. Лука отвечает коротко и без энтузиазма. Ему что чужие дети, что мелкая нечисть – всё одно, если держатся подальше. – Но не как он? Показывает на меня пальцем не желающая отцепляться от него девчушка, и Лука демонстративно закатывает глаза. – Веди лучше куда надо и помалкивай. Грубит, и чужое дитя шмыгает носом. Задирает его повыше, прямо совсем как Йен, когда обижается, и отбегает на пару шагов вперёд. Лука демонстративно выдыхает, а я посмеиваюсь. – Как же мы не любим детей. Комментирую, когда зыркнет, и он ехидно возражает: – Мы любим. Одного конкретного. Трахать. Да уж. С последним сильно и не поспорить. А вот что до него… – Не знаю, можно ли его теперь считать ребенком. Неожиданно для себя делюсь мыслями, и Лука отмахивается: – А кто он для тебя ещё, раз чуть что, прячешь от любой самой незначительной опасности? А я-то уже поверил, что не открыл рот раньше потому, что согласен со мной. Как же. – Я не прячу. Хочу, чтобы отдыхал, пока может. Идём по самой широкой улице и собрали уже прорву любопытных взглядов. Лука, судя по выражению его лица, жалеет, что так и не накинул на плечи тот самый плащ и его капюшон на голову. – Так я тебе и поверил. Толкает меня в плечо, но я легко делаю вид, что не заметил. – Мне-то что до того, веришь ты или нет. Замолкаем оба уже около высокой, из кривых глиняных кирпичей выложенной огради, и Лука любезно предлагает мне идти первым и придерживает открытую девчушкой дверь. Так и напрашивается на подзатыльник. На крыльце высокого, судя по состоянию краски на боках, совсем недавно отстроенного дома стоит довольно-таки крепкий широкоплечий мужчина. Только седой весь, да без передних зубов. – Привела-таки, – довольный обращается к подбежавшей к нему дочери и, подхватив её на руки, тут же и ставит, только уже за дверным порогом. – Добро пожаловать в нашу скромную обитель, достопочтенные господа! Кланяется, с трудом сгибаясь из-за внушительного круглого брюха, и улыбается так радушно, что сомнений не остаётся. Или нечисть завелась, или чья-нибудь древняя бабка, живущая где-нибудь на отшибе деревни, никак не хочет помирать. – Видно, крепко их тут прижало, – тут же, словно читая мои мысли, шепчет Лука, и я согласно киваю. Должно быть, «крепко» – это ещё и не то слово. – Что за дело привело вас сюда? – улыбается так, что щёки вот-вот затрещат, и мы уже в открытую переглядываемся. – А впрочем, и не важно, хорошо, что привело. Не желаете отобедать? – Не желаем, – отвечаю быстрее, чем Лука успеет открыть рот, и хмурю брови. Мне все эти приглашения всегда кажутся подозрительными. Через одного они так – любезные до работы, но чуть ли не с вилами привечают после. – Выкладывай давай, что за дело. Лучше уж сразу узнать, чего от тебя ждут, чем жрать все эти любезности и уже после выяснить, что в ямах завелись черви и местная ведунья утверждает, что не к добру это. Проверили бы, а, господин монстролов? – Всё по вашему профилю, – мужик сбегает с крыльца и, остановившись рядом, оказывается едва по мой подбородок. Весь, за исключением пуза, какой-то квадратный, странно сложенный и волосатый. Я бы его самого за оборотня принял, да только плевать мне, зверюга он или нет. – Тварь у нас, стало быть, завелась здесь, к северу от деревни, на болотах. Три дня как козу в болото утащило, а с ней и девчонку малую, что её пасла. Жалуется, и выглянувшая на улицу девчушка с косами тут же встревает в разговор: – Подружка моя была! – А ты помолчи. Видишь же, взрослые разговаривают, – тут же оборачивается к ней отец и машет рукой куда-то в сторону раскинувшегося около дома сада. – Иди лучше, поиграй. – Да не хочу я играть! Топает на отца, и тот в ответ громко шикает на неё. Девчонка хохочет, будто её только что пощекотали, и убегает, напоследок показав дражайшему родителю маленький розовый язык. – С норовом у меня растёт. Уже не кукол, а мужа ей подавай. А на днях… Сетует, и Лука, не выдержав этого потока отцовской любви, прерывает его: – Ближе к делу. Мужик смотрит на него с притаившейся в глазах грустью, но тут же смаргивает её и, будто ничего такого и не было, принимается тараторить снова: – Так надо выяснить, что ж за тварь там такая. И, стало быть, притащить её. – Для чего? Спрашиваю скорее потому, что иначе спросит Лука и, может, другими словами. Староста оживляется ещё больше и разве что не потирает руки. А уж какой блеск появляется в его глазах… – А что бы мы сами её казнить могли. Перед всем народом, а то больно уж он к болотам да по темени ходить бояться стал. Лука глядит на меня так выразительно, что мне приходится сделать полшага в его сторону и незаметно прихватить за локоть. Только бы молчал. Даром нам не нужны объяснения всех этих милых деревенских странностей. Во всяком случае, пока. Хочется им по темноте ноги топтать и с дуру топиться – так пожалуйста. – А вас по нашему делу с городу прислали аль по какому своему? Сжимаю пальцы на чужой куртке сильнее и отвечаю как ни в чём не бывало. Сам. – Тут за горой ещё деревня стоит. Знаешь, что там случилось? – А как же. У нас сразу прибыло знаете сколько? – Что рассказывают? – Да ерунду мелят, – отмахивается, будто от мухи, и кривит свой беззубый рот. – Будто все разом рассудком помутились, не иначе. – Что же назад не идут, раз ерунду? Всё-таки встревает Лука, и мужик разводит руками. – Так боятся. Ни один туда теперь ни ногой. Забрали зверья, кого могли, да к нам. А за вещами возвращаться никто и думать не думает. Это всё, конечно, страшно интересно, но мы так и не приблизились к сути. Всё вокруг ходит, и никакой конкретики. – Так что говорят? Спрашиваю уже в лоб и, видя, что староста в очередной раз пытается увильнуть, резко хватаю его за отвороты просторной расшитой рубахи. Притягиваю поближе и заставляю глядеть себе в глаза. Икает с испугу, перехватывает мои кулаки своими пальцами, но разжать их не может. Не хватает сил. – Якобы ночью, когда только распоследние пьянчуги не спали, раздался грохот, и змей огромных размеров выбрался из земли, – шепчет, заметно побледнев, сглатывает и, быстро глянув назад, на дом, продолжает: – Прополз вперёд, снёс половину домов и обратно скрылся. Да враньё это всё. Я же знаю: нет таких больших змей. Нет же? Отпускаю его. И рывком даже помогаю поправить поднявшуюся рубаху. Ойкает, а я затылком буквально чувствую чужой потяжелевший взгляд. – Ты мне кого-нибудь из той деревни найди, чтобы расспросить, – прошу, делая шаг назад, и он с энтузиазмом кивает. Видно, жалеет уже о предложении отобедать. Вдруг заявимся на ужин? – А мы пока глянем на ваши болота. Продолжает кивать и делает это, пока не выйдем за его забор. И ещё дверь не успевает закрыться, как Лука нападает на меня: – Могли бы сразу сговориться и о цене. Пеняет, а я только отмахиваюсь. Не сговорились и не сговорились. Леший с ней. – Тебе, что ли, денег мало? Спрашиваю, в очередной уже раз прихватив за локоть, но он тут же выдирает свою руку и раздражённо дёргает плечом: – Мало не мало, а за так предпочитаю не работать. *** Лука остаётся верным себе и если и собирается приносить какую-то пользу, то только в случае смертельной опасности для любимого себя. Пока же этой опасности нет, предпочитает лежать на моих коленях и нести всякую чушь, но нет-нет, а поглядывает на спокойную зеленоватую воду. И не болота это оказываются вовсе, а довольно глубокое, подёрнутое илом по краям озеро. – Будь ты в самом деле женат на Июлии – уже имел бы пару-тройку мелких сопливых детей. Закатываю глаза и хочу отвесить ему слабенький подзатыльник. Видимо, дочка старосты деревни произвела впечатление. – Что ты прицепился к этим детям? – Так, – Лука пожимает плечами и косится вправо, на наши брошенные неподалёку вещи. – Всё думаю, какой была бы твоя жизнь, если бы не меч. Надо же. Думает он. Касаясь пальцами его волос, пытаюсь распутать две сцепившиеся между собой прядки. – А о своей жизни не думаешь? Какой бы она была, если бы не мой меч? – Весьма скучной, я полагаю. – Короткой. – Думаешь, я не умею выживать? Насмешливо изгибает брови, но на меня это производит мало впечатления. Слишком уж близко мы знакомы. – Думаю, что ты бы ещё лет десять назад окочурился, не спасай я твою задницу. Даже сейчас, разговаривая с ним, то и дело поглядываю то на спокойное озеро, то на свой меч. Не знаю, с какой стороны ждать нападения, и надеюсь, что утащившая девчонку и козу нечисть окажется заигравшейся кикиморой. Хватит с нас пока приключений. – Какое самомнение. Лука будто бы обижается. Жаль, что в то, что он это умеет, я перестал верить лет восемь назад. – До твоего мне далеко. – Что правда, то правда, – соглашается с коротким кивком и снова за своё, будто я и не пытался увести его с этой темы: – Так ты никогда не хотел детей? Теперь уже моя очередь пожимать плечами. – Как и ты. Хочу одного конкретного. Сначала кивает. После касается указательным пальцем своей нижней губы. Мотает головой и приподнимается повыше. – И всё же не такой он и ребёнок, – ну начинается. Ещё немного и этот разговор станет похож на все предыдущие. – Уж точно не та маленькая сучка, которую ты привёл ко мне в бордель. Киваю и меняю тему. – Что с ним сейчас? – возможно, мне действительно это интересно. Иногда следует поболтать и о глупостях. – С твоим борделем? Уточняю, и Лука незамедлительно отводит взгляд. – Не знаю. – Оставил на местных? Продолжаю допытываться, уловив перемену в его голосе, и он снова прилежно отвечает: – Вроде того. Туманно и односложно. – А что же та влюблённая в тебя девица с родинкой? Катарина? Хочу уколоть, но вместо весёлого фырканья получаю полный недоверия взгляд. – Ты ещё помнишь, как её звали. Констатирует, я сначала даже не понимаю, что в этом странного. Только сначала, пока не перевожу взгляд со всё ещё остающейся спокойной воды на его лицо. – А ты нет? Удивляюсь совсем без притворства, и Лука кривит губы. – А я нет. И смотрит на затянутую около берега илом воду, а не на моё лицо. Тогда хватаю за отворот куртки, тяну на себя и прежде, чем поймёт, целую. Соображает, что к чему, сразу же и обхватывает меня руками за шею. Послушно тянется выше, отвечает на поцелуй игривой попыткой прикусить мою нижнюю губу, но стоит сжать его крепче, провести по спине второй рукой, как быстро перестаёт дурачиться. Становится подозрительно ласковым и не отрывается от меня, пока сам не выпрямлюсь, останавливая череду перетекающих из одного в другой поцелуев. Последний выходит почти сладким на вкус. Должно быть, из-за промелькнувшего разочарования на лице напротив. Сколько ему не давай – денег или внимания – настоящему Луке всегда мало. – Это ещё с чего? Спрашивает, не уточняя, с чего я начал или с чего остановился, и всё ещё держась пальцами за мою шею. – Хотел убедиться, что это действительно ты. Хмыкает в ответ и снова тянется вверх, пригибая меня к себе, давя пальцами на коротко стриженный затылок. – А кто будет следить за водой? Спрашиваю в его влажно блестящий, успевший немного покраснеть рот, и тот изгибается в лукавой усмешке. – Если что-нибудь вылезет – уж как-нибудь узнаем. Поднимается ещё, опирается коленом о влажную землю и второе перекидывает через мои ноги. Садится верхом, и теперь мне приходится поднимать голову для того, чтобы смотреть ему в глаза. Глажу по тёплому боку под курткой, грею о него свои прохладные пальцы, и Лука качается вперёд. Нависая, медленно наклоняется, касаясь своим лбом моего, и просто смотрит. Недолго так. Всего секунды. – Ты смог поднять мой меч. Кто-то должен был заговорить об этом. Выходит, что сегодня это я. Да и момент подходящий. – Всего на один замах. Снова выпрямляется, отводит взгляд и расправляет складки рубашки на моих плечах. То гладит их, то стискивает. – Но и этого хватило. – Да, – соглашается и, призадумавшись, морщит лоб. – Но ощущения, конечно, интересные. Из тебя он тоже будто жизнь тащит? Мотаю головой, и Лука хмурится сильнее. – А как тогда? Как ты его чувствуешь? Обнимаю, переплетая пальцы правой и левой рук за его спиной, и заставляю наклониться ещё немного вперёд. Оставаться максимально близко. – Продолжением своей руки. – И так было всегда? Вот и не нужен вроде ему уже этот меч. Не хочет его, но всё равно выспрашивает, сравнивает нас и, хочет того или нет, примеряет его на себя. – Меня другое беспокоит, – разжав пальцы, отвожу упавшую ему на нос прядку в сторону. –Синеглазка – вернее то, что заняло его тело – смог не только поднять меч. Он его отшвырнул. Понимаешь, что это значит? – Что на мёртвых магия не распространяется? И моргает, будто наивный. Будто ничего не понимает. Что же, не хочет открывать рот, значит скажу сам. – Что это была тварь совсем иного порядка. Да и поисковое заклинание привело именно к нему. – И что ты думаешь? Лука кусает свои губы. Делает паузы между словами. Лука… напрягается и становится настороженным. – Что-то, с чем ты заключил сделку, заняло его тело, – крупно вздрагивает и сжимает мои плечи сильнее. – Другой вопрос: зачем ему мертвец, если у него явно есть своё, другое. Есть же? И смотрю на него крайне внимательно. Лука будто застывает. Не двигается и даже не моргает. В итоге лишь спустя минуту выдыхает и левой, переживающей все передряги куда лучше правой рукой стискивает моё плечо. Так сильно, что мог бы оставить синяк, если бы ещё постарался. Значит, угадал. – Тогда почему он не явился воплоти? – сжимает уже правое плечо, и я легко понимаю, что на этот вопрос ответа он не знает. – Почему не спустился к тебе? И куда делся, когда тело Синеглазки окончательно развалилось? Вопросов много. Тонкая струйка крови, начавшая течь из его носа, всего одна. Отираю её тыльной стороной ладони, показывая, что вопросы кончились, и Лука выдыхает. – Будем варить новое зелье? Спрашивает, немного продышавшись, и я могу только покачать головой. – Вряд ли это поможет. Я бы скорее ставил на того, второго. – Если он был. Тут же вредно поправляет Лука, и я киваю. – Думаю, что был. И было бы неплохо выяснить, кто отправил наёмников в ту деревню. – Пошлём капитана? – киваю, и Лука наклоняется поближе к моему уху. – Знаешь, порой я думаю, что не такой уж он и идиот. Произносит это громким драматическим шёпотом, и я хмыкаю. – Из твоего рта – почти похвала. Подмигивает и говорит, что согласен. Дурачится уже, заявляет, что я могу делать, что угодно, а он собирается целоваться, коротая время, и мне даже жаль портить ему настроение. – Так зачем ты забрал плащ? Спрашиваю, и тёплая, очень редкая на его лице улыбка сменяется хищным оскалом. Попробуй тронь. Отхватит пол руки. – На память. – Лука. Окликаю, тоном голоса прося не заговаривать мне зубы, и он закатывает глаза. Видно, жалеет уже, что мы сейчас лицом к лицу. – Я уже говорил тебе, что имею на него право. А вот я не жалею, хочу смотреть ему в глаза, хочу, чтобы не бегал и не таился от меня. Забираюсь пальцами в вырез его неполностью застегнутой рубашки и вытягиваю наверх тонкую серебряную цепочку. Рассматриваю маленький простой крест, помещающийся на фаланге моего указательного пальца, и, не спеша отпускать, спрашиваю уже о другом: – Хочешь носить его даже сейчас, когда твой Орден почти развалился? Дёргает шеей, вырывая свою блестяшку из моих рук, и прячет её обратно под рубашку. – Хочу, чтобы знали, каким он был раньше. – Наазир тоже был из этих «раньше», – напоминаю ему и получаю полный злости взгляд в ответ. Надо же. Пытается меня напугать. – Сколько вы в итоге протанцевали? Несколько минут? Вздыхает так, словно я уже у него в печёнках сижу, и нехотя признаёт, что тоже об этом думал. Что… – Он будто и не наступал всерьёз. Ему приказали. Конечно, приказали. Я сам видел тот короткий кивок. Я был рядом. – Это существо всё ещё связано с наёмниками. – Или с тем, кто их нанял. Это проговаривает сквозь зубы, видно готовый к новой боли или кровотечению, но ни того ни другого не происходит. Выдыхаем оба. – Я бы ставил на Кёрна, но убил его своими же руками. Лука кивает. Тут же морщит лоб по новой. – А что, если это этот? Дюлак? Отсиживается же где-то, мерзкая тварь. – Может и он. Не поймаем – не узнаем. Соглашается со мной и обмякает. Перестаёт держать спину прямой и, согнувшись, приваливается лбом к моему правому виску. – Знаешь, с этим старым козлом, забравшимся в мою голову, удивительно, как для своих мозгов место осталось. Шепчет, касаясь своим тёплым дыханием моей кожи, и я касаюсь его бедра в ответ. Легонько сжимаю его чуть выше колена. – Немного-то его и требуется. Того места. Обвиняюще бодается и сам же хватается обеими ладонями за моё лицо. – Заткнись и перестань мне всё портить. Проговаривает, глядя исключительно на мои губы и подбородок, и уже было наклоняется снова, как мы оба вскидываем головы, услышав тихий, довольно далёкий всплеск. Лука тут же скатывается с моих колен и оборачивается. Наблюдаем за переставшей быть зеркально ровной гладью озера, и на поверхности показывается чья-то подёрнутая илом макушка. Сквозь налипшую ряску можно разглядеть светлые свалявшиеся пряди и даже пару потускневших украшений. Поднимается чуть выше, и становятся видны и глаза. Зелёные, как и приставшие к иссиня-бледной щеке волосы. – Подожди-ка тут. Поднимаюсь на ноги, опираясь на плечо Луки, и, толкнувшись от него, подхожу ближе к кромке воды. Знаю уже, что эта глупая рыбина меня не достанет. Попросту не сможет подобраться так близко. – Ну и зачем ты козу уволокла? Спрашиваю, прекрасно представляя, как Лука сейчас вскидывает бровь, серьёзно, мол, перегрелся, что ли, с нежитью разговаривать, и складываю руки поперёк груди. Девица, что оказалась обыкновенной морской русалкой, ныряет, бьёт по воде широким, показавшимся на поверхности хвостом и, извернувшись, высунулась уже наполовину. Всей своей человеческой частью. Откидывает с красивого круглого лица приставшие к щекам волосы и всхлипывает. Вроде как изображая раскаяние. – А девчонку? Ты уволокла? Яростно мотает головой, и я задумчиво потираю подбородок. – А кто уволок, видела? – активно кивает, прижимая ладони к голой груди, и, вдруг спохватившись, начинает прихорашиваться. Пытается разложить по плечам мокрые волосы и проверяет, не потерялись ли серьги в ушах. – Покажешь куда? Высокомерно фыркает, демонстративно поворачивается затылком, и Лука, выражая и мои мысли тоже, тихо присвистывает. Поднимается на ноги и подходит поближе. Чтобы полюбоваться. Вся её спина оказывается рыхлой, и, будь она дриадой, я бы решил, что паразитами изъедена. Тонкая кожа изранена и того и гляди ещё немного – и вовсе начнёт медленно гнить. Видно, не идёт на пользу этой девице мёртвая, стоячая вода озера. И это можно использовать. – А если я верну тебя в море, то покажешь? Тут же прокручивается на месте, подплывает чуть ближе, должно быть, касается своим длинным хвостом дна, кривится и часто-часто кивает. Складывает ладони в молитвенном жесте, а я гадаю, как же она вообще оказалась в озере. Неужто поддалась уговорам какого-то влюбившегося в её красоту дурачка? Воистину, рыбина. И мозги у неё рыбьи. – Тогда веди. Предлагаю, и Лука хватается за мой локоть, вынуждая обернуться. – Ты серьёзно? Собираешься тащить эту рыбину? Морщится, и я в ответ только пожимаю плечами. Почему бы и не вернуть её обратно в море? – Если не обманет. Подтверждаю, и он закатывает глаза. – Не проще ли прирезать к чертям? Конечно, проще. Да только почему-то не хочется мне её резать. Просто недалёкая же. Что с неё взять. – У тебя вроде была карта? – спрашиваю, продолжая следить за повеселевшей русалкой, и прошу после того, как Лука недовольно кивнёт: – Посмотри пока, далеко ли до побережья. Кривится ещё сильнее, но отказывается от дальнейших споров. – Ну если ты действительно хочешь тратить время на эти глупости… Бурчит себе под нос, пока лезет в сумку, а я следую за указывающей куда-то вправо русалкой по краю берега. Ведёт в камыши, и я сначала решаю, что удумала обмануть и попытаться утащить в воду, но она и сама кривится около зарослей колючего рогоза и оплывает его. Мне тоже приходится сделать приличный крюк, чтобы обойти все молодые кусты. Встречаемся с ней на узком чистом куске берега, и она, не приближаясь к мелководью, показывает под раскидистую иву. Туда, где виднеется небольшой пригорок. Подхожу ближе и, присев на корточки, начинаю разрывать землю весьма кстати оставшимся в поясных ножнах охотничьим ножом. Долго стараться не приходится. Сначала показывается край холщового серого мешка, а после, когда тяну за него, и завёрнутое в него подгнивающее во влажности тельце. Как есть девочка. Удушенная и похороненная под раскачивающимися от ветра ветвями. И камень ещё на ногах, чтоб уж точно не встала да не вернулась обратно в деревню. Интересно выходит, учитывая, что нежить не прячет своих жертв. Да и куда бы русалке не то что раскопать яму, а просто выбраться на берег. Плещется неподалёку на небольшой глубине и крутится на месте от нетерпения, наблюдая за тем, как я заворачиваю посиневшее раздувшееся тельце обратно в мешок. Вытаскиваю его целиком и, не обращая внимания на запах, взваливаю на плечо. То-то, подумал я, у старосты будет радости, когда я скажу ему, что девчонку убил кто-то из своих. Но, когда принёс останки в деревню, оказалось, что никто и не собирается искать убийцу. Все собравшиеся вокруг маленького обёрнутого мешком тельца уверены, что сделала это злобная нечисть и никак не живущий по соседству дед или дурачок из тех, что пускает сопли пузырями и бегает с палкой за дразнящими его детьми. А после доходит своими скудными мозгами до того, чтобы караулить их по одному. Не знаю, кто убил на этот раз, но свою работу я выполнил. Избавился от притаившейся в заболоченном озере твари. И местным совсем не обязательно знать, каким именно образом. Вернулся мокрый весь, провонявший рыбой и с парой неглубоких царапин на щеке, оставшихся после того, как кокетливая рыбина решила пощекотать меня своими острыми как стилеты ногтями. Нёс её через лес больше полутора часов и всё думал о том, как же она оказалась в озере. Как её притащили в стоячую воду и для чего. Может, один из местных мужиков отправлялся рыбачить к заливу да так засмотрелся на полуголых резвящихся на мелководье девок, что решил заиметь себе одну? Приманил её, глупую, какими-нибудь блестяшками, да вырубил ударом по голове? Но если и так, то как же он её дотащил? Даже для меня со своим массивным хвостом тяжеловата. Но как она заверещала и закрутилась, заслышав шум далекого ещё морского прибоя! По колено зашёл, чтобы отпустить её в воду, и едва успел увернуться от мокрого, преисполненного благодарности поцелуя. Тогда-то и мазнула, разочарованная, по щеке. Лука, не пожелавший тащиться со мной к большой воде, давно вернулся. Уже успел расспросить несколько местных о соседней деревне и откровенно скучает на крыльце постоялого двора. Мне ещё отмываться, а он уже тут, переговаривается с капитаном. Перекидываемся парой слов, пока прохожу мимо, княжна же и вовсе морщит нос, когда сталкиваемся на лестнице, ведущей на второй этаж к жилым комнатам. Отскакивает от меня, машет руками, чтобы не подходил, и резво сбегает вниз, выскакивая на улицу. Стоит разобраться с этим немного позже. *** Постоялый двор, кажется, тонет в лучах вечернего, уже опускающегося солнца, и деревянные брусья оказываются окрашены в оранжевый и красный. И тепло – не жаркий полуденный зной, а именно тепло – медленно разливается по моему телу. Сижу на высоких ступеньках, то и дело проводя пальцами по мокрым волосам, и просто слушаю. Как смолкают крики играющих за забором мальчишек и расходятся сцепившиеся языками ещё полчаса назад соседки. И здесь, около этих самых ступеней, пустующей коновязи и колодца – никого. Только мы. Вчетвером. Ядвиг сидит на ступеньках чуть поодаль от меня, Йен прислонился спиной к одному из опорных столбов и перебирает собранные тут же неподалеку колоски, а Лука… Луке только бы повыделываться. Ходит туда-сюда, рассказывая, что же нового ему поведал житель соседней деревни, и одновременно кинжал в пальцах крутит. Играет им, как деревянным, то и дело рискуя полоснуть себя по пальцам. Но пока везёт. Движения ловкие. – А после, когда я закончил с не сказавшей ничего дельного бабкой, староста привёл ко мне ещё более древнего деда, – жалуется, сопровождая слова гримасами, и мне очень хочется щёлкнуть его по носу. – И как только не сдох во время перехода? – А если ближе к сути? Прошу, ещё не отошедший от русалочьей трескотни, и Лука тут же огрызается: – А если я хочу потрепаться? Явно нарывается, но у меня на ссору ни настроения, ни запала. Я только вскидываю пустые ладони, признавая своё поражение, и он довольно хмыкает. После подмигивает и, так и не расставшись со своей игрушкой, продолжает: – Так вот, дед, к моему счастью, оказался в своём уме и поведал, что когда земля задрожала, он увидел, как из-под горы вырвался огромного размера червь. Ударился о землю и тут же скрылся, утащив с собой, впрочем, всего половину деревни. Опускаю голову и, потерев подбородок, заключаю и без того уже очевидное: – Значит, вирм. Ядвиг дёргается в мою сторону, но не переспрашивает. Должно быть, помнит чудовище из подземелий, похоронившее почти весь его отряд. – Вирм. Лука повторяет вполголоса и на мгновение будто уходит в себя. Раз – и пропал. Два – моргнул, вроде бы вернулся. Только щурюсь и никак это не комментирую. Сейчас точно нет. – Интересно выходит. Проговариваю, и Лука оживлённо кивает. – А ещё мне поведали о том, что незадолго до этого в деревню пришёл рыжий, скользкий на вид человечишка, – подбрасывает кинжал, ловит за остриё и снова подбрасывает. – И самое главное: дед точно помнит, у него не было одного из пальцев на руке. Так что ты был прав. Второй был. – И именно его смех я слышал там наверху. – Слышал? И ничего не сказал? Ядвиг делает шаг в мою сторону и, остановившись на краю ступеньки, нависает. – Я сказал. Пожимаю плечами, и он тут же подаётся ещё ближе. Наклоняется, чтобы заглянуть в мои глаза. – Но не мне! Голос ядовитый, да только что в этом смысла? Если… – Потому что мы не доверяем тебе, лапушка. Лука отвечает вместо меня. И ресницами так, вверх-вниз. С тонкой, растягивающей губы улыбкой выходит очень раздражающе. Ядвиг ведётся тут же. Заглатывает наживку и разворачивается, делая шаг навстречу Луке. – А тебе, значит, доверять можно, – наступает на него, скрестив руки поперёк груди и явно борясь с желанием выхватить уже свой нож или, чего медлить, сразу меч, – После всего, что ты сделал? Вечер перестаёт быть томным в мгновение ока. Даже Йен, впавший в медиативный транс, поднимает голову и отвлекается от щекочущих пальцы колосьев. – Это был не он. Напоминает насупившись, и Ядвиг неохотно поворачивается на его тихий голос. – И какие же есть доказательства, кроме его слова? – Моё слово. Вмешиваюсь, и капитан только морщится. А после, когда обведёт всех нас настороженным взглядом, и вовсе в открытую кривится. – О, ну конечно. Ты первый, кто не имеет интереса в этом деле. Ядвиг обвиняет. Ядвиг держался столько, сколько мог, и вряд бы у него вышло смолчать. И я даже его понимаю. Понимаю, каково оно – быть сейчас на его месте. – Если бы не доверял, то не взял бы его с собой. Пытаюсь объяснить, но как результат получаю сразу две усмешки вместо одной. – Значит, мне ты всё-таки доверяешь? Капитан, кажется, удивлён. Лука, которому тут же нужно влезть в диалог, – не очень: – Немного. Примерно на тридцать из ста. – Прекрати цепляться, – одёргиваю его и напоминаю о том, зачем мы, собственно, сюда припёрлись: – Удалось узнать ещё что-нибудь? Лука кусает губу и морщит лоб. Становится серьёзным на целых полминуты. Будто пытается припомнить. – Только то, что одна из жительниц не замужем и будет совсем не против, если я зайду к ней после заката, – проговаривает весьма задумчиво и тут же, едва успев закрыть рот, дёргается в сторону от неожиданности. Как будто только что отхватил слабенькую пощёчину. И надо же, в ту же секунду определяет, откуда прилетело. – И за что это было?! Возмущённо обращается к насупившейся княжне и получает только изогнутую улыбку в ответ. – А ты не дразнись. Йен даже грозит ему пальцем. Лука в ответ кривляется и только. Лука спускает ему удар по лицу. Неужто настолько виноватым себя чувствует? Или, может, это разово? В счёт того пореза. Не могу знать наверняка, но, присматриваясь к ним обоим, щурюсь. – Даже не пытался, любовь моя, – Йен видимо смущается. Кажется, будто ему вдруг стало стыдно за недавний хлёсткий удар, на который Луке оказалось просто наплевать. Лука уже выдумал что-то новое и за это и зацепился: – Почему бы нам не поиграть ещё немного? Предлагает, всё так же глядя на Йена, но я вмешиваюсь до его ответа: – Ночь близится. – И что? – Лука неприязненно морщится и, наконец спрятав нож, разводит опустевшими руками в стороны. – Что-то я не припомню, чтобы дорожники или нечисть дожидались рассвета. Встречаемся взглядами. Мой, хочется верить, тяжёлый и вопросительный. Его хитрый. Задумал же что-то, не иначе. – Справедливо, – в итоге не слишком-то охотно соглашаюсь и покладисто спрашиваю: – Так во что ты хочешь поиграть? – В обычные догонялки. Тот, кто поймает княжну, – сможет заставить её сделать что-нибудь крайне неприличное. Или тащить свои вещи обратно до самого города. И склабится как дикая псина. Нарочно так, чтобы максимально искорёжить своё лицо. Сделать его отталкивающим и неприятным. – Эй! – Не заинтересован. Йен и Ядвиг отвечают почти одновременно. И если первый с возмущением, то второй – сухой скороговоркой. Впрочем, это не мешает покраснеть его щекам. Лука, без сомнения, примечает это. Лука кривляется ещё и, подходя к капитану, наклоняется пониже, одновременно с этим упираясь ладонями о свои бёдра. – А если Йен поговорит с твоей дорогой Июлией? – заглядывает в глаза капитана и, изображая обиду, дует нижнюю губу. – Убедит несчастную девушку в том, что ты достоен большего, чем просто редких косых взглядов? И моргает часто-часто, продолжая кривить свой тонкий рот. Дожидается, пока Ядвиг глянет на него, вскинув бровь, и кивает для пущей убедительности. – Это… – Я уже заранее знаю, что капитан согласится. Только немного потянет время. – Это уже приемлемо. Что же, не слишком-то он и против, раз согласился вот так легко. Ядвиг, видно, уже не представляет жизни без преследования одной и той же цели. Даже интересно: как же сложится дальше, если Июлия всё-таки сменит гнев на милость? – А что же с её прошлым и сексом до брака? – голос Йена звучит достаточно ядовито. – Уже не имеет значения? Капитан поднимает на него глаза крайне нехотя. Капитан медленно мотает головой и тут же пожимает плечами, показывая, что, собственно, и сам не понимает, имеет это значение или нет. Лука принимает это за согласие. – Анджей? Ко мне обращается уже весьма небрежно, должно быть, догадываясь, что я ему отвечу, но я решаю, что просто покачать головой будет слишком просто. Тем более, что Йен, пользуясь тем, что сейчас глядят на меня, делает шаг вниз с крыльца. А после ещё один. И ещё… Пока, подавшись влево, не скроется за углом дома. Я же нарочито медленно потягиваюсь, испытывая чужое терпение, и лишь спустя долгих десять секунд отвечаю, роняя ладони на согнутые колени: – Нет настроения носиться по всей деревне. – И что собираешься делать? – Лука само ехидство. Ядвиг, который тоже не прочь размяться, смотрит если не осуждающе, то будто бы со снисхождением. – Чахнуть в обществе трактирщика? – Хотя бы так, – киваю, пресекая очередную остроту, и указываю глазами на столб, к которому меньше минуты назад прижимался Йен. – И на твоём месте я бы перестал болтать. – С чего это? – Лука всегда треплется быстрее, чем соображает. Оборачивается, уже ляпнув, только после восклицает с явным восхищением в голосе: – Вот маленькая дрянь! Киваю, подкрепляя его восторг, и прошу притащить княжну обратно до полной луны. Просто потому что я скучный. Загодя думаю о возможном худшем. – С чего ты взял, что мне понадобится столько времени? Лука бахвалится, но поднявшийся на ноги Ядвиг не кажется таким воодушевлённым. Напротив, глядит на длинные, тянущиеся по правой стороне сруба тени с подозрением. – А ты уверен, что здесь можно слоняться по ночам? Спрашивает, не обращаясь ни к кому из нас конкретно, и я отвечаю за обоих: – Абсолютно не уверен. Слышу в ответ смазанное «ладно» и, обменявшись с Лукой короткими взглядами, остаюсь один. Что же, пускай эти трое немного поносятся, раз задницу печёт. Оба выбрали обогнуть крыльцо и проверить сам постоялый двор. Не спешат за его пределы, рассчитывая на лёгкую, короткую игру. Я же гляжу на брошенные Йеном колосья, которые раскидывает по ступенькам налетевшим ветром. И небо багровое уже. Небо одним краем погружается в плотную, холодную синеву. И вроде и правильно это, так, как должно быть, но неспокойно. Внутри меня ворочается что-то и словно скрипуче шепчет. Иди-иди-иди. Противлюсь, поднимаюсь, чтобы вернуться внутрь и в самом деле пропустить пока стакан или два, но ноги словно своей жизнью живут. Не слушаются. Ноги отказываются нести меня вверх, и потому, чертыхнувшись, сбегаю вниз. Безоружный, в тонкой, до конца так и не застёгнутой рубашке и с едва просохшими волосами бросаюсь в ту же сторону, что и остальные, и, обогнув коновязь, замираю. Взгляд притягивает и распахнутая, ведущая на одну из опустевших деревенских улиц калитка, и зияющий чернотой старый пролом в окружённом кустарником высоком заборе. И узкий же совсем, только дети через него наверняка и бегают, взрослому мужчине ни за что не втиснуться. Узкий же совсем… Но именно к нему меня и тянет. Проверить. Хотел только доски подёргать, убедиться, что всё заколочено и не сдвигается, как взгляд цепляет длинная светлая нитка, приставшая к одной из веток. Что же. Бóльших доказательств и не надо. Примерившись, подпрыгиваю, чтобы зацепиться пальцами за край забора, и, затащив своё тело вверх, перемахиваю на другую сторону. Во много крат усиленную густой лесной порослью почти ночную темноту. И сразу иначе всё вокруг. Сразу сами чувства работают иначе. По-другому. Слышу одновременно и крики припозднившихся или, напротив, пробуждающихся от дневной дрёмы птиц, далёкие звериные крики и, будто лишнее в общем скопище, тоскливое мычание коровы откуда-то со стороны деревни. Но то – позади меня. Там, где в состоянии разобраться Лука и Ядвиг. Мне же вперёд, по едва-едва различимой, узкой и жухлой листвой присыпанной тропке. Отчего-то уверен, что упрямая княжна бросилась именно сюда. Решила рискнуть для того, чтобы выйти непойманной. Для того, чтобы оставить своих преследователей в дураках. Только вот выйдет ли? И выйдет ли у меня настигнуть Йена первым при условии, что выбранная мной тропка верная? При условии, что другой не оказался внимательнее и не бросился сюда первый? Ядвиг бы не рискнул, но вот Лука… Лука бы направился прямиком в чащу. Если бы заметил, что рядом с распахнутой калиткой есть ещё один ход. Заметил или не заметил? Размышляю об этом, огибая весьма нехилых размеров канаву и переступая через поваленное ветром или чем похуже широкое бревно. Размышляю, сбиваясь с шага и пригибая голову для того, чтобы пронёсшаяся прямо надо мной, очнувшаяся после дневной спячки сова не коснулась крыльями моих волос. Размышляю… И останавливаюсь, вдруг почувствовав. Что-то. Холодное, прелое и влажное. Пустое и вместе с тем нет. Поворачиваю голову вправо, прислушиваюсь к своим ощущениям, и всего шага в сторону хватает для того, чтобы выбрать направление. Абсолютно точно. Безошибочно. Знаю, где искать. Двигаюсь теперь по диагонали, прорубаясь туловищем через высокие кусты и пригибая подошвами сапог те, которым не удалось ещё разрастись. Шаг за шагом. После – ещё шаг. Может, всего пару минут, а может, и все десять. Вот так, в надвигающейся почти было уже опутавшей всё ночи, не разобрать. Умудряюсь не запнуться о коварно прикрытую высокой травой гнилую колоду и готов поклясться, что услышал, как в ней что-то суетливо зашипело, заухало, но не бросилось следом за мной. Должно быть, чует, мелкая гадина. Опасается. А мне всё ближе и ближе уже. Меня уже будто за руку ведут и всё сильнее и сильнее за кончики опущенных пальцев тянут. Потому что впереди, вот уже совсем рядом деревенское капище, окружённое не одним десятком старых захоронений. Пробиваюсь к крайнему из них прямо через заросли и останавливаюсь, коснувшись древней и пористой от старости массивной плиты, которая, должно быть, когда-то была стеной нехитро сооружённого склепа. А небо тем временем потемнело окончательно. Небо буквально упало, обрушилось на высокие кроны сосен и лежит прямо на их острых пиках, неторопливо покачиваясь на гуляющем в вышине ветру. И стыло сразу. Холодом от земли тянет. От земли и старых, то тут, то там обозначенных лишь покосившимися камнями могил. И ладно бы если одним холодом, так есть и что-то ещё рядом. Что-то, что, должно быть, давно под всеми этими камнями и спит. Забытое и обессилившее от голода. И не важно, что там: новая, страдающая от бесконечной боли умертвия или дремлющая исчезающая банши – мне бы не хотелось узнавать наверняка. Но то мне. Не Йену, присутствие которого здесь абсолютно обязательно. И пусть не чувствую его так же, как всю скопившуюся здесь за годы трупачину, но уверен, что он где-то рядом. Просто не мог не заглянуть после того, как наткнулся на это милое место. А он же почуял, и куда раньше моего. Возможно, от самого забора. Возможно, и вовсе бросился за забор потому, что уже знал, что его здесь ждёт. Мёртвые, которых он опасается куда меньше живых. Что порой может оказаться весьма зря. А у меня ни меча, ни ножа, ни даже ножен с собой нет. У меня руки голые по локоть из-за закатанных рукавов рубашки и лишь одно только желание опекать и прятать от всех опасностей мира одну конкретную бестолочь. И это тоже может быть зря. Знаю, он далеко не так беззащитен, как кажется. Знаю, что если не испугается и соберётся, то сможет постоять за себя, но… Вскидываю голову, услышав, как где-то за моим левым плечом тихо хрустнула угодившая под что-то твёрдое ветка, и поспешно пригибаюсь, спасая голову от удара. И вовремя. Ветка пролетела прямо надо мной и врезалась в криво стоящее неподалёку уже мёртвое дерево. Оборачиваюсь и делаю шаг одновременно. Ещё один – и скрип моих зубов встречается со сдавленным ойканьем. – Так я и знал. Выдыхает Йен и накрывает мои запястья своими пальцами. Оглядывает меня с ног до головы и опускает ресницы. – Что ты знал? Интересуюсь, наблюдая за тем, как он будто бы невзначай приподнимается на носки, совершенно не замечая, как справа, ближе к дальнему ряду каменных надгробий, слышатся чьи-то лёгкие торопливые шаги. Пожалуй, даже слишком лёгкие для того, чтобы обычный человек имел хотя бы шанс их уловить. Только тихое шуршание опавших еловых иголок под подошвами и выдаёт. – Что в итоге именно… – продолжает кокетничать ничего не замечающий Йен, но я отвлекаюсь почти сразу же. Хватаю его за плечи и, развернув спиной к себе, подтаскиваю вплотную. Зажимаю рот ладонью до того, как успеет возмутиться, и, шагнув в сторону, прижимаюсь уже своей спиной к холодной каменной тверди. Шаги приближаются. Замирают в паре-тройке метров и после заминки слышится тихое ругательство, брошенное хорошо знакомым нам обоим голосом. Значит, Лука всё-таки сообразил, куда следует идти. Только вот в отличие от меня вынужден был придерживаться тропы, с которой я сошел. Делает ещё шаг вперёд и вот-вот додумается обойти плиту вокруг, и тогда всё. Княжна попалась. И непременно так бы и было, если бы я не потянул княжну вверх, заставляя оторваться ногами от земли, и тихо, очень тихо обогнул каменную преграду с другой стороны. Медленно и тщательно вслушиваясь в чужие шаги. Так, чтобы разойтись буквально в один. Чтобы Лука, заглянув за камень, убедился, что здесь никого нет, и вернулся обратно к ведущей к капищу тропе. А там, ругнувшись и от души пнув подвернувшуюся ветку, и вовсе скрылся за чем-то смахивающим не то на маленький храм, не то чей-то не слишком-то роскошный, разваливающийся от хода беспощадного времени склеп. Стоим вот так ещё какое-то время, и только убедившись, что нас не обходят слева для того, чтобы воспользоваться неожиданностью, отпускаю княжну. Опустив руки, позволяю Йену повернуться лицом, и, едва сделав это, он тянется губами к моей щеке. Хихикает, абсолютно уверенный, что я в этой игре на его стороне и, протянув мне руку, дожидается, пока возьмусь за неё. Тогда выходит из укрытия первым и тянет меня за собой. Осматривается уже без утайки и ступает будто по освещённым ярким солнцем улочкам Голдвилля. Только там взгляду представлены цветы и причудливо изогнутые кованные заборы, а здесь –поросшие диким плющом растрескавшиеся камни и общее запустение. – Ты чувствуешь? – спрашивает у меня вполголоса, и я мотаю головой. – А я чувствую. У Йена что не слово, то вздох. У Йена, который весь день провёл на ногах, будто бы открылось второе дыхание, и я сильно сомневаюсь, что он бы вот так запросто согласился вернуться обратно в деревню. Поэтому просто прогуливаемся в темноте, и я делаю вид, что не замечаю, как он помахивает нашими расслабленными руками. Будто зачарованный. – Что именно? Спрашиваю, когда отведёт глаза от очередного, давно временем обшарпанного надгробия и тихо прошелестит всего одно слово: – Умиротворение. И тут же, стоило ему только сомкнуть губы, ветер налетел. Ледяной и невесть как пробившийся сквозь ветки деревьев. Колюче прошёлся по моему лицу и голой шее. И тут же земля будто мелко вздрогнула. Не думай я, что там внизу, под могилами, что-то спит, – так и не заметил бы. – И всего-то? – мог бы и сдержаться, не выдавать свою неприязнь, но в последнее время только и делаю, что пытаюсь быть мягче, чем есть. – Не ощущаешь, как ворочается притаившаяся прямо под нашими ногами дрянь? Йен останавливается. Упирается взглядом в кусок цельной, а теперь выглядывающей из-под земли лишь на треть плиты и морщит свой маленький нос. – Оно не таится, – возражает и, послушав ещё, сочувствующе качает головой. – Скорее прячется. Ну надо же. Прячется. – В чём разница? Любопытствую, и он крепче сжимает мои пальцы. – В том, что оно не собирается нападать, – Йен хмурится, уже просто дёргает меня за руку, думая, что так его слова покажутся убедительнее. Только вот повторившаяся мелкая дрожь, заставившая подскакивать и крошиться небольшие комья земли, говорит об обратном. Что бы там не дремало – оно явно чувствует нас. – Хочет только, чтобы её не трогали. – Сомневаюсь, что у этих существ может быть больше одного желания. Намекаю и, отступая назад, уже сам тяну княжну за руку. Побегали немного – и будет, пора вернуться на постоялый двор. Пускай Лука та ещё зараза, но незачем заставлять его бегать по ночному лесу в поисках того, кто и потерян-то не был. – Зря ты так, – Йен упирается пятками и остаётся на месте. – Не все они плохие. И глядит так упрямо. Словно готовый начать ругаться со мной в любой момент. Что же, даже если так, то я к этому не готов. – Но все опасны. Возражаю мягко, не желая, чтобы диалог перерос в спор, и Йен, чувствуя это, смягчается тоже. Разворачивается и хватается и за вторую мою руку. – Не для нас с тобой. Глядя вверх, сжимает мои пальцы, и я делаю то же самое. – Не могу согласиться. Что это вообще значит: «для нас с тобой»? Во мне магии ни на самую мелкую монету, а он никогда больше не встанет, если хрустнет один из шейных позвонков. Он… хрупкий, я от стычек и драк становлюсь лишь более уродливым. – Потому что ты вредный и правильный? Невольно улыбаюсь уголком рта и тут же добавляю: – И скучный. Йен фыркает и, подумав немного, предлагает более приятное слово на замену: – Безопасный? И тёмные брови немного вверх, лицо застывает в невинно-удивлённом выражении. Такой он, конечно, хитрый. И всё ещё немного наивный. – Не стоит льстить, – улыбается шире и тут же, словно спохватившись, закатывает глаза. – Я помог тебе просто так, а не ради пары приятных слов. – А я подумал, что для того, чтобы досадить Луке. Ну надо же, какой внимательный. Всё-то он видит. – Возможно, немного. Не соглашаюсь, но и не возражаю. Княжна в ответ только кивает, показывая, что её вполне устраивает такой ответ и, привстав на носки, глядит куда-то за моё плечо. Впрочем, почему куда-то? Йена манят развалины капища. То, что, возможно, могло сохраниться там, за уцелевшими каменными стенами. – Посмотрим, что внутри? Спрашивает, переведя взгляд на моё лицо и придавая молящее выражение своему. Помедлив киваю, решив, что от опустевших развалин вреда не будет, и прошу только об одном. Чтобы осмотрелся побыстрее. Всё-таки его ищут. Будет не слишком здорово, если какая-нибудь притаившаяся в канаве гадина отхватит у Ядвига половину руки. Старый храм – если жалкое нагромождение камней и плит можно так назвать – совсем плох. Низкие своды, кажется, из последних сил держатся, а дверей давно нет. Должно быть, выломали желающие поживиться дарами и подношениями. Вряд ли это сделали местные. И вряд ли местные сюда всё ещё ходят. Могилы вокруг старые, новых захоронений нет, а на жертвенном камне внутри постройки только пара пустых растрескавшихся мисок да высокий, наверняка тоже пустой, покрывшийся сетью трещин сосуд. Неудивительно, что спрятавшаяся в земле тварь дёргается. Возможно, подыхает и уже просто не сможет выбраться на поверхность. Проверять наверняка мне бы не хотелось. Княжна отпускает мои руки и смело шагает вперёд. Опасливо пригибает голову, переступая через раскрошившийся порог, и тут же приходит в нервное возбуждение. Её глаза блестят так, что можно различить и в ночной черноте. Озирается, нашаривает взглядом старый, различимый лишь очертаниями факел на одной из стен и запаливает его магией. Становится немного светлее. Если хорошенько вглядеться, то можно различить даже надписи на стенах. Именно этим и занимается Йен. Вертится на месте, никак не выберет направление и в итоге, мельком осмотрев алтарь, шагает за него, туда, где тёмные письмена заметнее всего. Поворачивается ко мне спиной и какое-то время молчит, пытаясь вчитаться. – Ты сказал, что все… – запинается, отвлекается на то, чтобы провести ладонью по полустёршимся от времени символам, и заканчивает, прочистив горло. – Что все мёртвые опасны. Вот значит как. Хочет обсудить это, пока мы остались наедине? – Сказал. Соглашаюсь, предпочитая оставаться в проёме входной арки. Мало ли что или кто. Мало ли в процессе этого разговора мне потребуется опора. Йен кивает не оборачиваясь. – Что же тогда говорить о тех, кто возвращает этих самых мёртвых? Голос у него ровный. Так и водит пальцами по складывающимся не то в заклинание, не то в молитву чёрточкам и явно не собирается смотреть на меня. – Они ещё опаснее. – И хуже? Тонкие пальцы замирают, указательный упирается в широкую, раскрошившуюся выемку. И давит на неё так, будто хочет пораниться. – Если перейдут черту. Несмотря на смысл слов, мой голос остаётся спокойным. Йен снова кивает. По-прежнему вижу только его затылок и туго заплетённую косу. – Ну а если не заступать за неё? – говорит тише, чем до этого, и заметно сутулится. – Держаться подальше? Но надежда в голосе так и плещется. Надежда на то, что сейчас я подойду ближе, разверну его к себе и скажу, что это сработает. Что если он будет колдовать не в открытую, а исподтишка, то его время не будет заканчиваться. Только вот… – Так не бывает. Все рано или поздно скатываются во тьму. Знаю, что разочаровываю его. Знаю, что он хотел услышать совсем другие слова, но… В конце концов, не я начал этот разговор. Я бы предпочёл и дальше делать вид, что за тем идиотским столом в заброшенной части поместья ничего не произошло. Йен молчит долго. Когда же заговаривает, выходит шипяще и сдавленно: – Откуда ты знаешь? Теперь глядит на меня, обернувшись через плечо и зло сверкая глазами. – Просто знаю и всё. Его ярость бьётся о моё спокойствие. – Нет, ты не знаешь! – его злость вдруг находит выход и становится криком. – И хотел, чтобы и я не знал тоже! Обвиняет, и на миг, на всего один миг я позволяю себе лишнее: – Сам бы давно понял, думай ты головой, а не… Осекаюсь, понимая, что понесло и вот-вот ляпну лишнее, но Йену мало уже сказанных слов. Йен оказывается рядом так быстро, что, кажется, и сейчас использовал магию. – Чем? – хватается за мою рубашку и, не получив мгновенного ответа, с силой дёргает за неё, сжимая ткань в пальцах. – Ну?! Договаривай, чем же?! – Сердцем. Звучит так мягко, что Йен теряется. Йен давится колкими, почти было соскочившими с языка словами и тихо, очень тихо, спрашивает: – Что это значит? Опускает голову, но не руки. Так и держится за меня, стоя рядом. Так и цепляется, словно надеясь, что выйдет удержаться. Глажу его по голове, перебирая пальцами тёмные волосы. – Только то, что твоё сердце слишком мягкое для того, чтобы желать причинять другим боль. Сжимается весь, упирается лбом в моё плечо и глухо, не отрываясь от ткани рубашки, возражает: – Но я всё равно её причиняю. – Да, – вздрагивает так сильно, что, не выдержав, обнимаю, уложив руки на его плечи и пояс. – По принуждению, из страха, опасаясь за свою или чужую жизнь. Не потому, что желаешь увидеть страдания или кишки. Но платить приходится абсолютно столько же. Для магии не важны намерения. Почти не дышит, слушая меня, и в итоге, покусав губы, отчаянно выдыхает: – Я тебя не понимаю. – Понимаешь. – Нет, я не… – запинается, заставляет себя поднять лицо и заглядывает в мои глаза. – Я не верю, что только так. Всматривается очень внимательно, будто ищет что-то в моём взгляде, что-то, что позволит ему думать, что я всего лишь беспокоюсь зазря, но… – Если хочешь серьёзно колдовать, то только так. Всматривается и ничего не находит. Ни света, ни даже его слабого отблеска. – И поэтому ты решил, что мне лучше не знать? – тонкие чёрные брови ползут вверх. Сквозившее в голосе отчаяние сменяется затаившейся злостью. – Чтобы что? – Чтобы ты не начал платить собой, зная, что можешь выторговать что-то для других, – эта фраза даётся мне нелегко. Сказать её вслух словно расписаться в чём-то. Заставить нас обоих окончательно поверить в то, что это происходит не с кем-то, а именно с княжной. – А ты же станешь. Ты станешь. Сам не знаю, для чего повторяю два раза. Чтобы он разозлился ещё больше и выбился из моих рук? – Да с чего ты взял?! Переходит на крик, и, кажется, стены капища отвечают ему тихим, едва уловимым гулом. А я злюсь тоже. Сказываются усталость и напрасные попытки уберечь его. – Если выйдет спасти умирающего на руках матери младенца от чумы или чахотки, разве ты не сделаешь этого? Не заплатишь неделей или двумя своей жизни? – хватаю за плечи, сжимаю их и встряхиваю так сильно, что его голова дёргается назад. Тут же пытается вырваться, упирается ладонями в мою грудь и упорно отводит взгляд. И это бесит ещё больше. – Смотри на меня! Сжимается весь, воздухом давится и только и может, что бормотать себе под нос. А я продолжаю. Слишком долго молчал для того, чтобы взять и остановиться. – Всего семь дней. Отдал бы их, зная, что этот ребенок получит шанс прожить свою жизнь? – повторяю чётче и вместе с тем тише. Спокойнее. Йен поднимает голову. Смотрит в мои глаза. Смотрит долго, внимательно и прищуриваясь. – А я не хочу, чтобы ты что-то отдавал. Ни недели, ни дня, ни даже секунды. Договариваю, видя, как с каждым моим словом линия его челюсти становится жёстче, и, кажется, даже слышу скрип сжатых зубов. – Это не тебе решать. Цедит ответ по слову, и мне хочется отвесить ему подзатыльник. Потому что не понимает. Несмотря на всё сказанное и сделанное. Ни лешего он не понимает. – Я уже решил. Отпускаю его, и Йен тут же отшатывается в сторону. Часто сглатывает, сжимает и разжимает пальцы. Сжимает и разжимает… – А если бы я мог спасли не чью-то, а твою жизнь?! – начинает криком и, не в силах остановиться, им же и продолжает: – Если бы ты был смертным?! Отвечаю кривой ухмылкой, которая из-за длинного шрама должна казаться ещё противнее. – Я смертный, – поправляю его и тут же добавляю всё с тем же смешком. – Просто не здесь и не сейчас. Княжна кусает себя за губу. – А Лука? – бьёт меня словом так, что не увернуться. – Если бы тебе снова пришлось выбирать, как там, в амбаре? И голову склоняет набок. Наблюдает за мной, прищурившись и будто по-птичьи. Кажется, что вот-вот в неё и обратится. Что же. Поймал меня. Буквально схватил за самое сердце. – Я выбрал тогда, – каждая буква будто камень в глотке. Каждая застревает, и я едва ли не давлюсь. – Думал, что пришлось выбрать. Он просто кивает, продолжая терзать свой рот. – Я знаю. – Знаешь? У меня предательски проседает голос, а он опускает подбородок снова. Обнимает себя за плечи руками. – Я видел, как ты отпустил, – ладони будто вспоминают. Ощущение тяжести звеньев той цепи. Ладони сводит, и мне приходится сжать пальцы. Чтобы остановить это. Перестать чувствовать. Это. – Видимо, поэтому печать и… Чтобы там с ней ни было. Княжна… будто не здесь. Обескровленные губы. Туманный рассредоточенный взгляд. Смотрю на него и не узнаю. Не узнаю в нём того мальчишку, который обещал мне не бояться, если я заберу его с собой. Увезу из Камьена. – Только не надо объяснять. Я знаю, почему ты её отпустил, – расценивает моё молчание по-своему. Да и нечего мне ему сказать. Вот сейчас – точно нечего. – И знаю, что ты бы никогда меня за это не простил. Заминка после «никогда». Остальные слова следом – уже колючая шелуха. Остальные слова будто и не слова вовсе. Царапают и ранят. Потому что правда. Потому что я действительно отпустил. И не представлял, как буду дальше с этим жить. Шагаю к нему, замершему на месте, бледному и словно ледяному, но, когда пытаюсь обнять, получаю хороший шлепок по пальцам. Не обращаю внимания. Пытаюсь ещё. Наступаю на него, заставляя пятиться внутрь этого вшивого храма, и окончательно ловлю только около алтаря. И то, когда упрётся в него спиной. Тогда наконец могу схватить, прижать к себе, заставить уткнуться лбом в свою рубашку, снова получить, на этот раз по рёбрам, и, наконец, ощутить, как он обмякает. Делает судорожный вздох и срывается в рыдания словно в бездну. – Так скажи сейчас! – отбивается опять. Умудряется отлипнуть от меня, упереться в грудь вытянутыми руками и, не смахивая злых, дорожками ложащихся на щёки слёз, требует: – Скажи, что не хотел, чтобы я отдал пару недель своей жизни за эту магию! Скажи! Прижимаю обратно к себе. Пихается снова, лупит по спине кулаками, когда не получается вырваться, и даже впивается зубами в отворот моей расстёгнутой сверху рубашки. Тянет его на себя, злится и тут же, подавившись очередной волной нахлынувших рыданий, начинает биться. Опять. А я только и могу, что держать его. Только и могу, что молчать, стиснув зубы до противного тихого скрипа. Потому что он прав. Потому что я сам попался на своих же словах. Не хочу, чтобы он платил за других. Не знаю, как бы продолжал жить сейчас, если бы он тогда не заплатил. – Лицемер! Выкрикивает, сумев выдраться из моих объятий, и тут же прячется в них. Сжимает мои плечи уже сам и утыкается носом под ключицу. Давится слезами, вздрагивает, и вместе с его телом начинает дрожать и старая плитка на полу. Будто то, что дремлет под землёй, очнулось, хлебнув его горя. И мне сейчас почти наплевать, выберется оно в итоге или нет. Йена, скорее всего, не тронет, а я заслужил всего, что может случиться. Уже трижды заслужил. Достаточно сделал для того, чтобы он… – Сильно меня ненавидишь? Спрашиваю, прижав подбородком его макушку, и княжна вдруг затихает. Перестаёт вздрагивать и, кажется, дышать тоже. А пол уже почти ходуном ходит. С дырявого, хлипкого потолка то и дело что-то сыпется. Катятся вниз мелкие камни. А Йен так и молчит. Йен… Не реагирует ни когда глажу его плечи, ни когда, опасаясь напугать или оттолкнуть, поднимаю его лицо. Осторожно тяну вверх, придерживая его за подбородок. У него глаза на пол-лица – огромные. Кажется, тускло светятся белками в темноте. У него глаза мокрые, абсолютно несчастные и испуганные. – Ты… – начинает говорить будто с опаской, давится словами, судорожно вдыхает и до треска стискивает ткань моей рубашки. – Никогда так больше не говори. И смотрит один в один как Лука, когда с того спадает вся лишняя шелуха. Взгляд тяжёлый и настолько знакомый мне, что где-то далеко внутри не по себе. Они разные, они очень-очень разные, но в то же время, глядя в эти блестящие голубые глаза, я вижу перед собой ещё и другие. Прищуренные серые. На мгновение всего. Показалось и тут же схлынуло. Йен всхлипывает – Лука бы плакать не стал. Йен головой мотает, отрицая всё и вся, – Лука бы уже набросился с кулаками. Йен смотрит вдруг иначе и оценивающе прищурившись. Оглядывает меня ото лба до линии груди и, выдохнув, прикусывает свою всё ещё дрожащую губу. А после смаргивает, подаётся вперёд и прижимается своим ртом к моему. Сначала едва-едва касаясь нижней губы гладкой кромкой зубов, а после вдруг стиснув с такой силой, что сам же и морщится, будто ощутив мою боль. Йен раз – и другой. Носом всё ещё шмыгает, но руки уже не дрожат. Руки уже деловые, перехватили мои, сжали их на уровне предплечий и будто бы не собираются отпускать. Не сразу. Не сейчас. Держит неожиданно сильно. Возможно, сможет поставить мне синяки. Возможно, именно этого и хочет. Чтобы мне было больно. Чтобы мне было как ему рядом с одним из нас? Поворачиваемся на месте и за его спиной оказывается давно заброшенный, не знающий больше подношений и крови алтарь. Усаживаю княжну на него быстрее, чем успеваю сообразить, что делаю, и подхватываю под стиснувшие мои бока колени. Дёргаю его на себя, заставляя замереть на самом краю широкой плиты, и целую будто в последний раз. С невесть откуда взявшейся злостью на все его благородные порывы и то, что он сейчас прав. Я лицемер. Я хочу, чтобы они оба выжили, и понятия не имею, что делать с ценой. Не знаю, смогу ли уплатить её один и уж точно не хочу, чтобы платил Йен. Не хочу, чтобы благородно отсчитывал свои дни, раздаривая так необходимое ему добро. И вместе с тем же хочу, чтобы Лука – безбашенный, вечно лезущий башкой в петлю Лука – жил. Хочу, чтобы оставался со мной. И злюсь, злюсь, злюсь на себя за это. Потому что действительно выбрал тогда. Потому что Йен в итоге прав, и мы не справились бы с последствиями этого выбора. Не с такими. Он кусает меня, я пытаюсь, игнорируя невесть откуда взявшийся железистый привкус на языке, целовать его. Выходит грубо, без намёка на нежность. Выходит так, будто я позволил себе забыть, насколько он хрупкий. Перестал беречь его от всех опасностей мира и от себя в том числе. Перестал… И руки словно сами по его телу шарят. Гладят по бёдрам, сжимают их, касаются пояса и узкой спины. За волосы его хватают тоже сами. Наматываю его косу на свою правую и тяну за неё вниз, обнажая тонкую вытянувшуюся шею. Такая белая в размытом светом единственного факела мраке, что укусить хочется. Оставить пару отметин. И кажется, княжна совсем не против. Княжна дышит так, будто всё это время бежала не останавливаясь и вот-вот рухнет. Стоит только отодвинуться от его губ, коротко поцеловать в подбородок, а после, оттягивая ворот его большой рубашки, двинуться губами ниже. Проложить ими линию по едва выделяющемуся кадыку и дальше, до впадины между выступающих ключиц. Он сам в это время пальцами в моих волосах путается, притягивает за них к своему беззащитному горлу и, дергая, сам же и понукает укусить посильнее. Так, чтобы задохнулся собственным выдохом и нажал на мою макушку ещё сильнее. А пол мелко дорожит уже. То, что под этим полом, медленно, собирая последние силы, пробивается наверх. Чтобы чувствовать княжну. Чтобы коснуться его. И это и настораживает, заставляет отвлечься, и вместе с тем мне всё равно, что со мной случится, настолько, что пускаю всё на самотёк. Пускай выбирается. Будь что будет. Пальцы княжны всё ещё в моих волосах, мои ладони ходят вверх-вниз под его свободной, незаправленной рубашкой. Мои ладони ласковые, пытаются украсть немного тепла его кожи и только-то. А губы вот наглые. Губы всё новые дорожки прокладывают по его шее, спускаясь к самым ключицам и поднимаясь обратно вверх. Губы, не останавливаясь, прихватывают мочку его уха и почти было уступают желающим сжать её зубам, как вместе с хорошо различимым в ночной тишине выдохом ломается одна из напольных и без того покрытая множеством трещин плит. Костяной отросток, смахивающий на щупальце, устремляется вверх. Именно в тот момент, когда я едва-едва вернулся к его губам. Едва-едва поцеловал их. Успеваю отскочить за мгновение до того, как хлестнёт меня по ногам или чуть выше, и уже начинаю лихорадочно соображать, как уложить эту дрянь спать обратно, как раскрасневшийся Йен отгребает от лица выбившиеся из косы короткие прядки, шикает на меня и тянется ладонью вперёд. Прямо к этой мёртвой дряни, слепленной из сотни чужих спинных позвонков, и тянется. Ласково, как котёнка, гладит, и выбравшаяся наружу часть существа будто обмякает. Скручивается в нетугое кольцо и опускается на чужие тощие колени. Йен всё ещё тяжело дышит и то и дело проходится языком по своим губам. Йен, несмотря на все недавние поцелуи, выглядит завороженным этой костистой дрянью и продолжает касаться её, в какой-то момент даже начинает мычать себе что-то под нос. Будто баюкает. – Как думаешь, – спрашивает, не отрывая взгляда от нового «друга», и прикусывает нижнюю губу. – Нам стоит подождать ещё немного прежде, чем вернуться, или Лука уже достаточно разозлился? Точно. А я-то уже и забыл, ради чего мы тут. Вздыхаю и, взъерошив пальцами всё ещё слишком короткие для привычного волосы, пожимаю плечами. Лука, без сомнений, уже из шкуры вон вылез и места себе не находит. Но разве не он предложил эту забаву? – Пускай помучается немного. «Разрешаю» в итоге, и княжна, чья шея теперь покрыта заметными даже в темноте красными пятнами, коротко кивает. Кажется другим. Будто само присутствие вылепленной невесть какими силами мёртвой твари его успокаивает. Кажется уже ни на грамм не обиженным, когда, с опаской шагнув ближе, отодвигаю край потянувшегося вверх «щупальца» от его груди и делаю вид, что меня вовсе не беспокоит то, как предупреждающе дрогнул пол. Йен перехватывает мою так и не успевшую опуститься вниз руку и, сжимая загрубевшие пальцы своими нежными, предупреждает: – Не думай, что мы не вернёмся к этому разговору. Хочет казаться серьёзным и, возможно, даже угрожающим. Хочет, но губы у него красные, а глаза блестят даже в тусклом свете потрескивающего факела. Я просто киваю, соглашаясь. Шальное возбуждение всё ещё бродит в моих венах.