Before the Dawn

В каждом приличном доме Голдвилля обязательно должна быть комната, отведённая исключительно под трофеи. Войны́, охоты, оставшиеся от предков реликвии. И не так важно, что хранить, главное – сколько этого всего. Сколько ваз, утративших свою силу артефактов, оружия. Отнятого в бою или выкованного кузнецом по особому заказу. Модно собирать древности. Покупать неподдающиеся огранке редкие камни. Иметь коллекцию. И я в зелёном юношестве этого не понимал, а теперь так и подавно. Теперь я знаю, насколько тяжелы могут быть бесполезные безделушки, и не обременяю себя ими. Один меч, один кинжал и точило. Стреляю я посредственно, метаю ножи ещё хуже, а значит, они мне и вовсе без надобности. Фляга с водой, верёвка, смена одежды да кошелёк, что редко бывает тяжёл и полон. Всё, что помещается в одной сумке. Всё, что можно носить с собой, не чувствуя, что скарб вот-вот сломает спину. Лука размышляет немного иначе. Лука скорее пожертвует припасами и останется голодным на сутки-двое, чем не прихватит с собой железку-другую. Иногда мне кажется, что даже под языком лезвие держит, так порой словом режет. Но сейчас смирный. Сейчас он неторопливо прохаживается по этой самой комнате со всяким собранным моей роднёй барахлом и присматривается. Изучает взглядом полки и стеклянные, тщательно натёртые какой-то трудолюбивой служанкой витрины. Дорогущие тоже, выполненные на заказ и такие же бесполезные, как дребедень в них. Лука равнодушен к вазам и чьему-то украшенному мехами и плетением одеянию. К поблёскивающим золотом столовым приборам и замысловато инкрустированными камнями украшениям. Его влечёт оружие и ерунда навроде наконечников стрел. Арбалеты и тяжёлые, привезённые чёрте знает откуда топоры. Останавливается около обоюдоострой, украшенной вязью секиры и, присмотревшись к узору на рукояти, спрашивает: – Чьё это? А я только и могу, что пожать плечами. Смутно понятно что-то про Камьен, но на этом всё. – Понятия не имею. Переходит к кинжалу в дорогущих, но слишком тяжёлых для того, чтобы носить с собой, ножнах и осторожно снимает его со стены, чтобы покрутить в пальцах. – А вот это? – Ответ ровно тот же. Фыркает, и я отталкиваюсь от стены. До этого меня устраивало подпирать дверной проём. Сейчас хочется подойти ближе. Поворачивается ко мне, рассматривая выдвинутое не больше чем на пару пальцев лезвие, и с лязгом загоняет его обратно. – Что же ты делал, когда твои дорогие сгинувшие братья прилежно слушали истории про семейные богатства? Интонации лёгкие, насмешливые, а в глазах блестит что-то смахивающее на неодобрение. И вот это действительно забавно. Это то, что стоит рассмотреть, подобравшись поближе. – Видимо, спал с одной из служанок. И даже не дразню. Не помню наверняка, но варианты слишком скудны для того, чтобы не угадать. Либо был с одной из доступных девок, либо был всё ещё пьян после очередной гулянки. – Только спал? – Сначала трахал, потом спал. – Логично, – кивает, принимая уточнение, и, сделав ещё несколько шагов, цепляется взглядом за одну из витрин в самом дальнем углу комнаты. Отчего-то пыльную настолько, что и не рассмотреть, что там под тонким стеклом. Как если бы Штефан нарочно запрещал протирать её. – А вот это уже интересно. Шагает ближе и протирает прямо так, натянув на костяшки пальцев рукав светлой рубашки. – Очередной мусор. Отмахиваюсь, даже не желая знать, что там так не любил мой папаша, но Лука упорный. Лука, присмотревшись, ищет пальцами замок и, найдя его, немного возится. С таким слоем грязи сразу и не отщёлкнешь. Открывает и долго глядит вниз. Настолько долго, что и мне становится любопытно. – Этот вовсе не мусор. Отзывается эхом, и, глянув вниз, вижу непривычно короткий, смахивающий больше на кинжал-переросток одноручный меч. С рукоятью, украшенной почерневшей от времени вязью и гербом этого проклятого дома на гарде. – Про этот, кажется, что-то помню, – начинаю задумчиво и потираю колючий подбородок. Бритьё в данный момент интересует меня куда больше скучной семейной истории. – Достался Штефану от отца. Доставили с поля боя или вроде того. Бери, если хочешь. Лука кивает и охотно берёт. Вытаскивает и пробы ради крутит кистью. Проверяет, насколько сбалансирована эта зубочистка. Впрочем, по сравнению с тем, что достался мне, любой меч покажется зубочисткой. – Что угодно? Уточняет быстро, видно опасаясь, что я передумаю. И тогда я уточняю тоже, но куда спокойнее: – Что угодно из этой комнаты. Кривится, уязвлённый тем, что таскать чужое придётся скрытно, но быстро переключается на новую игрушку. Крутит её и так и эдак, со свистом рассекая лезвием застоявшийся пыльный воздух. – Твой папаша наверняка сейчас скребётся в своём гробу, – меняет тему так резко, что я даже озираюсь по сторонам. Не висит ли где портрета Штефана. – Не хочешь выкопать и пробить ему башку ещё раз? И глядит так невинно. Почти с нежной улыбкой на тонких губах. – Меня устроит, если он просто скребётся. Да и даже если не скребётся – тоже. Глаза не мозолит, не шипит, пытаясь давить давно рассыпавшейся властью, и ладно. Леший с ним. Пускай гниёт. – Я всё хочу спросить… – всё с новой игрушкой возится, рассматривая её со всех сторон, а на меня, напротив, не глядит вовсе. – Как банши смогла притащить сюда Кёрна, если в доме нет его вещей? – Но был убийца и пара свидетелей из тех, кто всё видел своими глазами. Лука быстро кивает: – Ядвиг и Июлия. – И раз сорока дней ещё не минуло, был шанс притянуть его к месту смерти. Ещё один раз опускает подбородок и будто бы между делом продолжает интересоваться: – Это работает только со свежими покойниками? Отворачивается к единственному, но достаточно широкому окну в комнате. Шагает ближе к свету и уже там по новой рассматривает узоры на гарде. – Для несвежих нужно больше, чем пара свечей. – Расскажи? Просит, а сам так спиной и держится. Только разве что коротко смотрит из-за плеча и снова отворачивается туда, к свету. – Ты тоже стал интересоваться мёртвыми? Спрашиваю якобы в шутку, но смешного мало. Хватит с меня уже. Хватит одной затаившейся княжны. Закатит мне ещё, как отойдёт. – Только способами их окончательного умерщвления. Расскажи. Настаивает, и я легко сдаюсь. Всё равно же ждём. – Я немного знаю, только что в каждом случае своя плата и свои условия. Кивает, соглашаясь, и подытоживает, наконец, повернувшись спиной против света. – В этот раз мы заплатили десятком не самых милых секретов. – И кровью Йена. Напоминаю об одном из основных «ингредиентов» вчерашней беседы, если её можно так обозвать, и меньше всего хочу повторения. Никакой дурости без необходимости. – Справедливости ради крови было не так уж и много, – шагает ближе, и я слежу уже не за лицом, а за остриём меча в его руках. – А что до других, уже порядком полежавших покойников? Любого можно вызвать? – Нужно тело. – Без вариантов? – Без вариантов. Подтверждаю, и Лука недовольно сдувает с глаз упавшую на лоб прядку. У него весьма интересные отношения с этими прядками. Моет чем придётся, никогда не расчёсывает, но почему-то и не режет. – Хорошо, допустим, у нас есть тело, – прилежно соглашается и никак не хочет отстать от меня. – И что тогда? – Тогда нужен подходящий маг и подходящее заклинание, – поясняю терпеливо, не спрашивая, за каким чёртом ему вся эта потусторонняя ерунда. – Возможно, какая-то более весомая жертва, если тело успело иссохнуть. – И бродящая душа явится? Сомнение в голосе Луки осязаемо. Будто бы не верит, что всё может быть вот так запросто. Всего лишь магия. Разве бывают вещи проще? – Явится, если не успела растаять. – А если успела? По носу бы щёлкнул, да отскочит же, едва подниму руку. – К чему столько бесполезных вопросов? Не выдерживаю, и Лука обезоруживающе улыбается. – Мне скучно ждать капитана. Разводит руками, и я внимательно слежу за тем, чтобы его правая вдруг не дёрнулась вперёд. Ему же скучно. А оружие всё ещё в руках. – Мог бы поспать вместе с княжной. Жестом предлагаю ему вернуться наверх, но Лука только упрямо качает головой. – Не спится. Особенно когда эта мерзкая тварь бродит где-то неподалёку. Как у него вообще выходило скрываться? А вот это уже по делу. Это и меня скребёт внутри. – Магия, отводящая взгляд. Нужные друзья. Может, артефакты. Выбирай, что больше нравится или всё вместе. Перечисляю, а сам ни в один из вариантов не верю. К чему мне вся эта темнота внутри и в глазах, к чему меч, который я если и точу, то так для того, чтобы занять голову и руки, если есть нечто способное укрыться от этих самых почерневших глаз? – А магии княжны хватило бы на такое? – Сомневаюсь. Думаю, что и Тайра бы не смогла сделать так, чтобы я не почувствовал. – Всё интереснее и интереснее, – Лука кажется задумчивее, чем минуту назад, но я так и не перестал следить за остриём короткого меча. – И где мы собираемся искать этого достопочтенного господина? – Может и сам явится, – пересидит, успокоится, вернётся в человеческий облик и помашет пухлой ручкой, вежливо остановившись за порогом. – Слишком опасался за свою жизнь. И слишком умён для нечисти. Лука согласно кивает и, наконец, не выдержав, отступает на пару шагов. – Потанцуем? Предлагает и делает шутливый выпад вперёд. Слишком медленный и глупый, чтобы уворачиваться. Отклоняюсь назад, чтобы не оцарапал мне нос оставшейся острой железкой. – Вчера натанцевался. Отказываюсь, но его не смущает. Напротив, заставляет нападать всерьёз. Меч одноручный, лёгкий и короткий. С таким Лука может наступать, не теряя в скорости, и компенсировать длину лезвия длиной своей руки. С таким он может наскакивать, резать и колоть. Неглубоко, но, чтобы рассечь горло, много и не надо. Собираюсь поймать его до первой серьёзной раны. Больно не хочется переодеваться. Ухожу от ещё одного выпада и наступаю сам. Пытаюсь подловить сбоку или со спины, Лука же, в свою очередь, делает всё, чтобы у меня не получилось. Закрывается остриём, разорвав дистанцию, бьёт с наскока. В плечо моё целится и, привыкший к другому оружию, мажет, не успев повернуть кисть. А может, нарочно дразнит. Может, хочет заставить меня расслабиться и тут же пожалеть об этом. Едва не ловлю за локоть! Но... Выскальзывает, пытаясь ударить им же в грудину в ответ, и, закрутившись, слишком сильно замахивается. Не успевает затормозить, и тогда-то и ловлю. За вскинутое запястье правой, сжимающей рукоять руки. Лука дёргается, пытается толкнуться от моего бедра коленом, но добивается только того, что, заломив его свободную руку, тащу к себе, разворачивая и прижимая спиной к груди. Дышит глубже моего. Дышит тяжелее и… Разжимаю пальцы, позволяя опустить кисть, отвожу уже свою в сторону, чтобы направленное назад лезвие пролетело остриём вниз между моими рёбрами и плечом, и зажимаю его. Лука растекается. Охотно обмякает и, разжав пальцы, покладисто отдаёт меч. Притирается ко мне, откидывается назад, укладывая затылок на моё плечо, и… – Я не мешаю? Ядвиг явился. Спрашивает, привалившись плечом к дверному откосу, и всем своим видом показывает, что хочет, очень хочет нам помешать. И потому что у нас важные, не требующие отлагательств дела, связанные с замотанным в тёмную ткань предметом, который он держит подмышкой, и потому что ему просто неловко. Возможно, мысленно продолжает сравнивать Луку с Июлией. И не понимает, почему же я выбрал не её. А за плечом капитана маячит наш новый камердинер. Высовывается вперёд, спрашивает, всё ли в порядке, и, коротко поклонившись, разворачивается и уходит. Я оставляю перехваченный меч на одной из витрин. С орденами и прочей мелкой дребеденью под натёртым до блеска стеклом. – Ты нёс её прямо так? А Луку только свёрток в руках Ядвига и интересует. И судя по вопросу, его мыслительные способности. – Следовало нанять повозку? Ядвиг огрызается весьма удачно, и я вмешиваюсь до того, как Лука войдёт во вкус. – Иди, – кладу ладонь на его плечо и легонько сжимаю его. – Разбуди княжну. Сбрасывает мою руку и, небрежно разворачивается на пятках. – Почему бы тебе самому не сходить, любимый? Предлагает, намекая, куда я ещё могу сходить со своими командами, и действительно, почему бы и нет. Пускай разбираются сами. Что я им, вечная нянька? Ядвиг, как ни крути, успел пожить несколько часов для себя и перевести дух. Может, даже умудрился вздремнуть. Можно оставить его с Лукой, чтобы тот начал измываться по новой. Единодушие в важных вопросах – это, конечно, хорошо, но кто сказал, что оно продлится долго? А учитывая, с каким удовольствием Лука свои подначки под мои ногти пихает… Нет, Ядвигу совсем не на что рассчитывать. Абсолютно точно не на что. И будто в подтверждение моих мыслей, едва только повернусь спиной для того, чтобы покинуть одну из самых бесполезных комнат этого дома, слышу, как Лука задумчиво спрашивает о тонком кружеве на вороте рубашки капитана. Мол, не разбирается в нынешней моде. Это так принято у служивых или капитан успел забежать в местный публичный дом и, удирая в суматохе, схватил не свою тряпку? Ядвиг выдыхает нечто запальчивое. Лука отвечает немного лениво… И наконец я перестаю их слышать. Могу сам перевести дух и, постояв на ступеньках несколько минут, пару раз глубоко вздыхаю. Не потому, что голова кружится или пальцы нервно дрожат, нет. Потому что выше меня ждёт всё ещё уязвлённая сонная княжна, а не довольно прагматичный ласковый Йен. Но я не пошёл за ним вчера и сегодня вполне могу поплатиться. Не удивлюсь, если и будучи бодрым и собранным, не запустит в меня усиленной заклинанием подушкой или чем ещё. Потяжелее. Потому, не желая вправлять сломанный нос или менять рубашку, осторожно, будто украдкой, сначала приоткрываю дверь и, убедившись, что ничего не врезалось в стену рядом с моей головой, шагаю внутрь. Забавно ощущать себя почти робким. Таким человечным. Йен посреди кровати спит. В привычной его плечу белой рубашке и на белых же простынях, почти сливающихся с его светлой кожей. Волосы только выделяются выбившимися из полураспущенной косы прядками. Отступить назад, прищуриться, и покажутся тёмными росчерками на светлой ткани. И только повязка на запястье портит весь вид. Лоскут ткани кажется серым на фоне простыней, и багровый подтёк рядом недвусмысленно намекает, что рана никак не закроется. Будто сама магия вытекает. Качаю головой и вместо того, чтобы окликнуть, присаживаюсь на край матраса, глажу княжну, осторожно касаясь голых из-за не застёгнутой полностью рубашки плеч и прикрытой тонкой тканью лопатки. Нырнув ладонью под одеяло, и по пояснице тоже, и если мне тепло, то Йен бурчит что-то неразборчивое, разморенный ёжится от прикосновений моих холодных пальцев, сгорбившись, нашаривает ближайшую подушку и накрывает ей голову. – Чего тебе? Голос звучит глухо. Сонно ещё, но уже с нотками недовольства. – Ядвиг принёс клетку. Сообщаю и пытаюсь коснуться ещё. Йен нервно отдёргивает плечо. Тогда убираю пальцы и отодвигаюсь на самый край. Не хочет, так не хочет. Я здесь не за тем, чтобы разбираться и уговаривать. Какое-то время остаётся неподвижным, а после со вздохом откидывает подушку и перекатывается на спину, глупо путаясь ногами в одеяле. Раскидывается насколько может, тянется и потирает щёки ладонями. – Мне нужно пару минут. Выдыхает наконец, но так и не начинает шевелиться. Лежит, изучая глазами потолок. – Как твоя рука? Спрашиваю, вернувшись глазами к серой тряпице на его запястье, и Йен морщится. – Можно мне умыться в одиночестве? Мог ли я вообще рассчитывать на одномоментное прощение? Скорее всего, нет. Скорее всего, будет сворачивать мне кровь ближайшие несколько дней, а может, вытянет и до недели. А то и двух. – Долго собираешься так со мной разговаривать? Спрашиваю прямо, не изворачиваясь и не юля, и от этого его корёжит ещё сильнее. – Я нормально с тобой разговариваю. Даже не смотрит на меня. Тянется, делает вид, что рассматривает прибранный под завязки балдахин. – Я извинился. Напоминаю, и Йен поворачивает голову. В его взгляде открытый вопрос и острая, ничем не прикрытая неприязнь. – И что? Видимо, ничего. Поднимаюсь с матраса, толкнувшись от смявшейся простыни сжавшимся кулаком, и бросаю, повернувшись спиной: – Сам найдёшь нужную комнату. Действительно, «почему бы тебе самому не сходить, любимый?». Передразниваю чужие интонации в своей голове и злюсь. Как же злюсь. Сразу на обоих. Напоминаю себе, что сейчас невовремя, сейчас совсем нет, и спускаюсь обратно. Нет времени на то, чтобы разбираться. Дело важнее любых обид. Возвращаюсь в эту нелепую трофейную и первое, что отмечаю, это то, что Ядвиг с Лукой всё ещё не успели сцепиться. И даже снять тёмно-синюю тряпку, намотанную на костяную шкатулку-клетку. Неужто коротали время в непринуждённой светской беседе? – Его Величество не изволило внять твоим мольбам? Лука опирается о чужую, начищенную чьим-то старательными руками броню и без интереса рассматривает знаки отличия на наплечниках. Витиеватые серебристые символы говорят мне совсем мало. Возможно, даже меньше, чем ему. Я отмечаю только принадлежность к семье, не более. – Его Величеству необходимо умыть морду и переодеться. Отвечаю, не вдаваясь в детали, и тут же отвлекаюсь на явившегося вновь камердинера. Удивительно, вторые сутки его вижу, а уже как-то и привык. Уже не жду, что явится костлявый, высокий и седой Кацпар. – Господин? – обращается вполголоса и, коротко поклонившись, спрашивает немного громче: – Велите подать завтрак? Точно же. Завтрак. А я всё никак не привыкну есть три раза в день. Я всё не понимаю, за коим лешим такое безумное расточительство. – Неси сюда. Но не требую сократить блюда или отменить вовсе. Просто не вмешиваюсь. Пускай жизнь поместья как раньше текла, так и теперь течёт. Леслав, или как там его, не спорит и не предлагает перебраться в столовую. Снова склоняет голову и уточняет только: – Нужны ли стол и стулья? – Только поднос и четыре стакана. Любой из нас прекрасно обойдётся даже без тарелок. Ни к чему греметь мебелью и тратить чужое время. – А госпожа Июлия? С начала не понимаю, что с ней не так, а после, вспомнив, отвечаю, что она охотно поест в своей комнате. Во вдумчивом одиночестве. Леслав кивает и, в очередной раз почтительно наклонив голову, уходит. – Он же отправит служанку? – Ядвиг выглядит встревоженным. Ядвиг, кажется, готов бросить свой свёрток и бежать догонять камердинера. – Не пойдет к ней сам? Лука тут же отлипает от стойки для брони и пихает меня локтем в бок. – Ты тоже думаешь, что капитан ревнует к прислуге? Пожимаю плечами, меньше всего заинтересованный в чувствах и ревности капитана, но то, что он цедит дальше, заставляет поднять брови даже меня. – Член есть даже у прислуги, а она расстроена. Цедит сквозь зубы как нечто очевидное, и Лука неверяще хмыкает. Надо отдать капитану должное: он своей граничащей с идиотизмом наивностью умудрился удивить сразу нас обоих. – И ты думаешь, что она вот так запросто ему даст? – у Луки язык работает быстрее моего, но мысль выражает общую. – С чего бы? – Почему нет, раз она уже не… Не договаривает, оборванный чужим сердитым «эй», и мы все оборачиваемся к двери. – Ещё слово, и я влеплю тебе, капитан, – а Йен быстро. Буквально раза в два быстрее, чем я рассчитывал. Стоит теперь и зло сверкает своими голубыми глазищами. – Больно влеплю. Предупреждает, скрестив руки поперёк груди, и Ядвиг покорно затыкается, сделав шаг назад. Должно быть, считает, что не стоит связываться с магией княжны ещё раз. – Ваше Красивейшество. Лука с готовностью раскланивается, и Йен морщится, одёрнув длинный рукав видно найденной всё в том же шкафу тёмной, закрывающей почти до середины его бёдра в узких брюках рубашки. Сколько их там всего? Десять штук? Может, двадцать? Для чего мне было столько? А главное: зачем мать их сохранила? – Тебе сразу после капитана. Обещает без шуток недовольная княжна Луке, и тот, дразня, кланяется ещё раз. Йен в ответ плотно сжимает губы. Знает же, что дразнят исключительно назло. А вот Ядвиг беспокоится. – Мне воспринимать эту угрозу всерьёз? Ядвиг воспринимает всё слишком буквально и понятно опасается после того, что перепуганный Йен устроил в той деревне. – Меня он уже бил. Не пойми зачем рассказываю я и сам же прикусываю язык. Луку того и гляди вот-вот совсем понесёт, и тогда вообще хрен заткнётся. Лука уже выглядит страстно жаждущим подробностей. К моему счастью, возвращается Леслав и ещё одна прихваченная с кухни служанка. Поднос несёт сам, а девушке достались кувшин и кружки. Камердинер с лёгкой улыбкой кланяется Йену, оглядевшись, опасливо оставляет поднос на ближайшей к обтянутому тёмной тканью дивану витрине и жестом велит оставить стаканы там же. Ещё раз опускает голову и без единого слова уходит. Просто великолепно. Мне он уже нравится. И не нравится то, что стоило мне отвести взгляд на минуту, Лука снова цепляет Ядвига. Спрашивает, взял ли тот свою собственную вилку. И если да, то замотал так же тщательно, как то, что принёс с собой, или предпочёл пренебречь безопасностью. И Ядвиг уже было открывает рот, чтобы ответить какой-нибудь хотя бы близко едкой остротой, но не успевает. – Хватит, – прошу сразу всех разом и киваю княжне: – Ты – поешь. Ты – покажи сперва клетку. Второе, разумеется, Ядвигу, но и Лука тут как тут. Крутится под боком, не зная, как лучше пристроиться. Привстает на носки и, опираясь ладонями на мои плечи, через левое глядит вперёд. А поглядеть есть на что. Стоит Ядвигу стянуть ткань и отбросить её, ненужную уже, на пол, как оказывается, что кости успели почернеть и будто плесенью покрыться. Стать даже на вид ломкими и уже не способными ничего сохранить. Как любопытно. Касаюсь кончиками пальцев, позволяю Луке проделать то же самое, но ловлю за кисть, стоит ему только сдвинуть ладонь ближе к замку. Оборачиваюсь к успевшему нагородить себе чёрт знает что на куске хлеба Йену и, дождавшись, пока хотя бы откусит и запьёт, спрашиваю: – Чувствуешь через неё? Пожимает плечами, кусает ещё раз и нарочито со скукой в голосе отвечает: – Только саму клетку. И то, что от неё чуть ли не воняет смертью. Ну, последнее как раз мало удивительно и ровным счётом ничего мне не даёт. – А из кого она сделана, определить можешь? Княжна задумчиво мычит и, обменявшись с Лукой любопытными взглядами, всё же подходит ближе. Не выпуская из рук свой ломоть с запечённой курятиной и вяленными помидорами. Долго вглядывается в трещины на углах, проводит над ними ладонью и, утратив страх, касается пальцами напрямую. Перебирает мелкие полые косточки как писчие перья. – Что-то невосприимчивое к магии. Какая-то нечисть. – Яснее не стало. – И нет, не поднимая крышки мне не заглянуть внутрь. Магия не пускает. – Тебе не противно? – Живые противнее, чем мёртвые. Те не могут обманывать. И выразительно глядит на меня. Что же. Уж к чему к чему, а к обвинениям я привык раньше, чем его обрядили в первую юбку. – Сможешь опечатать окно в кабинете Штефана? – спрашиваю, видно зля тем, что не показал ожидаемой реакции, и поясняю: – Для того, чтобы вход был только один? – Попробую. Бурчит и, добавив парочку совсем уж невнятных слов, возвращается на диван. Яростно греметь кувшином и стаканами. – Чýдно, – Ядвиг молча протягивает мне эту дрянь и, брезгливо отерев ладони о штаны, присоединяется к княжне. Должно быть, предпочёл потратить всё время на сон. – Там её и оставим. Держу клетку и почти не ощущаю её веса. Осматриваю её ещё раз, и так и эдак поворачивая перед глазами, и Лука, улучшив момент, пытается её выхватить. Успеваю одёрнуть руки и сделать шаг назад. Вот ещё. Удумал. – А посмотреть, что внутри? Прячет ладони за спину, но не острую заинтересованность в голосе. – А не совать нос к потенциально опасным артефактам? Отвечаю вопросом на вопрос, погрозив ему пальцем, нагибаюсь и, подхватив синюю тряпицу, опять оборачиваю ею костяные углы клети. Лука закатывает глаза и, фыркнув, отступает к дивану. Падает на него со стороны княжны и заводит руку за её спину. – В тот день, когда ты перестанешь командовать, вся нечисть передохнет. Пожимаю плечами, не говоря вслух о том, что в таком случае нечисти ничего не угрожает, и ненадолго оставив их одних, забираю шкатулку. После, уже в наступающей темноте вечера, договорились до того, что я отправлюсь искать нашего нового, крайне неприятного друга, а остальные останутся в доме присматривать друг за другом и шкатулкой, нашедшую своё место в центре отцовского, заваленного бумагами стола. Мало ли кто явится. Отчего-то я уверен, что быстро явится. Больно уж со всеми этими убийствами оказался нетерпеливый. Ядвиг остаётся в доме. Лука обещает не уходить, пока меня нет. Йен… Йену было велено держаться рядом с Июлией и не высовываться из её комнаты. Только послушает ли? Многое теперь может сам. Многое из этого «сам» может оставить его на полу с разломанной грудной клеткой. Снаружи или изнутри. Мне от таких мыслей тяжко. Мне приходится гнать их подальше для того, чтобы делать дело, а не караулить каждого, кто может засунуть свою башку туда, куда её совать не стоило. Договорились до того, что, может, меня не будет несколько дней, и шкатулка должна оставаться закрытой. Как и кабинет, в который её поставили. Договорились, но… Я вернулся сразу же. Вышел через главные ворота и тут же направился назад, отогнув две и без того хлипкие уже спицы в кованной ограде, прикрывающей самую запущенную часть сада. Проскользнул в дом, бросив меч в темноте старого крыла, и пошёл наверх. А там и до кабинета, открыв дверь запасным ключом. Сетовать бы на чужую нерасторопность, но да кто полезет в дом при свете дня, когда ни дворовые, ни слуги не спят? Нет, наёмники и неотёсанное ворье предпочитают ночь. Чтобы меньше лишних глаз. Чтобы меньше крови на спрятанном до поры в ножны лезвии. Кровь – это плохо. Кровь – это ненужные жертвы и полчища жаждущих мести родных. Лучше уж не попадаться или убирать сразу всех. Что же выберет тот, кто охотится за этой шкатулкой? Как я и думал, до первых сумерек ничего не происходит. Даже мимо по этажу никто не бродит. Ближе к ночи поспешно пробегает пара служанок и слышится голос Июлии, обращающейся к новому управляющему. Решаю, что если ставка на чужое нетерпение не сыграет, то просто уйду. Займусь своим делом. Если… До полуночи не происходит ровным счётом ничего, и я уже начинаю развлекать себя тем, что осторожно шагаю по старым половицам, угадывая, заскрипит или нет. Пока ещё не проиграл. Пока ещё не… Дохожу до края кабинета спустя полчаса, а то и больше. Обратно к креслу примерно столько же. Поместье давно спит. В коридорах мёртвая тишина. Уже решаю, что затея глупая, но стоит только подумать о том, чтобы сдаться, бросить всё это и подняться в спальню, как улавливаю в коридоре едва слышный скрип. Чужие лёгкие шаги. Отступаю к стене, к той, что окажется прикрыта распахнутой дверью, и жду. Не так расслабленно, как до этого. Замок открывается не ключом. И пока снаружи возятся, я устало потираю переносицу. Ошибся или… Замок сдаётся быстро. Ручка опускается совсем бесшумно, да и шаги вошедшего человеческим ухом не различить. Хорошо выучен. Хорошо изучил расположение всех поскрипывающих досок. На голове капюшон, в руках тёмная под стать плащу сумка. Пробирается к столу, крутит затянутыми в чёрные же перчатки руками шкатулку. И так её, и эдак, должно быть, выискивая замок. А я всё жду. Я жду, когда повернётся или справится с защёлкой уже, наконец. Уходит примерно с половину минуты. Ещё столько же, чтобы, сунувшись внутрь, осознал, что шкатулка пуста. Не поверив, начал ощупывать пальцами её твердые костяные стенки и даже потряс, перевернув кверху дном. – Её там нет. Сообщаю тут же напрягшейся спине и поднявшимся вверх плечам. Впрочем, ненадолго. Берёт себя в руки и расслабляется. Так и не поворачивается ко мне лицом. – Чего нет? Переспрашивает так, будто мы здесь ради этого диалога и встретились. Всё ещё спиной. Не показывая лица. – Дудки, которую ты ищешь. Я спокоен, пусть и не рад тому, что оказался прав. – Где же есть? И голос вроде бы до боли знакомый, не ниже и не выше, но всё равно другой. Почти неуловимо в интонациях и ударениях. В серьёзности и краткости фраз. – У меня. – Давно? – Последний месяц. В ответ короткий смешок. И поворачивается, наконец. – Уделал. Признаёт, вскидывая подбородок, и я только и могу, что пожать плечами. – Старался. И ни лешего не рад, что вышло. Что вышло не проговориться и другим не дать сболтнуть лишнего. – И что теперь? Спрашивает с хорошо знакомой мне непосредственностью, и я делаю шаг вперёд. Между ним и дверью. – А теперь мы поговорим. Обещаю, не повышая голос, и, судя по выражению чужого лица, это ни черта его не устраивает. А чего же он ждал? Криков? – Мягко или жёстко? Начинает подначивать, но не ведусь. Я здесь не для этого. Я слишком давно подозревал для того, чтобы сорваться сейчас. Да и лишних эмоций на всё это у меня нет. – Зависит от тебя. Медленно движется влево. Я ступаю туда же. Кивает, наблюдая за моими ногами, и бросает пустую сумку на пол. – Скорее от твоей привязанности, дорогой Анджей. Пытается заигрывать, но не выходит. У него сейчас не выходит. Чужая, натянутая поверх своей личина трещит по швам. – Я не позволю тебе уйти. Предупреждаю, когда, продолжая двигаться, меняемся местами, но это сейчас ничего не значит. Дверь прямо за ним, но, чтобы броситься к ней, нужно повернуться ко мне спиной. И мне хватит этих секунд. Настигнуть его. Так бы и стояли друг напротив друга, если бы не поспешные шаги с той стороны двери. Так бы и стояли, если бы не почуявшая неладное княжна не дёрнула на себя дверную ручку. Почти вваливается в кабинет с пустыми руками и расстёгнутой на груди рубашкой. Глупый, какой же всё ещё глупый! Успевает только моргнуть, распахнув от удивления рот, и вот уже притиснут спиной к чужой груди, и лезвие под подбородком. Выдыхает, хватается обеими ладонями за чужое предплечье и будто бы не может дышать. Смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Не понимает. Как же так вышло? Ладно мы, но он? Почему он ничего не понял? – Возможно… – лезвие давит на нежную кожу, оставляя тонкую кровоточащую полосу. – Тебе нужен веский повод? Я молчу. Йен пытается сглотнуть и шёпотом, хриплым, сдавленным шёпотом спрашивает: – Что ты делаешь? И ладошками стискивает чужой наруч. Такими маленькими, хрупкими ладошками. Внутри холодеет. Я понимаю, что его действительно сейчас могут ранить. Он может ранить. Перевожу взгляд ниже и улыбаюсь Йену как выходит. Кривовато и вовсе не уверенно. – Это не он делает, – объясняю, глядя ему в глаза, и тут же добавляю, уже метнувшись взглядом выше: – Отпусти и поговорим. Предлагаю, впрочем, не показывая слабины, потому что тогда ударит точно, но ответ… Ответ больше похож на злое шипение. – Я не могу. И вот тут уже я не понимаю. Не понимаю, кто именно сейчас передо мной. Кто сейчас стоит с перекошенным от злости лицом и пытается совладать со своей вечно бедовой правой рукой. – Лука… Йен пробует достучаться. Йен опускает левую ладонь и наощупь заводит её назад. Прижимается пальцами к чужому боку, будто пытаясь обнять. – Тшш! Прямо ему на ухо. Шипит. По-змеиному, злобно, загнанно и… Полосует ножом по горлу. Толкает ко мне и, развернувшись на каблуках, вываливается за дверь. Я слышу, как убегает. Я ловлю княжну и спешно зажимаю рану своей ладонью. Тащу его на пол и заставляю смотреть на меня. Его, непонимающего, напуганного и с огромными распахнутыми глазами. Ему страшно, я себе бояться давно запрещаю. Мне нужно решить проблему. Нужно сделать так, чтобы после Йен смог простить это. Чтобы было, кому прощать. – Отдай её мне! Приказываю, а его трясёт, и губы меловые. А он истекает кровью и никак не возьмёт себя в руки. – Ну же! Соберись! Моргает, показывая, что понял, и выдыхает через нос. Плотно сжимает зубы, и спустя несколько секунд я начинаю чувствовать. Чувствую, как жжёт кожу под подбородком ближе к левой стороне. Мокнет ворот рубашки, но рана оказывается неглубокой. Распорол кожу, но не задел артерию. Будто тот, кто порезал, смог удержать свою руку и не рубанул глубже. Только крови всё равно очень много. Только истекаю ей теперь я. Впрочем, всё ещё могу встать и, оставив впавшего в ступор Йена на полу, хватаюсь за спинку ближайшего стула и тащу его за собой в коридор. А там интересно тоже. Там Ядвиг с обнажённым мечом и тот, кто занял ловкое тело наёмника, с метательным ножом, зажатым между длинными пальцами. Я знаю, что Ядвиг от его броска не увернётся. Знаю, что победить у него бы не вышло, но он сделал главное. Он смог протянуть время настолько, чтобы уже я, зажимая ладонью медленно стягивающийся порез, мог замахнуться и швырнуть в него стулом. Против воли вскрикивает, валится на пол, и Ядвиг спешно наступает на так и не выпустившую оружие руку. Очень разумно. Пошатываюсь, дохожу до них и, поймав полный злобы взгляд, легко пинаю его по подбородку, отправляя в небытие. Пускай пока поспит. – Так это был он?! – Ядвиг подскакивает сразу же. Глядит то на меня, то на замершего лицом вниз наёмника, и краснеет всё больше. – Он убил госпожу Фаору?! Задыхается от злости, торопится и того и гляди пустит в ход свой меч. Мне этого не нужно. Мне не хочется, но я перехватываю подрагивающие пальцы и, разжимая их, отбираю его оружие. – Не совсем он. Опускаюсь на корточки, и Ядвиг, недовольный моим ответом, нависает надо мной. Должно быть, едва сдерживается, чтобы не пихнуть. Возможно, его останавливает моя, уже медленно сочащаяся рана. – Что это значит?! – шипит, умудряясь говорить громко даже понижая голос до шёпота, и тут же, не совладав с эмоциями, переходит почти что на крик: – Ты должен отдать его под суд, ты… Морщусь и опускаю перепачканные пальцы вниз. Ворот давно стал противно мокрым. – Заткнись и посмотри, как там Йен. Приказываю, больше не удостаивая его взглядом, и Ядвиг теряется. Ядвиг, должно быть, надеялся получить какие-то ответы, но я слишком не в настроении для того, чтобы давать их. – Но… – Иди! Прикрикиваю, и он действительно уходит. Медленно, озираясь, но уходит в кабинет. Я же оставляю отобранное у него оружие прямо тут, на широкой ковровой дорожке, и, размяв шею и убедившись, что если и кровит, то не настолько, чтобы свалиться в небытие, поднимаюсь. После затаскиваю безвольно распростёртое тело на своё плечо, старательно не замечая, насколько ведёт влево, и иду наверх. В спальне среди чужих вещей найдётся и пара крепких верёвок. *** Приходит в себя долго и тяжело. В полузабытье мечется. Уже было веки подрагивают, кажется, что вот-вот откроет глаза, но замирает весь снова и не шевелится вовсе. Словно и не живой. Только дыхание и выдаёт. И то слабое. Зато верёвки крепкие. Обвивают чужие тонкие запястья и крепко примотаны к изящному, кованному изголовью кровати. Не выпутается, не сбежит. Теперь главное, чтобы очнулся, и именно тот, с которым я хочу говорить, а не хитрая тварь, притаившаяся в глубине чужого сознания. Сразу не понял, как давно это в нём сидит, но сейчас, после того, как поймал за руку, начинаю прокручивать всё в голове и осмыслять. Появляются довольно правдоподобные догадки. Но к чему они уже, если вот-вот очнётся и своим рассказом сможет подтвердить или опровергнуть любую из них? Не собираюсь делиться вслух. Оставлю их все себе. Ядвига из стороны в сторону мотает по всей, освещённой лишь свечным пламенем спальне. Йен же, наоборот, в дверях. Всё накрывает ладонью свою шею в месте, где раны уже не один час нет. Раны нет – а тело её помнит. Только у княжны мурашки по коже толпами, а у меня новый, стянувшийся в тёмно-бордовый рубец шрам. Ещё чувствую и то и дело разминаю шею наклонами головы. Ядвиг в такие моменты косится на меня, но молчит. Злой, обманутый Ядвиг. Так, по крайней мере, он сам считает. И я уверен, если ещё разозлить, то бросится вершить самосуд или, того хуже, ломанётся в город к Высокому совету и, раболепно преклонив колено, выложит им всё, что видел. Первое сейчас вероятнее второго. Поэтому, несмотря на то, что вернул оружие, держусь между ним и кроватью. И вряд ли выпущу из поля зрения в дальнейшем. «Лука» начинает шипеть раньше, чем смотреть. Пытается коснуться ладонью синяка на лбу, но руки, примотанные к изголовью, ожидаемо не слушаются. Он пробует опустить их раз или два и, когда не выходит, со стоном приподнимает веки. Упирается взглядом сначала в мою грудь, а после, избегая глаз, нашаривает капитана и улыбается ему. Ядвиг только кривится и отворачивается к окну. Йен же, наоборот, шагает ближе и опускает ладонь. Позволяет ей безвольно повиснуть вдоль тела и сжимает губы в тонкую бескровную линию. Молчит, как и мы с капитаном. Наблюдает. И за нами наблюдают тоже. Некто, кто прячется за ставшими ещё более серыми в обрамлении тонких красных прожилок глазами. Которые, наконец, поднимаются выше и встречаются с моими. Не прячется больше. Напротив, будто бросает вызов. – Всё ещё хочешь со мной разговаривать? Дёргается, пытается усесться повыше, но верёвки не пускают. Йену самой попытки хватает для того, чтобы держаться ко мне поближе, а я только и могу, что наклонить голову на бок и тихо ответить: – Вломил бы ещё, да какой в этом смысл. В ответ только усмешка, обозначенная изгибом бледных с синим налётом губ. И глаза мечутся. Глаза так и ищут, за кого бы им зацепиться своими чёрными, маленькими, как булавочный шарик, зрачками. – Ну а ты? Не хочешь меня ударить? – обращается к княжне и губы дует, будто это его незаслуженно ранили и обманули. Пытается привстать ещё, но снова терпит неудачу. Тогда расслабляется и откидывается затылком подальше на подушки. Йен только морщится на всё это. Глядит на меня, выдыхает через нос и, обняв себя руками, тихо выходит. – Может быть ты, капитан? Тоже нет? И тонкие тёмные брови ползут вверх. Играет так, что залюбуешься. Но я уже знаю, что за всем этим стоит. А вот Ядвиг ещё нет. – Перестань ёрничать. Ядвиг злится на него, будто бы всё взаправду натворил сам «Лука», и, подавшись вперёд, берётся за рукоять меча, спрятанного в ножны. Дёргает его вверх, выдвигает на пару пальцев и тут же, видно опомнившись, загоняет обратно. «Лука» наблюдает за всем этим с вывернутым наизнанку ядовитым умилением. – Тебя в карауле научили этому слову? – интересуется у капитана и, дёрнув головой, сдувает упавшую на глаза длинную прядь. – Или, может, одна из бродячих шлюх, с которой тебе повезло переспать, оказалась обнищавшей дворянкой? Ядвиг не отвечает. Дышит только громко, как взбешённый бык, и, кажется, вот-вот забудет всё то немногое, что я ему рассказал. Просто бросится на врага. – Ты даже не представляешь, насколько я близок к тому, чтобы тебя ударить. Предупреждает, демонстрируя плоды многолетней выучки, и «Лука» тут же губы дует. Серые радужки, будто лезвие, мажут уже по моему лицу. – Анджей, ты слышишь? – звучит настолько знакомо капризно, что мне бы отвязать его, но нет. И без того довольно долго оставался обманутым. – Он угрожает меня ударить! Жалуется совсем как избалованная девица, и я, не желая играть в это чёрт знает с кем, поворачиваюсь к капитану: – Дай нам поговорить. Прошу, и эти простые три слова бесят его даже сильнее насмешек. – Чтобы что?! Поворачивается ко мне почти что с выкриком, и пальцы снова на рукояти. Он будто бы в любую минуту готов начать мстить. За свою ненаглядную, отправившую его в ту полную фанатиков деревню, госпожу и Августину, чья кончина сделала настолько несчастной его драгоценную Июлию. Он будто готов мстить… За себя и обманутое доверие. Только нет у меня на это времени. Уже совсем нет. – Выйди, капитан. Прошу ещё раз, уже жестче, и «Лука» тут же подхватывает. – Да, выйди, – вторит мне и поспешно, видя, как сжались губы Ядвига, добавляет: – Найди княжну, заплетите друг другу косы... И глядит так хитро. Взвешивая. Глядит и ждёт: сорвётся капитан или нет? Удержится или… – Оставайся в доме, – прошу его, перетягивая внимание на себя, и Ядвиг кривится. Выдыхает через рот, показывает привставшему «Луке» кулак и пятится к двери. – Я найду тебя чуть позже. – А я думал, мы поиграем втроём. Подмигивает неприязненно поморщившемуся капитану, и я устало потираю лоб. Дожидаюсь, пока останемся одни, и, проведя ладонью по свежему шраму, опускаю пустые руки. – Мог бы прийти ко мне, а не захватывать чужое тело. Обращаюсь будто больше к стене, но он тут же откликается. Глядит на меня загнанным зверем и медленно меняется в лице. Взгляд и линия рта становятся иными. И усталости в чертах куда больше прежнего ядовитого ехидства. Кажется, что даже тонкие морщинки, прорезавшиеся в уголках глаз, проступили только сейчас. Не помню их раньше. – Разве оно чужое? – он будто бы рядом с гудящим котлом говорит – таким странным становится его голос. Таким я его и не могу помнить. – И потом, не я сунулся к тому, что осталось от племянницы Кацпара. Добавляет, будто не удержавшись, и тут же резко, по-птичьи, отдёргивает голову, держит её теперь вполоборота. Будто старый, леший знает кому принадлежащий портрет напротив ему интереснее моего лица. – Так, значит, это был ты, – реагирую на выплюнутое признание спокойным кивком и стаскиваю с плеч почему-то потяжелевшую куртку. Насколько же я поздно, оказывается, понял. Так много прошло, прежде чем начал сомневаться. – Ты ей питался. – Думаешь, мне нравилось?! Взрывается, переходя на крик, и тут же шипит, морщится. Спросил бы от чего, да и так становится видно, когда из его носа скатывается густая алая капля. Теряется, расползшись по его верхней губе, и я осторожно присаживаюсь рядом на край высокой кровати. – Думаешь, я хочу об этом думать? Спрашиваю насколько могу холодно, пытаясь уравновесить чужую разрушительную вспыльчивость. – А должен, если хочешь, чтобы это тело ещё послужило, а не развалилось! Отвечает также запальчиво, как и до этого, но былой злости уже нет. Будто выплеснулась вся за раз, да так, что всего немного осталось на дне. – Тише-тише, – успокаиваю, по привычке было потянувшись пальцами к острому, едва дернувшемуся колену, но, опомнившись, оставляю их там, где были. – Если оно развалится, то и тебе придётся сгинуть. – И что ты предлагаешь? Спрашивает, собирая языком с губы скатившуюся алую каплю, и морщится. – Договориться, – это всё, что я могу сейчас предложить. Но и это уже довольно много. – Так почему ты не пришёл ко мне? Сразу после того, как вернулся в дом. Глядит на меня с явной неприязнью, как иные благородные на деревенских юродивых. – Ты сын Штефана, – выплевывает как ругательство, и я едва сдерживаю кривую улыбку. Оказывается, и этим тоже можно попрекать. – Это о многом говорит. – Не больше, чем то, что это именно у тебя родился такой сын. Бью тем же в ответ, и он взрывается. Дёргается весь и таращится на меня уже с неприкрытой ненавистью. – Не я его растил! Переходит на крик, и на лице, которое ему не принадлежит, проступает страдальческое выражение. Алое, сочащееся из носа, становится темнее. Струйка стекает быстрее и уже огибает подбородок. Сколько часов этой беседы он ещё выдержит? – Меня назвали в твою честь, я правильно полагаю? Смягчаюсь, немного жалея, что истинного лица этого несчастного, жизнью битого подселенца не рассмотреть, и он тоже отступается от было накатившего гнева. – Какая там честь, – отмахивается, отворачивая лицо, и я вижу, что бордовое уже и из уха начинает медленно сочиться. – Штефана бы не поняли, пренебреги он традициями. О да. Его бы не поняли. А сам Штефан был большей родней половой тряпке, чем любому из нас для того, чтобы иметь своё мнение или голос. Но, как бы то ни было, не о нём мне сейчас нужно помнить. Не о его теле заботиться. – Не стоит шуметь, – прошу, наблюдая за новым, тянущимся по шее красным следом и тут же напоминаю: – Ты и так уже забрал больше, чем следовало. Он морщится. И вот что странно: использует хорошо знакомое мне лицо, его глаза и губы, но вот так, когда не кривляется, цепляясь за чужие привычки, я просто не узнаю его. Я точно знаю, что передо мной – другой. Даже манера речи иная. – А какой у меня был выбор? Ответь, какой? Шёпотом почти, усталым, злым, всё также отводя глаза. Шёпотом, и я представляю, как много за ним стоит. Целые годы ожидания. – Я ответил, – напоминаю уже во второй или третий раз и добавляю не без отвращения в голосе: – И я не Штефан. Пусть и его сын. Он вдруг кивает. Снова облизывает губы, собирая сочащуюся кровь, и откидывается на подушки. Глядит в потолок и молчит. Даже по моим меркам долго. Но не спешу торопить. Мне нужно его уговорить. – У меня только одна попытка, мой дорогой внук. Последнее слово звучит так насмешливо, что я вдруг думаю о том, каким бы вырос, если бы главой семьи оставался не мой мягкий, страшащийся слова каждого прохожего из-за забора отец, а дед. Который работал в шахте и не боялся меча. И который не одно десятилетие ждал, когда же представится шанс вернуться в свой дом и завершить свои дела. Штефан же если и не превратился в ничто, то отсиживается где-нибудь в темноте, влипнув в самый дальний угол. И ни за что не покажется. Только если выволочь. – Отпусти его, и я помогу, – прошу и прошу. Уговариваю. Обещаю. – Завершу то, что ты начал. С городом, подземельями, кем угодно. Знаю, что иначе мне не спасти истинного хозяина этого тела. И что мне останется, если попытаюсь насильно вытряхнуть подселенца, который просидел внутри настолько долго. – А ты держишь своё слово? Спрашивает с едва уловимой насмешкой, но я не ведусь на неё. Не распаляюсь, как мог бы, будучи юнцом, и просто опускаю подбородок. – Если это возможно. Коротко добавляю, и он тут же любопытничает: – И что же попадает под невозможное? – Непреднамеренная смерть, – звучит мрачно, но как уж есть. В моём случае это и лазейка, и прямой ответ. – Возьми любое другое тело. Предлагаю, готовый пожертвовать хоть дворецким, хоть капитаном, но «Лука» снова злится и, дернувшись, пытается сесть. – Другое не подойдет. Ты что, не понял? – надеюсь, что, повторяясь, он выболтает немного больше. Даст мне какую-нибудь новую зацепку. – Я бы выбрал мальчишку помладше, потому как магия полезнее кинжала, да этот влез первый! Задушил ту несчастную девку! О да. Ещё как влез! Знал бы, что так будет, наперёд зарезал бы её сам. – Но яды тоже неплохи, – возражаю, а он растягивает губы в ответ, и в этой скошенной, будто ножом на лице вырезанной ухмылке весь Лука. В моменте бы снова вышло обмануться. – Где взял «алую хворь»? Любопытствую и понимаю, что и это тоже была ниточка. Тонкий, тянущийся далеко назад в прошлое намёк. Да только мы перебирали живых кандидатов, а не моих мёртвых родственников. – Была у меня одна. Со времен юности, – киваю, показывая, что меня вполне устраивает такая версия, и он предвосхищает мой следующий вопрос. – Остальные его. Остальные его… Но для чего же было нужно так сильно прорежать чужие запасы? – Кацпар и Урм знали больше, чем им положено, это мы поняли. Штефан, предполагаю, разочаровал тебя. Но Августина и её мягкий муженёк? – Прихватил для числа. И лжёт же. В глаза мне смотрит и лжёт. Уверенно, дерзко, да только не стал бы он так рисковать. Не стал бы так тщательно всё выгадывать и тратить дорогие редкие яды просто потому, что Августина невовремя выбралась в коридор. Зарезал бы да ушёл. Врёт, как пить дать врёт. Понимать бы ещё, для чего он это делает. И сознался же, но отчего-то не спешит раскрывать свои мотивы. Что же. Ладно. К этому можно вернуться позже. Можно попробовать выяснить у самого Луки. Чем чёрт не шутит, вдруг что-нибудь вспомнит? – Давай договоримся: ты забьёшься так глубоко, как только можно, а когда придёт время, мы вместе спустимся в тоннели. А после того, как дело будет сделано, – уйдёшь уже насовсем. Предлагаю, и он напоминает мне крупную умную птицу. Следит за самым мелким моим движением. И будь он не привязан, я бы решил, что может напасть. В любую секунду может. – С чего ты взял, что они меня волнуют? Вот оно что. Значит, мы скрываем ещё и цели, а не только мотивы. Наклоняюсь и вытягиваю ничем не примечательную на первый взгляд дудку из-за голенища сапога. Ту самую, что так и не забрала у меня седая властная госпожа. – Разве не за ней ты приходил к Фаоре? – молчит, только зубами скрипнул. – Если так, то ради чего ещё может понадобиться эта вещица? И чем тебе не угодило тело Синеглазки? Последнее приплетаю уже так, и «Лука» неприязненно морщится. – Понятия не имею, кто такая Синеглазка. Произносит прозвище почти как ругательство, и я охотно поясняю, понадеявшись на то, что это какая-то личная адресная ненависть. – Наёмник с изуродованным лицом. Я оставил его в амбаре, на побережье. Насколько выходит пожимает плечами и, запрокинув голову, упирается взглядом в убранный петлями балдахин. – Мне это ни о чем не говорит. – Пускай так, – соглашаюсь без дальнейших расспросов и возвращаюсь к главному. – Так что насчёт моего предложения? Дашь хозяину тела оклематься и вернёшься после или подождёшь, пока я тебя из него вытрясу? – А если не доживёт? Знает, чем крыть, но и я тоже. – Тогда не случится того, ради чего ты всё это время тянул жизнь из той несчастной девки. Складываю руки поперёк груди и в ответ на его вскинутые брови поднимаю свои. Мол, я готов, внимательно слушаю. – Что ты вообще знаешь, маль… – яростно шипит в ответ, дёргается весь, пытаясь натянуть верёвки, замирает, промаргиваясь, и осекается. Обмякает весь, опадая назад, и я, наконец, могу убрать часть этих чёртовых подушек и просто сесть рядом. Коснуться. Приложить пальцы к его шее, послушать, как там, под кожей, пульсирует кровь, и отереть ладонью разом взмокший лоб. Дожидаюсь, пока очнётся опять, проморгается, нашарит меня глазами и округлит их. Не спрашиваю, знает ли вообще. Не говорю о том, что натворил. Вообще ничего ему не рассказываю. Спрашиваю только: – Много помнишь? И Лука – уже Лука – хрипло закашливается. Как если бы давно не говорил. – Много. Не знаю только, где был я, а где нет, – говорит пока мало, рвано, то и дело прочищает горло и пытается продышаться. – Знаешь, я уже было решил, что схожу с ума. Все эти вещи, которые я либо сделал, либо нет и… Йен. С Йеном трахаться было странно, а с тобой… Качает головой, показывая «как» со мной, и фыркаю. Если бы всё было так просто, то, выходит, мне и стоило-то всего лишь бросить его на кровать и как следует отыметь. – Ты думал, что разлюбил? Предполагаю, и Лука морщится. – Было такое. Сознаётся, и я киваю. Обхожу кровать с другой стороны и распахиваю окно, позволяя длинным шторам, подхваченным ветром, провалиться в темноту улицы. – А сейчас как? Любопытствую, и он прикрывает один глаз. Шмыгает носом, видно, пытаясь удержать очередную, готовую вот-вот выкатиться красную каплю и, делая глубокомысленные паузы, медленно изрекает: – Сейчас вроде бы всё в порядке. Хмыкаю и снова присаживаюсь рядом. По другую его руку. Тянусь к верёвкам, собираясь снять их, но он, как ужаленный, дёргается и пробует пихнуть меня коленом. – Не надо! – даже бодаться пытается. Всё, лишь бы отпихнуть мои руки. – Я не хочу бродить и снова делать хер знает что! Накрываю ладонями его стянутые запястья и сжимаю их. Крепко настолько, чтобы петли верёвки могли оставить не только полоски, но и даже синяки. – И не будешь. Обещаю, и Лука замирает. Лука глядит на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами и понижает голос до шёпота. – Так он ушёл? Испуганного, полного надежды, но… – Объявится позже. Но после того, как мы уладим его дело, сгинет уже окончательно. Хмыкает и, опустив голову, ехидно уточняет: – Договорились без меня, значит. – Сделал, что мог. Пытаюсь снять верёвки ещё раз, но он снова дёргается. Из вредности, как пить дать, но и леший с ним. Передумает после того, как поскучает час или два. Судя по установившемуся молчанию, он решил начать прямо сейчас. Так и сидим рядом, слушая доносящиеся с улицы выкрики ночных птиц. Я думаю о том, где бы его сейчас носило, если бы я в самом деле оставил дудку в шкатулке, а он думает о… – Я ранил княжну? Значит, действительно что-то помнит. Пусть и не очень хорошо. – Полоснул ножом по шее, – Лука кривится как от зубной боли. Отворачивает лицо. – Не так глубоко, как мог бы. Даже не знаю, пытаюсь ли утешить его, но, когда бормочет своё «очаровательно», мне хочется добавить, что сейчас всё в порядке. Сказать, что осознанно или нет, но он увёл лезвие в сторону. Но встречаемся взглядами, и я не говорю ничего из этого. Я молча пытаюсь развязать его ещё раз. – Сказал же: не трогай! Изловчившись, пихает меня коленом в грудь, и я отступаю. Собираюсь бросить его одного, как вдруг Ядвиг, которому сейчас положено околачиваться возле комнаты своей невзаимной любви, снова возникает в дверном проёме. Без стука и прочих глупостей. – На два слова, – зовёт выйти, и это так вовремя, что я почти что рад ему. – Меня вызывают. Совет желает знать, какого чёрта происходит и куда подевался Дюлак с охраной. И абсолютно не рад тому, что он говорит, стоит мне только выйти в коридор и отойти на пять шагов от спальни. Куда подевался господин, значит. Едва не брякаю, что я весьма охотно показал бы, куда именно делась его охрана, но сдерживаю себя. Хватит на сегодня шутовских представлений. И есть ещё кое-что. – Посыльного отправили сюда? – вот это порядком тревожит. За каким чёртом Высокому совету следить за простым капитаном? – В поместье? – Думаешь, никто не знает, как мы якобы спелись? Отвечает не без злобы, и мне только и остаётся, что промолчать. Потому что действительно спелись. Хочет Ядвиг признавать это или нет. Сейчас положение дел таково, что мне он должен доверять больше, чем всем своим господам. – Потяни время. Придумай что-нибудь. Прошу, не готовый к встрече с вооружённым отрядом, который вполне себе может явиться под мои окна по утру, и Ядвиг, разумеется, это знает. Ядвиг, пусть уже и порядком остывший, всё равно торгуется. – Но ради чего? Если он убийца, то ты обязан… Сдаться, предстать перед судом, быть повешенным. Да-да, я всё это знаю. Но проблема в том, что Ядвиг смотрит слишком широко. Для Ядвига мир всё так же делится лишь на две крайности. В какое бы дерьмо его не макало, он почему-то упорно предпочитает видеть лишь хорошее и плохое и ничего между. Даже если сомневается, колеблется, всё равно неизменно возвращается к тому, чему выучен. – Да, он убийца, но это почти не влияет на дело, – у меня нет времени посвящать его в свои семейные дела, и потому объяснение выходит крайне кратким. – Прошу тебя, капитан. Поверь мне ещё раз. Вернувшись, я не подводил его ни разу. Хватит ли этого, чтобы остаться на моей стороне? Ядвиг явно колеблется. Смотрит то на ножны, в которых покоится его меч, то на носы моих ныне мягких, ещё не ободранных многими днями пути ботинок. В итоге отходит ещё на пару шагов, заставляя и меня потянуться следом и, наконец, помолчав ещё, изрекает: – Я придумаю, что сказать. Но не ради тебя. Ради Июлии, которой приходится жить в этом доме. Вот значит как. Ради неё. – Она здесь по своей воле. Напоминаю, и Ядвиг коротко кланяется, прощаясь, и, одёрнув ворот своей форменной куртки, застёгивает его на крупную пуговицу. – Вот именно! Выкрикивает, не поворачиваясь ко мне лицом, и скрывается, повернув к лестнице. Я же остаюсь в коридоре и, пользуясь тем, что никто не видит, закрываю глаза. Прячусь всего на минуту. Собирался прятаться, пока не услышал скрип матраса и шорохи из оставленной приоткрытой комнаты. Ядвиг отвёл меня на середину коридора, и я каким-то немыслимым делом не заметил, как в комнату просочился Йен. Прошмыгнул за моей спиной, и надо же: бравый капитан ничего не сказал. Капитан, должно быть, во всей этой ситуации теперь будет на чьей угодно, но не на моей стороне. А Йен… Йен, возможно, ему даже нравится. Возвращаюсь к порогу, но не спешу зайти внутрь. – Я на твоем месте не подходил бы ближайшие десять лет. Лука лёжа разминает затёкшие запястья, Йен рядом, полубоком ко мне, и с ногами на кровати. Йен медленно скручивает снятые путы, и я не могу не думать о том, почему ему можно то, чего нельзя мне. – Подошёл бы. Не замечают меня, и, пользуясь этим, застываю на месте. Пытаюсь убедить себя, что раз вижу их обоих, целых и живых, то уже всё хорошо. – Да, подошёл бы, – тут же легко соглашается Лука и, морщась, медленно садится повыше, упираясь спиной в кроватное изголовье. Одна из подушек ему особенно немила, и он не глядя отшвыривает её в сторону. – Но тебе не советую. Йен остаётся, где был, будто нарочито беззащитный, с открытой, уже пострадавшей сегодня шеей, в чистой белой рубашке и свободных серых штанах. Босой, с небрежно заплетённой, перехваченной лентой косой. Весь тонкий и хрупкий на вид. Тот, с кем не нужно соревноваться за право не показывать слабость. – Прости. Я ничего не понял, – и со слезами в голосе. Слышу их, даже не видя его лица. – Думал иногда, что с тобой что-то не так, но… Но не видел его. Понятия не имею, почему я не видел. Разводит руками, и Лука ловит его правую за запястье. Сжимает его ладонь своей, крутит и так и эдак и, не отводя взгляда от расслабленных кончиков пальцев, негромко рассказывает: – Большую часть времени эта тварь сидела тихо. Помнишь, ты сказал мне, что тела одержимых ломкие? Йен кивает. Осторожно, будто опасаясь спугнуть, придвигается ближе. – Но не твоё. Не его… Только вот лимит прочности всё равно есть. И сочащаяся из носа и ушей кровь тому подтверждение. Да и синяки у него стали проступать куда быстрее обычного. Хотел того мой дед или нет, но тратил чужие силы куда быстрее обычного. Даже если сидел тихо. – Моё должно было оставаться сильным. Он всегда был где-то вот здесь, – показывает указательным пальцем на свой затылок, и я прикрываю глаза. Знал же, что что-то не так. Последние недели знал, что именно, но боялся трясти его в открытую. Боялся поторопиться, и что тварь попросту вгрызётся в него ещё крепче да так, что уже не вытряхнешь. Что тварь окажется больше и страшнее, чем есть. Что тварь заставит его отправить мне воздушный поцелуй и шагнуть с крыши. Поэтому ждал. Надеялся понять, что же ей нужно. Предложить сделку. Йен кивает и подбирается ближе. Поворачивает свою кисть так, чтобы пальцы соскользнули в чужую расслабившуюся ладонь. – И когда понял? Любопытствует, почти прижимаясь боком, и Лука мрачно хмыкает. – Когда получил стулом в спину. Княжна охает, а я гадаю, как долго это могло тянуться. Сколько бы ещё прошло, прежде чем Лука осознал, что желание стащить шкатулку вовсе не его? Вспоминаю, как его тянуло в шахты и все, казалось бы, случайные расспросы. И сейчас собрать всё в одно уже не составляет особого труда. – Значит, только сегодня? Йен почти у него на коленях. Ещё один вопрос, одно проявление слабости, и сможет, наконец, вцепиться. Сможет подступиться и обнять. – Только сегодня. Подтверждает Лука и сам тянется на встречу осторожному прикосновению. Сам помогает княжне обхватить коленями свои бёдра и упирается лбом в его плоскую худую грудь. – Тебе бы поспать. Шепчет в его волосы княжна, и Лука глухо смеётся, не поднимая лица. – Спасибо, выспался на пару лет вперёд. И столько слышится за этим смехом, столько стоит, что Йен, пользуясь тем, что ему такое делать можно, крепко обнимает его, обхватив руками шею и голову. Прижимается всем телом и замирает. Я же вижу только широкие на фоне узкой белой спины ладони, которые успокаивающе ходят туда-сюда. И алые полосы, что оставляют его перепачканные кровью пальцы. Я вижу только, как они мнут ткань и пару раз едва не сжимаются в кулаки. – Я могу покараулить, – Йен не говорит о кошмарах, не сочувствует. Он предлагает действие. То, на что способен. – Последить за тем, что внутри твоей головы. Я умею, помнишь? – И никаких снов? Глухо переспрашивает Лука, и Йен с готовностью кивает, прижимаясь подбородком к его лбу. – Никаких снов. Я не пущу их. Обещает и тут же стекает пальцами ниже, на чужие плечи. Медленно разминает их, поглаживает, после, примерившись, стягивает с волос и без того почти спавший шнур. Разбирает длинные прядки и разглаживает их. – Я тебя ножом ударил, конфетка. Зачем-то вдруг напоминает Лука, и Йен тихонько выдыхает. – Я прощу, – обещает, сгорбившись, чтобы коснуться губами его волос, и так и замирает, облепив его, будто удачно поохотившаяся русалка. – Ты же знаешь: я всё тебе прощу. Лука молча скатывается ниже, тянет княжну за собой и укладывается с ней на бок. Йен опирается на подушки, придерживая чужую голову около своей груди, и, наконец, подняв взгляд, замечает меня. Моргает только и ничего не говорит. Медленно перебирает чужие волосы и охотно подчиняется, стоит Луке погладить его колено для того, чтобы завести его за своё бедро. Лука в который уже раз прогибается под Йеном там, где мне, чтобы добиться чего-то, придётся бить, пока не сломается. Я не думаю про это ни хорошо, ни плохо. Просто не думаю. И ничего не говорю. Жду, пока Лука сам или с чужой незаметной помощью уснёт, и только после того, как Йен коротко кивнёт, захожу в спальню. Закрываю окна и задёргиваю шторы, чтобы помешать скорому рассвету пробраться в комнату. Йен не глядя тянется ко мне, пытается ухватить пальцами за одежду, и я молча сажусь к изголовью. Напротив него. *** Йен говорит, что поисковое зелье готово, буквально за следующим же завтраком. Ядвиг – что великие сего города требуют из-под земли добыть им господина Дюлака, а Лука… Лука, пожалуй, единственный, кто не говорит. Лежит только, уставившись лицом в потолок, и односложно отвечает на вопросы. Только «да» и «нет». С княжной, по обыкновению, ласковее. Ему – полуулыбки, мне – тяжёлые, полные если не осуждения, то недосказанности взгляды. Будто осуждает и сам не знает за что. И если бы злился за то, что я не сразу осознал, за то, что не попытался вытащить настоящего его, но нет, сам говорит, что едва понял, что творится что-то не то. Что-то беспокоит его. Что-то, что заставляет оставаться в кровати, а после того, как княжна будто бы невзначай говорит, что зелье готово, напротив, как сжатая пружина выпрямляется и заявляет, что чудненько, мы готовы отправиться прямо сейчас. Все мы. Втроём. И если я попробую оставить Луку в доме, он откусит себе язык и истечёт кровью. Исключительно на зло мне и моему желанию командовать. Судя по этому заявлению, приходит в себя, судя по тому, что, собираясь, прихватил из выставочной оружейной дедов меч, а не привычный руке палаш, – нет. Слежу за ним постоянно теперь. То одним глазом, то обоими сразу. Он, разумеется, замечает. Он злится и огрызается. Говорит: «Да вот он я!». Вот он. А я теперь не могу поверить. Не могу несмотря на то, что не пытается развалиться и наливающиеся было уже от каждого хоть сколько-то грубого прикосновения синяки сошли. Я теперь буду рваться вниз, в темноту пещер. Для того, чтобы провести последнюю черту и знать уже наверняка. Что всё честно. Без обмана. Без обмана… У Луки его блестяшка под одеждой мелькает. Есть его начищенные сапоги и набедренные ножны с массивным кинжалом. Его небрежный хвост и новая, пропитанная маслом куртка. – Плаща не хватает, – не знаю даже, зачем говорю это, но он откликается и поворачивается лицом, на ходу застегивая верхние пуговицы на рубашке. – Это не значит, что я хочу, чтобы ты его носил. – Прикажешь мокнуть, если пойдёт дождь? – Ты знаешь, о чём я. Глядит зверем в ответ, но больше ничего не говорит. Будто сам себя тишиной наказывает. Проверяет, достаточно ли легко выдвигается кинжал из ножен, и выходит из спальни. Я следом. Там, внизу, на первом этаже Ядвиг и Йен уже ведут страшно вежливые светские беседы. На пониженных тонах. Я бы не стал брать с собой неосведомлённого в наших делах капитана, но Йен вдруг оказался не против и встал на его сторону, когда тот изъявил желание сопровождать нас. Один, значит, боится, что сбежим всей шайкой, а второй того, кого мы можем найти с этим его зельем. Второй считает, что нам нужна помощь, пускай даже такая, как Ядвиг. Но в целом не настолько, чтобы отказаться иметь с ним дело. В целом Йен может оказаться прав, и никто не знает, на что капитан в итоге сгодится. – Уже милуетесь? Приветствует сразу обоих Лука, а я, задержавшись на десяток ступеней выше, краем глаза увидел подол платья Июлии. – Обсуждаем твою ужасную причёску. Живо откликается острая на язык княжна, а Ядвиг даже краснеет. Видимо, мысль о том, что его тихий голос, обращенный к княжне, и вопросительные интонации могут принять за нечто личное, не приходила в его голову. – А что с ней? Голос Луки преувеличенно весел. Беспокойные пальцы постукивают по бедру, а широкая улыбка не сходит с лица. Если бы я знал его хуже, то решил бы, что ну точно в очередной раз из передряги без царапины вылез, но учитывая то, как знаю его я… Нет, не оклемался. И тем активнее старается это спрятать. – Ты снова забыл, где лежит щётка для волос. Сердито, сложив руки поперёк груди, пеняет ему Йен, и Лука якобы в приступе умиления хватает его ладонями за впалые щёки: – Милый мой, я даже не знал, где она лежит. Йен тут же теряет весь свой серьёзный вид, отфыркивается и выдирается из чужих рук. Только сейчас замечаю, что склянка с зельем и тот старый, найденный нами в башне договор тоже тут на низком, невесть когда успевшем появиться в холле столике, стоящим меж двух светлых кресел. Должно быть и то, и другое распорядился поставить новый камердинер. – Почему ты не хочешь ехать верхом? Обращается ко мне капитан, и я оценивающе оглядываю его нехитрый скарб. Походная сумка и меч. Что же, на этот раз он хотя бы с сумкой, пусть той и далеко по размерам до моего походного, чего только не повидавшего рюкзака. Йен же вообще налегке. С пустыми руками. – Я сказал только, что рано брать лошадей, – хотя бы потому, что чёрт знает как работает это самое поисковое зелье. И работает ли вообще. – Что там дальше? Это нужно выпить? Княжна пытается одновременно и кивнуть, и помотать головой. – Дай мне минуту. Просит и, растерев будто бы мёрзнущие пальцы, отходит в сторону, к тому самому столику. Попеременно глядит то на свиток, то на склянку и в итоге со вздохом берёт в руки и то, и другое. Склянка от этого меняет цвет. Жидкость внутри становится розоватой, а стоит Йену её немного потрясти, и вовсе бордовой. – И дальше что? Луке по обыкновению не терпится. Он уже почти кругом ходит, не зная, как провести на одном месте больше минуты, и мне хочется одёрнуть его. Да только вреда будет больше, чем пользы. Йен его игнорирует. Собирается с мыслями, разворачивает свиток и, прижав его пальцами к столу, чтобы обратно не скрутился, залпом выпивает всё содержимое склянки, которое снова меняет цвет. Йен едва не давится, замирает и, наклонившись, брызгает на свиток, на нижнюю его часть, туда, где стоит подтёртая подпись, остатками зелья. Первые мгновения не происходит ничего. Разве что мокрые пятна расползаются, разъедая не такой уж и старый текст, но после подпись начинает таять и медленно скатываться к краю страницы. Стекает со свитка, становясь округлым комком, и княжна тут же перестаёт придерживать его пальцами, позволяет скрутиться и свалиться со стола. Теперь Йена интересует только повисший в воздухе небольшой шар. – Очаровательно, – Лука первый, кто подаёт голос и, судя по его тону, вряд ли он хоть сколько-то впечатлён. Ожидал, видно, что магия притащит ему самого заказчика. – Напоминает маленькую лесную фею. Ядвиг даже вздрагивает от удивления. – Они действительно существуют? – О, ещё как, – Лука не отрывает глаза от опустившегося на колени Йена. – Возможно, тебе повезёт и когда-нибудь вы столкнётесь. – Тебе повезёт, если вы никогда не столкнётесь. Не поворачиваясь, медленно вмешивается княжна и кончиками пальцев подхватывает сформировавшееся заклинание. Удерживает его, всё ещё светящееся на ладони, и, ни на кого не глядя, выходит на крыльцо. А там, убедившись, что солнце недостаточно яркое, подбрасывает шар вверх. Позволяет ему, подобно мячику, рухнуть на землю, отскочить от неё и взлететь. Повисает на уровне моих глаз и тут же, словно проснувшись, начинает двигаться, прилипнув сначала к стене дома, а после и высокому забору. Мы следом. И когда шар ныряет в первый же скрытый от посторонних глаз, уводящий за городские границы подземный лаз, мне хочется повернуться к капитану и спросить, понимает ли он теперь, почему мы не взяли лошадей. – А русалки и наяды? Они тоже существуют? Спрашивает Ядвиг, стоит всем спуститься в темноту хода, и спрыгнувший последним Йен совершенно искренне удивляется: – Ты что же, действительно никогда не был дальше окрестных деревень? – придерживаю его за пояс, не позволяя провалиться в неглубокую, но мокрую яму ногой, и оставляю идти прямо перед собой. – Даже в Голдвилле? – Не приходилось по долгу службы. Сухо откликается капитан, и я позволяю себе коротко улыбнуться, в очередной раз мысленно вернувшись к тому, как же сильно вырос Йен. Всего год прошел, а он в чём-то остался прежним любопытным мальчишкой, а в остальном – абсолютно другой. Взрослый. – Много потерял. Комментирует, но тут же щёлкает зубами, стоит вклиниться и идущему самым первым Луке: – Зато сохранил жизнь. Шатайся ты почаще, глядишь, уже бы и не разговаривали. Подначивает как Лука. Двигается как Лука. Но Лука ли? Не знаю, не могу отделаться от ощущения обмана. От того, что после всех громких слов именно мой дед окажется таким же жалким лжецом, как и Штефан. Возможно, уже не держит своё слово. – Ты же разговариваешь. Ядвиг ворчит в ответ почти без злобы. Ему заметно неуютно внизу, а болтовня неплохо отвлекает. Даже если она о смерти. – Ну, за мной присматривает он, – Лука указывает на меня, даже не поворачиваясь. – За ним – какие-то чертовски тёмные силы. Так и выживаем. Ядвиг многозначительно мычит. И тихо так, что будь мы на шумной улице, было бы и не расслышать, проговаривает: – Да, я заметил, за счёт чего ты выживаешь. Лука оборачивается. – Хочешь сказать что-то, капитан? Тот лишь морщится и, поправив лямку сумки на плече, отрицательно ведёт подбородком. – Не думаю. Да только поздно уже. Этот если пристал, то хрен сам отцепится. – О нет, пожалуйста! Я весь внимание! Начинает кривляться, и мне приходится вмешаться, чтобы это глупое представление не превратилось во что посерьёзнее. – Прекрати. – Но почему? – чуть ли не обижается на меня, мастерски жонглируя интонациями и напуская на себя вид оскорблённой невинности, разводит руками. – Если ему действительно есть что сказать, то… Делаю широкий шаг вперёд и хватаю его за плечо. Останавливаю в двадцати сантиметрах от торчащей из воды остро обломанной ветки и предупреждающе цокаю языком. – Смотрел бы ты лучше под ноги. Уже было собирается сострить, как мерцающий впереди шар теряется за углом, и мы все остаёмся в темноте. Ненадолго, метров пятнадцать всего приходится пройти, чтобы снова увидеть и его, и дребезжащий вдалеке свет уже послеполуденного солнца. Так идти значительно проще. Даже не без причины побаивающемуся темноты узких ходов капитану. Йен и вовсе расслаблен. Только и знай себе, что, прищурившись, следит за маячащим впереди магическим мотыльком и бодро переставляет намокшие ноги. Магия увлекает его вперёд. Ободряет, заставляя забыть о страхах, и он покорно следует за ней, не думая, куда же в итоге мы все придём. К кому заклинание приведёт. Мне бы лучше и вовсе одному идти, да только колдовство подчиняется не мне, а Лука прав, проще взять его с собой сразу, чем после разбираться с последствиями того, что он учинит. Может, в этот раз легко обойдётся всё и никто не пострадает? Думаю об этом и сам не верю, что в этом деле может быть поставлена точка. Вот так запросто точно нет. Впереди хорошо знакомое песчаное побережье. Только южнее форта. На грани с молодым, медленно разрастающимся лесом. Не густым ещё, низким, поросшим колючим кустарником, цветами и первыми ягодами. Пахнет морем и вместе с тем свежестью листвы. Светлячок взмывает повыше, будто живой, выбирая тропку пошире, и уносится к низким ещё липам. Йен улыбается, едва выбираемся на поверхность. Прикрывает глаза сложенной на манер козырька ладонью и отирает намокший лоб. Закатывает рукава рубахи, и меня не покидает ощущение, что всё это ни к чему не привёдет. Может, выйдем в итоге к чьему-то потерянному склепу. Может, к могиле. Не верю, что к конкретному человеку или тому существу, кем бы оно там ни было. Наверное, поэтому так расслаблен. Наверное, потому что часть меня всё же хочет верить, что вот оно, под носом уже, и скоро закончится. Потому взял с собой обёрнутый шкурой меч и теперь, выбравшись из узкого хода, могу закинуть его на плечо, а не волочь боком. Ступая в лес, негромко переговариваемся между собой: Йен и Лука пару раз полушутя ссорятся, а Ядвиг пытается выспросить, что же именно мы ищем. Объясняю ему, что могу, и вдруг, идя последним, застываю посреди тропинки. Ветер с пролегающего в стороне тракта донес чьё-то всхрапывание. – Тихо, – окликаю, и Лука тут же оглядывается, пригнувшись, укладывает пальцы на рукоять кинжала. – Слышите? Ядвиг озирается. Йен решает, что, пожалуй, было бы неплохо быть ближе ко мне, но если все рассчитывают на встречу с какой-то лесной тварью, то мне придётся разочаровать их. Это всего лишь… – Лошади. Произношу вслух и, следуя за звуком, беру немного вправо. Выбираюсь из кустарника и нахожу взглядом трёх навьюченных скакунов. Лука выступает сразу за мной. Присматривается, до узких щёлок глаза щуря, и вдруг подносит два пальца ко рту и громко свистит. – Это было обязательно? Спрашиваю сквозь зубы, когда расположившиеся на отдых всадники вскакивают с земли и, обернувшись, все трое таращатся в нашу сторону. И ладно бы это были просто всадники… Да хоть дорожное ворье, но куда уж там. – Ты же сказал, что мне нужен плащ. Отвечает, всё так же глядя вперёд, и первым выходит на параллельную с «нашей» тропку. Магический светлячок дёргается в воздухе, но отчего-то, согласившись с чужой дуростью, перестраивается и вылетает на прямую тропку. – Я этого не говорил. Отвечаю сквозь зубы уже его прямой спине и надеюсь, что наёмники, отдых которых мы только что прервали, решат не тратить болты в случае чего. Ядвиг, судя по взгляду, думает то же, а Йена, уже было ступившего за Лукой, мне приходится одёрнуть назад буквально за воротник. И откуда только столько веры в свои силы? – И кто это у нас тут?! – а Луке будто теперь любая лужа не глубже ложки, и он идёт прямо к плащам как к старым друзьям. Те подоборались сразу же. Становятся правильным треугольником. Два в плащах и один, тот, что стоит первым, с непокрытой головой. – Неужто Наазир?! Даже не подойдешь, чтобы поздороваться? Всматриваясь в чужие лица, я сначала даже удивляюсь такому совпадению, а после вспоминаю, как теперь выглядит их Орден изнутри. Взрослых почти нет. Конечно, здесь, в окрестностях Голдвилля, это будет приставленный своим главой к Высокому совету Наазир. Чьи ещё поручения ему выполнять после того, как Кёрна не стало? Может, господина Дюлака? – Благодари за то, что стрелу тебе в лоб не пустил. Устало, но отчего-то без злости отвечает Луке его старый знакомец и жестом велит двум остальным, судя по росту и вовсе совсем мальчикам, отступить назад. Лука смотрит на него как на ударившегося головой. – Может, ещё отсосать? Предлагает, заставляя Ядвига крупно дёрнуться и попытаться вступить в диалог. Только вот его опережает ловко вклинившаяся между Лукой и его старым недругом княжна. – Хватит, – Лука беззвучно кривляется за спиной Йена и только теперь отводит руку от ножен. – Ты нас всех очень обяжешь, если не будешь пытаться найти врагов хотя бы пару минут. Верно, господин? И ресницами вверх-вниз, как дурочка, моргает. Заглядывает в чужое лицо, пользуясь разницей в росте, и Наазир, глянув в ответ, легко кивает. – Верно. Йен улыбается ему и глядит на оставшихся двух наёмников. Неужто любопытно ему? Или он сравнивает? – Просто к сведению: именно этот господин умыкнул тебя из поместья и доставил к Синеглазке, – Лука за спиной Йена стоит, но улыбается и глядит только на Наазира. Даже когда Йен вздрагивает и делает шаг назад. – Что такое, любовь моя? Больше не хочется ему улыбаться? Заигрывает так же естественно, как дышит. От тычка локтем уклоняется, как и всегда, ловко. Йен отступает обратно ко мне и не спешит поднимать взгляд. Даже когда будто бы невзначай касаюсь его предплечья и легонько сжимаю его. Для большего не место и не время. – Вы едете с поручением от Совета? Спрашиваю так, будто сталкиваемся исключительно на скучных светских раутах, и наёмник отвечает мне в той же манере – сухим равнодушием. И кивком. Ядвиг тут же прочищает горло и вмешивается. – Пару дней назад поступило прошение из деревни неподалеку, – поясняет сразу всем нам, и Наазир ещё раз опускает подбородок, показывая, что знает это. – Случился оползень, пострадало несколько домов. – И почему же город отправил наёмников, а не отряд своих доблестных воинов? Интересуюсь, чуя далеко нехилый подвох, и наёмник, наконец, снисходит до того, чтобы разлепить губы: – Есть вероятность, что в деревне случился не только оползень, – обращается ко мне и подчёркнуто не смотрит на остальных. – Вы в ту же сторону? Поднимаю глаза, чтобы глянуть на светящийся, замерший над нашими головами шар, и, судя по всему, Наазир принимает это за ответ ещё до того, как я открою рот. – Видимо, так. Кивает сначала мне, а после жестом велит своим прихвостням отвязать лошадей. Забирает вожжи у одного из них и, протягивая ладонь, вдруг предлагает их княжне. – Что же. В счёт того, что умыкнул из поместья. Объясняет удививший даже Луку порыв и разворачивается к своим. Даёт несколько коротких указаний. Йен давится своим коротким «благодарю» и ойкает, когда Лука, без расшаркиваний и уговоров, обхватывает его за пояс и толкает поближе к лошади. После и вовсе помогает забраться в седло. – Я бы на твоём месте не строил глазки. Предупреждает, самостоятельно ведя чужую лошадь, и Йен зябко ёжится. – Я и не строю. Наазир отпускает своих вперёд, а сам остаётся рядом с капитаном. – Будем держаться обочины тракта. Предупреждает его Ядвиг и тут же получает вежливое, холодное возражение. – Но через лес будет короче. – Неважно, через лес или у обочины, но если придётся останавливаться на ночлег, – перебиваю обоих и, предупреждающе глянув на Луку, заканчиваю: – То лучше бы нам выбрать место до того, как окончательно стемнеет. Наазир и уже наученный жизнью Ядвиг почти синхронно кивают. Двигаемся вперёд с той же скоростью, что и до этого, только теперь глаз, наблюдающих за светящимся шаром, больше. И Йен значительно выше от земли. Что же, может, Лука был и прав, когда окликнул этих замотанных в капюшоны, но будет ли он и дальше таким же полезным? Словно почувствовав, что думаю про него, оборачивается, оценивающе прищуривается и переключается на Наазира: – Эти двое тоже немые? Конечно же нет. Он не будет. Ни полезным, ни дальновидным. – Опасаются болтать при монстролове. Наазир отвечает ровно. Даже не косится назад. Только вперёд, на своих подручных. – Что так? – Видели его в стенах Ордена. – А при мне, значит, не боятся? Лука почти было обижается. Лука удивляется подаренной вдруг по-настоящему едкой широкой улыбке. – Ты как раз теперь их герой. Тот, кем они мечтают в итоге стать. Наазир буквально выплёвывает эти слова. Лука силится изобразить раскаяние. – И подобные им теперь отвечают за твою спину. В притворном ужасе прикрывает ладонью рот, и мне остаётся только покачать головой на брошенное им уже мне «ну что». Абсолютное ничего, «любимый». Абсолютное, мать его, ничего. Вечер опускается, как это бывает в подобных местах, стремительно, но среди нас всего один неопытный путешественник. Полтора, если до кучи посчитать и Йена, но в отличие от капитана, тот не спорит, а делает как велено. Так и отдыхать падает по первому слову и притормаживает начавшее стягивать на себя всех ночных насекомых заклинание. Но, как бы то ни было, ночь пережили мирно. Мелькнули где-то вдалеке огни факелов разъезжающих в поисках лёгкой добычи дорожников да так и канули в темноте. Дриад и пиявок не случилось тоже. Из мёртвых только заблудшие, полурастаявшие в белёсую дымку души явились по утру и бродили по краю занятой нами поляны. То тихо охая, то злясь, то просто монотонно причитая. Некоторые из них пытались тянуться к повисшему над костром светящемуся заклинанию, некоторым из них суждено растаять с рассветом. Я остался караулить сам, один из мальчишек Наазира – по его приказанию. Наблюдает за мной, вцепившись в свои ножны, и часто дёргается из-за холодка проносящихся за нашими спинами таящих душ. Таращится то на них, то на мой воткнутый прямо в землю размотанный меч. Иногда ещё на спящего на моих коленях Луку. Реже на укрытого его курткой Йена и почти никогда не капитана. – Страшно тебе? – вдруг спрашивает его даже не поднявший век Наазир, и мальчишка тут же мотает головой, ещё крепче сжимая свой короткий меч. – А зря. С этими всегда должно быть страшно. Я коротко хмыкаю, качаю головой, принимая это замечание за попытку поучения, и провожу пальцами по волосам княжны. Осторожно убираю их с его лица и поправляю чужую куртку. Натягиваю её так, чтобы не скатывалась с узких плеч. – А ему? – мальчик вдруг обращается ко мне и взглядом указывает на меч. – Ему бывает страшно? – Нет, не бывает. – А тебе? – И мне нет. Наазир предупреждающе покашливает, и меня больше не развлекают глупыми вопросами. Но я могу развлекать себя сам, неторопливо рассматривая всю их троицу. Наазир – главный, такой же опытный, как и Лука. Судя по тому, как потерял свою предыдущую двойку, не то чтобы хороший наставник. Одного скормил оборотню на болотах, второму, немому, позволил самому наскочить на меч. Мог ли он сохранить его, если бы поймал за руку? А хотел ли? Или там, за пределами импровизированного круга, он хотел совершенно иного? Другого хотел. Взглядом нахожу макушку этого самого другого, касаюсь его шеи пальцами, проверяя, не замерз ли, и тут же попадаюсь. Перехватил мою кисть, сжал её и продолжил делать вид, что не проснулся. Улыбаюсь самыми уголками губ и, кажется, в это мгновение верю, что он – это он. Действительно вернулся. *** Деревня, в которую отправили тройку наёмников, оказывается самой заурядной. Одной из того множества, что быстро растут вокруг городов, и либо начинают процветать, либо быстро тухнут, оставляя после себя лишь несколько заросших кустарником развалившихся остовов. Эта могла бы принадлежать к первому типу, если бы скатившийся с ближайшей горы оползень её не зацепил, размазав по земле с одного края. Пострадало домов десять, не более, но остальные стоят пустыми на своих местах. Не слышно ни коров, ни лошадей. Не слышно лая собак и криков детей. Ничего не слышно. Даже ветра нет, и мелкие пичуги не летают. Только заклинание, порядком растерявшее своё свечение, и парит. Йен опасается, что до того, как укажет на цель, затухнет, а я наоборот, что вот-вот эту цель найдёт. И что же тогда? Что мы будем с ней делать? Выкопаем, сожжем, мило поговорим? Сверху, чуть выше деревни, нависает каменная гряда. Именно оттуда посыпались первые камни. Собираюсь подняться на неё и осмотреться оттуда. Капитана и Луку оставляю внизу. Йену как тому, кто приглядывает за магическим огоньком, приходится лезть со мной. – А наёмники? – спрашивает вполголоса, когда немного отойдем, и я берусь за его локоть, поддерживая на крутом подъёме. – Что будут делать они? – Понятия не имею. Пускай разбирается капитан. Йен кивает, и мы идём дальше, перебираясь через корни выдранных деревьев и здоровенные комья земли. Начинаю думать, что, может, и оползень произошёл только для того, чтобы не дать мне найти какое-то важное место, как слышу. Слышу шаги и суетливое, будто себе под нос, смазанное бормотание. Близко. Буквально за следующим валуном. И заклинание вдруг вспыхивает ярче. Поднимается выше и резво уносится за валун. Разбивается на тысячи осколков. Не то магия кончилась, не то… – Возвращайся к Луке. Прямо сейчас. Обращаюсь к княжне и роняю начавший тяжелеть двуруч с плеча. – Но… – Без «но». Давай. Собирается спорить со мной, но стоит нам встретиться взглядами, как тут же передумывает. Отворачивается и медленно отступает обратно к уцелевшей части деревни, к наёмникам и капитану. Я же иду выше. Я чувствую запах трупного смрада и затхлости болот. Чувствую, как тянет кровью и свежим мясом. Я… Я почти вижу уже. Вижу то, что сейчас найду. Огибаю ещё пару валунов, переступаю через ствол вырванного дерева и оказываюсь подле не пещеры даже, но пусть и немаленькой, но всего лишь норы в земле. Выкопанной чужими голыми руками. Сбитыми, изуродованными тяжёлой работой и смертью, руками. – Ты последний, кого я надеялся здесь найти. Говорю это вслух, привлекая внимание роящейся в земле, свалившейся на колени изувеченной фигуры, и она вскидывается. Поднимается на ноги и тут же заваливается на правый бок, не обращая внимания на подломившееся колено. И только лишь глаза у него почти горят. Ярко-синие. – Я надеялся не найти тебя вовсе. Отвечает, едва шевеля своим изуродованным ртом и глотая буквы. – У тебя есть хозяин? Спрашиваю, прекрасно понимая, что передо мной всего лишь марионетка, кем-то поднятый труп, но он склабится и вдруг быстрее, чем успеваю моргнуть, оказывается рядом, перехватив одной рукой моё запястье – то, что с опущенным вниз мечом – второй же хватает меня за горло. И до того сильно стискивает, что мне и секунды хватает для того, чтобы понять, насколько ошибся. И глаза его напротив моих. Так и горят. Глаза его напротив моих вываренные, при жизни магией окрашенные в неестественный синий, медленно чернеют. Становятся пустыми. И я понимаю, наконец, понимаю, и кто передо мной, и какого чёрта лопнуло поисковое заклинание. По позвоночнику прокатываются колкие льдинки. Всё смотрит на меня, оценивает, не обращает внимание на то, что пытаюсь отодрать от своей глотки его размягчившиеся от тления пальцы. Переводит взгляд ниже, на меч, и, отпустив мою руку, укладывает пальцы на рукоять. Сжимает её, низко, будто от отвращения, шипит, отдёргивает пальцы и, отпуская, отвешивает мне хлёсткую пощёчину. Голова дёргается так, что я, кажется, услышал хруст собственных костей. Опрокинул меня одним только ударом, уткнул лицом в грязь и так же, пошатываясь, обошёл кругом. Снова глянул на меч. Неприязненно сморщился. Пнул от себя и вернулся ко мне. Шатаясь, приседает рядом и, буквально на глазах осыпаясь на куски, поднимает моё лицо, надавив пальцами на кожу под подбородком. Я чувствую, как эти самые пальцы размазываются, оставляя след на коже. Чувствую почти ужас, неспособный не то что противостоять, сделать хоть что-нибудь, и он – оно – склоняется ниже, едва не валится на колени, но тянется к моему уху и шепчет. Всего три слова шепчет, а после, отпихнув меня обратно, пытается ударить сапогом. Успеваю откатится в сторону, быстро подняться и иначе перехватить меч. Наклонившись, почти схватить его, но тут же оказаться пойманным вновь. И снова за кисть. Отталкивает её, добавляет удар коленом, который мог стоить мне нескольких зубов, и тут же, неуклюже переваливается с одной ноги на другую. Гротески глупо. Забавляется со мной, не позволяя даже приблизиться для того, чтобы ударить, и тут же движется настолько быстро, что ни одной фурии и не снилось. Я уже знаю, что оно такое. Я не пытаюсь разговаривать с ним и понимаю, что вряд ли смогу достать. Но всё равно пытаюсь. Раз за разом пытаюсь добраться до отброшенного им меча и постепенно приноравливаюсь. Отбиваюсь от нескольких ударов, берегу голову и, извернувшись, бью сам. Всего лишь кулаком, но и это уже хорошо. Ведь насколько бы он не был силён, тела одержимых хрупкие. Даже если уже мёртвые. Удар, блок, удар… Начинаю жалеть, что пренебрегал советами Луки и надеялся только на грубую силу. Немного ловкости не помешало бы. Чуть больше, чем у меня есть. Синеглазка тоже крутится. Синеглазка злится, шипит на меня, клацает зубами, нисколько не смущённый тем, что пару мне удалось выбить, и на неверных, ещё Йеном повреждённых ногах, кажется быстрее, чем любой из живых, с кем мне доводилось сталкиваться. Но живые не разваливаются на глазах, а этот, кем бы он там ни был внутри, ещё как разваливается. Теряет мизинец, после, сухо щёлкнув коленным суставом, на левую ногу заваливается, и я, наконец, хватаюсь за меч. Рукоять ложится в ладонь как влитая, но лезвие настолько тяжёлое, что мне приходится хвататься двумя руками для того, чтобы нанести удар. И мимо! Увернулся, отскочил в сторону и, глянув на меня и усмехнувшись, вдруг обернулся, бросился вниз, в сторону уцелевшей половины деревни! И я за ним же. Понимаю, что уводит от лаза, от места, в котором что-то искал или, напротив, закапывал, но там внизу тот, кто от этой твари годами прятался. Ходил по краю, уворачивался. Тот, кому ни за что с ней не совладать. Мне нужно примерно с минуту и выйдет его нагнать. Ему половина для того, чтобы увидеть людей внизу. Ему нужно меньше, чтобы, замерев на месте, безошибочно найти Луку взглядом. Тот глядит в ответ сначала скучающе, а после вдруг с узнаванием. Тот пятится и, даже не думая, что делает, выдёргивает меч из ножен. Отступает, держа оружие перед собой, и в этот момент я догоняю эту тварь. Замахиваюсь, раню её, и Синеглазка против своей оси крутится, отскакивает от меня, снова глядит вниз. Коротко свистит, привлекая к себе уже всеобщее внимание, и, когда Наазир вскинется, молча кивает ему в сторону Луки. Тварь приказывает ему. Как наниматель или хозяин. Как тот, кто вызвал сюда этот отряд. Лука только хмыкает и молча отталкивает замершую рядом княжну в сторону одной из уцелевших хижин. Капитану достаются зелёные, ещё не доученные мальчики. А мне… – Думаешь, спасёшь? Вдруг сипло, будто вся глотка землёй забита, любопытствует Синеглазка, и я не размениваюсь на ответы. К лешему его. Снести башку, а уже после искать ответы. Только вот теперь уже он оттесняет меня подальше, не позволяет спуститься вниз и вмешаться. Но и Лука не хотел бы, чтобы я вмешивался. Для него Наазир – личное. Да только вот мне сейчас абсолютно неважно, кто бы чего там хотел. Они оба ловкие. Примерно одного возраста и роста. Они оба из одного теста слепленные, только один немного терпеливее, а другой злее. Пытаюсь пробиться, но удар за ударом встречает лишь пустоту. Двуруч слишком тяжёлый, я слишком медленный. Но и достаточно упрямый для того, чтобы перестать пытаться. Ещё пируэт, попытка зацепить шею, и, видимо, Синеглазке это надоедает. Синеглазка, извернувшись, снова ловит мою руку, сжимает удерживающую меч кисть и ломает её. Одними только пальцами ломает. Скриплю зубами, умудрившись не вскрикнуть, и он с силой бьёт меня в грудь, оставляя пару памятных трещин на рёбрах. Перед глазами темнеет, и только со следующим вдохом я понимаю, что снова лишился меча. Что он в чужих, медленно тлеющих пальцах. Мясо слезает с его костей. Но это не мешает ему поднять мой меч. Снова, будто от омерзения, скривиться, тем самым повредив сухую лопнувшую щёку, и, с силой замахнувшись, швырнуть железку вниз. Воткнуть её в землю рядом с Лукой. Он может к ней прикоснуться. Он может отпустить её. Он… медленно кивает мне, указывает вниз, а после грозит кончиком окостеневшего указательного пальца. Он хочет, чтобы я просто смотрел. Лука же в этот момент с усмешкой утирает выступившую под носом кровь, и я понимаю, что ни черта он не оклемался, не пришел в себя. Слишком долго был под чужим влиянием. А Наазир будто кукла. Наазир инструмент. Велели – убьёт. Заплатили – отдаст. Позволили – отомстит. Сразу за всё. Они сходятся не сразу. Кружат вокруг друг друга, оба примериваются, и даже Ядвиг с двумя недомерками расходятся в разные стороны. Наблюдают. На Йена не смотрю вовсе. Надеюсь лишь, что ему хватит мозгов не вмешиваться. Сейчас нельзя. Лука атакует первый. Наазир, вооруженный коротким одноручным клинком, легко парирует, и они будто кружатся. Танцуют друг с другом, вертятся, обмениваясь ударами. В какой-то момент Наазир выхватывает кинжал из сапога и наступает уже с двумя клинками. Луке приходится ставить сплошные блоки. Приходится решать, получить рану сверху или сбоку. Обзаводится росчерками на шее и бедре. Получает, вскользь сбившись с ритма, по животу, и мне начинает казаться, что нарочно всё это. Подгадано, чтобы показать мне. Показать, что бесполезно всё. Что не спасу. И будто в доказательство слов вдруг трескается дедов тяжёлый одноручный меч, который Лука прихватил из поместья. Ломается верное другому хозяину лезвие. Лука не удерживает лица и громко ругается. Наазир впервые за все наши встречи с ним почти было смеётся и наступает с двумя клинками на безоружного. Лука пятится. Уклоняется от одного выпада, ленивого показательного второго и, видно, решив для себя что-то, перестаёт кружиться. Останавливается, дожидается, пока Наазир приблизится, обходит его слева… Поворот! Лука заступает за его спину, обходит мой воткнутый в землю меч и, дождавшись, пока наёмник последует за ним, хватается за проклятую рукоять. Дальше быстро всё. В единое мгновение ока. Луке хватает сил только на один удар. Но зато какой! Сносит к чертям чужой, хилый против двуручного меча блок и наискось рубит. Рассекает живот и глубоко ранит руку. Тут же падает сам с насмерть приклеившимися к рукояти пальцами, а уронившего меч Наазира и вовсе отшвыривает в сторону. Наазир истекает кровью и, судя по выражению его лица, сам в это не верит. Ошарашенный, с забрызганным кровью лицом… Все ещё сжимает свой кинжал. Они рядом друг с другом. И так же, как в схватке, вдруг сцепляются взглядами. И Лука… Лука кажется мне человечнее, чем когда-либо. Лука смотрит перед собой, но без выученного любопытства, без насмешки или чувства собственного превосходства. Он просто смотрит и всё. Синеглазка оборачивается ко мне, силится прошипеть что-то, но не выходит. Тело, которое ещё в первую нашу встречу стоило изрубить, разваливается на мелкие части. И кажется, что и я вместе с ним. Наклоняюсь, оберегая пострадавшую грудную клетку, и пытаюсь пошевелить пальцами сломанной руки. Выходит плохо, но выходит. Когда спускаюсь, рядом с Лукой уже Йен, а наёмники, которые так и не рискнули сцепиться с капитаном, седлают своих лошадей. Ядвиг отпустил их, и как бы мы не пожалели об этом после, сейчас мне плевать на них. Сейчас мне нужно присесть рядом с тут же подвинувшейся, сжимающей чужие плечи княжной и, потянувшись вниз, медленно, по одному, отцепить от рукояти тонкие безжизненные пальцы. Лука будто не замечает нас обоих. Ни присутствия, ни прикосновений. Лука всё смотрит на Наазира. Сам окровавленный из-за россыпи мелких и не очень порезов, но будто не чувствует их. Боли не чувствует. – Выходит, я остался последний из своих. Протягивает так спокойно, что мне становится не по себе. Поднимаюсь сам и левой рукой подхватываю его под локоть. Тяну вверх. Лука повинуется и тоже встаёт. Пошатывается, отыскивает взглядом свою брошенную сумку, находит в ней флягу и жадно пьёт. Обливается весь, кажется, уже просто так воду льёт и в итоге, когда кончилась, психует и отбрасывает её от себя. Йену тут же хочется броситься к нему, но я останавливаю. Позволяю Луке остаться на месте, а после и вовсе отойти в одиночку к лесу. – Пойдём со мной, – прошу княжну, зная, насколько сейчас ей хочется быть с другим. – Ты нужен мне наверху. – А ему мы не нужны? Спрашивает полуэхом, дрожащий и напуганный, и я только и могу, что покачать головой. Нет, ему мы сейчас не нужны. *** Там, наверху, в месте, где начался оползень, ничего нет. Только вырытая Синеглазкой в земле дыра. Йен говорит, что ровным счётом ничего там не чувствует. Ничего, кроме костей давно сгинувших мёртвых, и предлагает прогуляться до ближайшего кладбища, поспрашивать там, но я пока отказываюсь. Я пока только и делаю, что пытаюсь оставаться здесь. Не ускользнуть в себя. Пытаюсь остаться здесь. Не думать о том, кто в разваливающемся мёртвом теле швырял меня как куклу и вот так запросто, играючи касался моего меча. Кто же он? А главное – почему не явился в своём собственном теле? Почему ему понадобилась мёртвая Синеглазка? Или тут как у деда? Всегда есть какие-то условия. Всегда есть пункты и оговорки. Всегда есть договор. Связана ли им натянувшая шкуру мертвеца тварь? Или, быть может, она сама из тех, кто заключает эти самые договоры? Тот самый второй? Но где же тогда первый, который «мой»? Неужели даром столько времени потеряли? Остаёмся ночевать в опустевшей части деревни, и кажется, что капитан единственный, кому от этого жутко. Но, как бы то ни было, выбирает отдельный дом и говорит, что на всякий случай не станет запирать входную дверь. Мало ли, вдруг кому-то из нас понадобится помощь? Я важно киваю в ответ и забываю о нём тут же, едва тот скроется за порогом. Лука внутри той, что выбрал для нас Йен. Тот заботливо разжёг очаг и даже заварил пару травяных настоев, найденных в хозяйских закромах. – Как думаешь, они вернутся сюда? Спрашивает, грея руки о кособокую, вылепленную из глины чашку, и я пожимаю плечами. Кисти правой несравнимо лучше. – Не понимаю, куда они все исчезли. Йен кивает и, встрепенувшись, делает предположение: – А что, если тут тоже приносят жертвы? Что, если их всех просто… Недоговаривает и ёжится. Я киваю, показываю, что тоже про это думал, и обещаю, что мы осмотримся днём. – Но мне было бы понятнее ночью. Настаивает на своём Йен, и тут уже подаёт голос привалившийся к каменному боку печи Лука: – А мне спокойнее, когда по ночам ты спишь, – вставляет своё слово, и Йен закатывает глаза, показывая, где он видел всю эту заботу. – Или, по крайней мере, не спишь по вине одного из нас, а не шляешься в поисках трупов. Тут мне приходится согласиться. А Йену якобы обиженно фыркнуть, бросить почему-то именно в меня пучок пахучей буян-травы и тут же ойкнуть. – А я ведь совершенно забыл. Признаётся вполголоса и привлекает внимание сразу нас обоих. – О чём? Любопытствует первым Лука, и Йен указывает на меня кончиком тонкого указательного пальца. – Я на него обижен. – Точно. Подтверждаю, вспоминая, как замечательно мы поговорили после того, как развлекали призраков дома, отвечая на их вопросы. Лука мычит себе под нос что-то похожее на согласие, после машет рукой, будто устал от нас обоих, и отталкивается от стены. – Выйду подумаю. Сообщает скорее печи и, порывшись по внутренним карманам куртки, находит невесть когда заготовленную самокрутку. Прикуривает её от ещё чадящего очага и выходит на крыльцо. Я, предупреждающе сжав плечо княжны, следую за ним. – И далеко ты вознамерился выйти? Спрашиваю, останавливаясь рядом, и вслушиваюсь в ночь. И сейчас лес не назовешь мёртвым. Напротив, кажется, только за минуту можно услышать с десяток разных звуков. Птицы и мелкое лесное зверьё будто ожило. – Нет. Отвечает, сделав первую глубокую затяжку, и я, улучив момент, вытягиваю самокрутку из его пальцев и затягиваюсь тоже. Не знаю почему. Захотелось – и всё тут. – Так в чём дело? Спрашиваю, выдыхая дым в сторону, и Лука задумчиво потирает подбородок: – О, с чего бы начать… – остаётся серьёзным не больше минуты. После хватает мою руку и затягивается так, не отнимая самокрутки, из моих пальцев. – Может, подскажешь? Нет никаких причин? Если прибавить к его интонациям ещё и дым, который он выдыхает через ноздри, то ни дать ни взять огненная песчаная ящерица. Такая укусит и ожог несколько дней будет тлеть. Это ничто по сравнению с ранами, которые способен наносить Лука. – Причины есть, но конкретно сейчас ты жив и принадлежишь сам себе. Не знаю, пытаюсь ли успокоить его, но, судя по выражению лица, напротив, выходит так себе. – Надолго ли. Отмахивается, а после, едва дождавшись, пока я сделаю вторую затяжку, и вовсе отнимает свою самокрутку. – Лука. Зову его, пытаюсь одёрнуть, но ему будто всё равно. Он только себя и слышит. – Наазир был последним, кого я знал. Говорит об этом так, будто ему жаль. Жаль, что знал или что бросил лежать посреди опустевшего селения? – Хочешь похоронить его? Спрашиваю первое, что приходит в голову, и он тут же ощетинивается. – А даже если и так, то что? Пожимаю плечами и пытаюсь снова поймать его пальцы, чтобы затянуться. Левой рукой выходит так себе. Правая ещё не полностью восстановилась. – Помогу тебе. – Я сам. Отмахивается от меня как от надоедливой мошки, и я пытаюсь снова: – Лука… Я пытаюсь поймать его до того, как упадёт. – Сказал же, что сам! – ещё немного и руками махать начнёт. Да и выкрикивает так громко, что Йен, который и без того вот здесь, за стеной, высовывается наружу. И тут же попадает под горячую руку. – И не нужно делать такие глаза, княжна. Что-то я не припомню, чтобы тебя сюда звали! Княжна действительно смотрит «такими» глазами. Не может взять в толк, за что ей только что прилетело, но в итоге решает, что не хочет иметь дела с чужой злостью, и, отвернувшись, возвращается в дом. Умный мальчик. Но Лука всё равно зря. – Зря нагрубил. Говорю это вслух и тем самым забираю весь огонь на себя. – Это ты зря не понимаешь, когда меня нужно оставить в покое! О да. Это верно. Я не понимаю. Только не когда нужно оставить, а напротив, когда нужно вцепиться и не отпускать. – Однажды оставил, – напоминаю, и Лука дёргается. От неожиданности даже коротко закашливается своим дымом. – Сильно нам это помогло? – Не знаю, – шипит, снова давится и, разозлившись и на самокрутку, отшвыривает её в сторону. – Я… Спотыкается, кашляет, мотает головой и замолкает. – Ну? – подгоняю его, пытаюсь заглянуть в глаза и увидеть в них хоть что-нибудь. – Что ты? Отвечает на мой взгляд своим и, наконец, проглотив всю скопившуюся во рту травянистую горечь, улыбается мне. Запальчиво и с вызовом. – Я умру, – всего два слова. Я только что услышал и их, и как Йен в доме испуганно выдохнул, поставив чашку. – Так же как Наазир. Или тот немой мальчишка. Или все прочие, кто носит плащи. Я умру, понимаешь? Лука перечисляет и вместо того, чтобы продолжать прятаться, теперь сам готов вцепиться в меня. И во взгляд, и в отвороты куртки. – Все мы умрём. Напоминаю ему, осторожно накрывая шершавые неспокойные пальцы, лёгшие на мои плечи, своими, и сжимаю их. Крепко левой и правой как получится. – Но не так скоро, – спорит со мной, набирает в грудь побольше воздуха и начинает тараторить: – А я, я подумал, что, возможно, зря бегаю. Когда почувствовал, что остатки Синеглазки смотрели прямо на меня после того, как у Наазира не вышло. Почему-то не тронул меня. Почему он не тронул? Цепляется, даже встряхивает меня, но так и не получает ответа. Я не знаю его. Я не знаю, что стоит сказать. Знаю только, что нельзя, ни за что нельзя отпускать. А Лука именно это и пытается. Лука пытается выбиться, стоит мне только протянуть руку, чтобы обнять его, и сбежать. Лука отталкивает меня, пихается, даже кулаком в плечо лупит, но я не сдаюсь и продолжаю держать его. За локоть и полу куртки. – Пусти. Сказал же, пусти! Выдирается, и я перехватываю его удобнее. Обхватываю обеими руками за шею и, сжав пальцы под его затылком, удерживаю его напротив себя. И пускай ломится. Пускай бьёт. – Мы с тобой справимся, – обещаю почти в ругающийся, угрожающий начать ещё и кусаться рот, и он затихает вдруг. Перестаёт бороться. – Со всем справимся, слышишь? Кажется, успокаивается, обмякает, льнёт ко мне тоже, почти обнимая, и вдруг горячо на ухо шепчет: – Обещай, что если… когда я умру, то ты сожжёшь меня, – паузы делает, проходится по сухим губам языком и горячо, будто в болезни, договаривает: – Уничтожишь тело так, чтобы никто не смог собрать его. Обещай, что не позволишь мне бродить как Синеглазке. И за скулу тут же цепляется. Заставляет глядеть на себя. – Я уже обещал, – напоминаю ему и напоминаю себе, что не должен чувствовать так много эмоций. Никому не нужны сейчас мои эмоции. – Перед прошлой зимой, помнишь? Лука кивает. Лука тут же, словно опомнившись, мотает головой и снова встряхивает меня с силой, вцепившись в ворот куртки. – Обещай ещё раз. Давай, обещай! Требует и замирает, лишь когда я открываю рот. Я, готовый было дать ему что угодно, отчего-то медлю. Зачем-то сомневаюсь и говорю другое: – Ты не умрёшь. Повторяю ещё раз, и Лука разочарованно шипит. Разрывает мои недообьятия и сбегает по ступенькам вниз. Уносится в темноту, а я не следую за ним. Теперь нет. Теперь я просто жду, как скоро он вернётся обратно, чтобы взять лопату.