the curse "Min Yoongi"

Юнги зря волновался, потому как Чимин сильных травм не получил и проходил лечение в его квартире, что не могло не радовать. Врач запретил ему вставать с кровати около недели, но лучше, если две, а также правильное питание, ежедневная обработка ран и полный покой. Две недели прошли для Юнги достаточно скучно, ведь младший большую часть времени спал, а когда просыпался, то выплёскивал свою энергию через болтовню о детстве, семье и прочих вещах, о которых обычно знали друг о друге люди в отношениях. Юнги на самом деле много нового узнал о Паке, но сам рассказывать много не хотел: нечего было, да и не хотелось прерывать воодушевленные речи младшего. Чимин сразу сказал: «Хён, никаких поцелуев, ты ведь хочешь, чтобы моя разбитая губа зажила поскорее». И это не то, что бы расстроило и обидело Мина, просто теперь он всякий раз дулся, когда младший дразнил и хихикал, находясь слишком близко. По его словам, это было даже мило. — Хён, не бурчи, я, когда поправлюсь, обязательно поцелую тебя. — Да, кто тебя спрашивать будет-то.

***

Босыми стопами Юнги мягко шлёпает по голому паркету, морщась от неприятного холода, что ковром устилает комнату. Осторожно, чтобы не разбудить чутко спящего Чимина, он зачем-то лавирует руками в воздухе и продвигается крайне медленно мимо собственной кровати. Курить хочется неимоверно. Прошмыгнув на балкон, где пол оказался ещё более холодным, можно даже сказать ледяным, Юнги который раз пожалел, что не удосужился надеть тапочки или хотя бы носки. Пачка сигарет, наполовину пустая, по неосторожности владельца летит на пол. Юнги матерится, а после сжимает губы в тонкую полосочку, оглядываясь через стекло на спящего Пака. Не разбудил. Тихий щелчок зажигалки, и вот уже дымится чуть помятая сигарета, зажатая меж двух изящных пальцев. Юнги вдыхает едкий дым, пропускает через лёгкие никотин и растворяется в собственных мыслях. Раз за разом губы смыкаются на влажном фильтре, и всё кажется таким привычным: Чимин за спиной, сигареты по утрам, ожидание какого-то непонятного чуда. Ведь, действительно, у Юнги на душе неспокойно, его тревожит неизвестность. Что дальше? Он не сможет по коробкам и чуланам прятать Мин Юнги, скрывать под футболками и свитерами свою чёртову метку, и, по сути, смысла нет, потому что между ними вроде как любовь, но кое-кто отчаянно боится потерять всё то, что имеет сейчас. За своими размышлениями Юнги не может расслышать, как дверь на балкон приоткрывается и пара голых ножек так же мягко, как и он пару минут назад, шлёпает по полу. — Хён? Снова куришь? — сонно бормочет Чимин, аккуратно касаясь плеча старшего. — Зачем встал? — лениво возмущается тот, чуть испугавшись неожиданного касания. — Как себя чувствуешь? — Не знаю, не понимаю, — вздыхает. — Физически я чувствую остаточную боль — это фигня. На душе неприятно, будто что-то вокруг шеи и на самое дно без возможности выпутаться. Понимаешь? Юнги понимает. У него кроме шеи все конечности скованы и тянут не то, что на дно, а в бездну. Чимин много пережил дерьма, но хуже, чем у Юнги, уже быть не может. Старший молча протягивает тлеющую сигарету, предлагая, немного потряхивая рукой. И Чимин вообще как бы не курит, даже желания никогда не было, но в этот раз предложение он принимает. Протягивает руку медленно и берёт неосторожно под скептическим взглядом Шуги. Он останавливается на мгновение и, нет, не потому, что передумал, а потому, что размышлял: не сильно ли близко держит пальцы? Неважно. Чимин решительно делает затяжку, закашливаясь в ту же самую секунду. Ужасно. В глазах слёзы, горло дым дерёт, а на языке мерзкое послевкусие. Юнги только смеётся, отнимая сигарету, и говорит, что-то о том, что его Чимини слишком невинный. А Пак просто забывает, кто он такой, просто наблюдая за таким простым, домашним и искренним Шугой. Вероятно, это то, чего так не хватало в его жизни — отныне всё будет по-другому. Пол всё еще морозит голые стопы обоих парней. Кто-то делает шаг. Один лишь шаг навстречу. Подрагивающие реснички, закрытые глаза. Чимин максимально осторожно тянется за поцелуем, боясь быть отвергнутым, даже если уверен, что Юнги ему не откажет. — Засранец, — хихикает Мин перед тем, как их губы соединились в нежном поцелуе. Несмотря на то, что это их далеко не первый раз, Чимин всё ещё паршиво целуется. Конечно же, Юнги ему об этом не скажет, а лишь счастливо улыбнётся в губы перед тем, как совсем отстранится. — От тебя сигаретами воняет, — скрывая небольшое смущение, выдаёт младший. Они всё ещё предельно близко. — От тебя тоже, — парирует Юнги, оставаясь в победителях данного раунда, и тянется снова, на этот раз углубляя поцелуй. На этот раз всё по-настоящему. Он хватает зубами нижнюю губу, отдалённо слыша, как шипит Чимин: ранки ещё не зажили полностью, — и мажет по щеке в попытке извиниться. Наверняка выходит слишком нежно и приторно сладко, но под его руками ощущается мелкая дрожь. Выбранный путь не напрасный. Юнги открывает для себя неожиданно целые галактики, он почти физически чувствует взрывы сверхновых, одной за другой, когда Чимин языком нескромно ведёт от ключиц и до подбородка. Вырастает чёрная дыра, такая, что вбирает в себя абсолютно всё. Юнги вдруг оказывается чрезмерно чувствительный, потому что отзывается на каждое касание громким выдохом, и неважно, сколько воздуха осталось в его лёгких. — Хён, я хочу сказать одну глупость, — спешно выдыхает Чимин ему на ухо, а после удивлённо ойкает, ведь Юнги хватает крепко, пальцами утопая в нём же, и сажает на подоконник скрипучий. Мерзко. От контраста температур мурашки волной накрывают тело. Порывы ветра нисколько не благосклонны, они бьют по дубовым рамам. — Говори, — успевает сказать Юнги, а на языке остаётся терпкое «говори, что всегда хотел сказать, не бойся себя», только это уже не важно, потому что губы напротив уже покраснели прилично, и это ни разу не плохо. Ладони, что пару минут назад в безумном ритме метались по чужой спине, сейчас слабо впиваются в плечи, и Чимин, не раскрывая глаз, с немых фраз начинает разговор. Он застывает, раскрыв рот, пока прокручивает желаемое в голове, а Юнги касается его носа своим, и все сценарии летят к чертям. — Хочу, — на грани слышимости. — Чего, Чимин? — Тебя. И у Юнги сносит тормоза. Стекло под спиной дребезжит безмерно, и в свете тусклой луны бледная кожа выглядит до безобразия болезненной, Юнги ногтями ведёт по шее, к багровым пятнам добавляя полоски. Чимину больно. Однако кайф от этого ловят оба. Юнги, как вдохновлённый художник, готов рисовать и ставить росписи, однако теперь ему мало места для творчества, ему нужен холст побольше, и он вцепляется тонкими пальцами в край футболки. — Хён, прошу тебя, — слышится краем уха, — давай не здесь. Они сносят стены. Двоякий смысл тут не специально. Стены сносят, что между ними построены с первой встречи, а также простые белые, с обоями старыми, ведь на своих двоих идти слишком сложно. Терпения ждать всё меньше. Они вместе тонут в фальшивых звёздах. Чимин теряется в белых простынях, когда Юнги вдруг нависает сверху, вдавливая в матрас. Он касается оголённой кожи, а Чимин чувствует, как ледяными отпечатками лезут прямиком в душу. Он не противится. Наоборот, поддаётся навстречу, доверяя всецело мыслям Юнги. Только голова старшего полна лжи. До боли глаза зажмурены, губа до крови прикушена, когда плечи ядовито губами пятнаются до фиолетово-жёлтого, а кожа тупым кинжалом вспарывается. Воздух спирает в комнате настолько, что чёрные цвета начинают плавиться в белых, или же это в глазах плывёт настолько, что, кажется, воздух шатается ветром. Чимин мечется под зубами, когда до безумного доходит, потому что впервые настолько, никогда до такого, чтобы пекло под веком, чтобы сердце — прочь из груди от страха. Ведь ему по коже рисуют мраком. И это лишь часть бесконечной ночи. Он берёт себя в руки. По крайней мере, так кажется изначально, однако стянув с Юнги футболку, пеленой снова стелет пространство. Юнги улыбается хитро, тепло и ёмко, потому что он впервые видит Чимина такого: влюбленного до одури, послушного и чересчур возбуждённого. А у Чимина ведь, правда, впервые. Впервые его кто-то любит, целует, и ему этой отравы мало, он хочет, чтобы до ломки, которая сломает парня в итоге. И Юнги этого хватает, когда он смотрит в глаза напротив, потому что он научился читать Чимина, нет, не как книгу, он видит его, как чёртов горящий баннер на одинокой безлюдной площади. Пальцы цепляют кромку джинсовой ткани, и Юнги сорваться готов по щелчку пальцев, только Чимин краснеет безумно, перехватывая за запястье. Он боится, что не будет выглядеть достаточно красивым для него. Неидеальный. Единственно он не представлял себе, что если бы Мин мог создать идеального человека, то, честно, он бы воссоздал копию темноволосого паренька, сам того не зная. Он заводит крошечные ладошки за голову, чуть придерживая рукой, и шепчет тихо: — Доверься мне. Юнги разводит стройные ноги, проводя рукой по бедру, он ощущает ладошкой мурашки и тонкие волоски, от подобной близости хочется плакать. Чимин привстает на локтях, чтобы получить очередной развязный поцелуй, от которого на утро будет стыдно, однако в данный конкретный момент он не намерен останавливаться ни на секунду. Их фантастическое влечение закипает. И Юнги входит двумя пальцами сразу, только эта доля боли не в наказание. Чимин горячий и до сумасшествия громкий. Он неспешно наталкивается, закусив изнутри щёку, а Юнги кажется, что быть прекраснее просто невозможно. Он достигает своего апогея, когда вскрик рикошетом бьётся о глухие стены, впечатываясь надолго в сознание, а Чимин с трудом выскуливает просьбу сделать так ещё раз. Юнги стягивал с себя бельё в какой-то агонии, когда глаза-бусины следили за теми самыми пальцами, которые пару секунд назад ловко орудовали внутри него. Чимин выгибается максимально и рот открывает в пропавшем крике, когда Юнги медленно входит. Тело к телу, кожа к коже, руки окольцовывают шею, парни не желают быть друг от друга дальше, чем на пару миллиметров. Словно это смертельно. Юнги толкается сдержанно, потому что не хочет навредить, не хочет получать удовольствие один, и, когда младший обвивает ногами его талию, подхватывая ритм, понимает, что сдерживаться больше не может. Всё-таки Чимин безумно громкий. Он вмазывается в рот младшего нелепым поцелуем, кусая его опухшие губы, а тот несдержанно бороздит по футболке короткими ногтями, и если бы не тонкая ткань — невесть что стало бы с его спиной. Юнги придерживает его за голову, под спину, чтобы было комфортнее, ведёт рукой по голому торсу, выуживая ещё более густые стоны. Для него такой Чимин в новинку, он разворачивает его, как новогодний подарок, обёртка за обёрткой, и где-то там, в конце, завёрнута чиминова душа. Кажется, только что он сорвал последний слой, и сейчас Чимин лежит перед ним обнажённый душой, влюблённый по уши и отдающий эту самую любовь ему. Тронь его сейчас неправильно, оброни грубое слово, и он рассыплется, вспыхнет, сгорит или сломается. Парень наращивает темп, напрягаясь. Ловит губами чужие, растворяясь в тепле. Чимин ладони свои запускает в светлые волосы, с силой тянет корни волос, потому что слышит шлепки о ягодицы, и от этого то ли неловко становится, то ли ещё более хорошо, потому что он колени неожиданно хочет свести, а пальцы на ногах поджать до неприятной боли. Только Юнги не даёт, а продолжает яростно толкаться, выбивать из Чимина всё более громкие стоны. Чимин теряется в реальности, пропадает и исчезает из этого мира, перед глазами всё плывет, белеет в преддверии чего-то нового. Парень выгибается всем телом, запрокидывая голову назад, сводя колени. Его штормит дико после оргазма, дыхание загнанное, но он всё же дрожащими пальцами дотягивается до руки Юнги, переплетая пальцы. Юнги догоняет, кончая в него и падая без сил рядышком, так и не отпуская чужую ладонь. Чимина до сих пор колотит дрожью, однако он аккуратно кладёт голову на худое плечо, желая расплакаться от собственного счастья. Без лишних слов. Просто показалось, что он родился для того, чтобы его голова лежала именно на плечах Юнги.

***

Чимин просыпается рано утром. На часах ещё шесть утра. Парень хихикает тихонько, когда смотрит на Шугу, однако воспоминания сегодняшней ночи заставляют его залиться краской. Он дрыгает ногами активно и закрывает ладошками глаза, улыбаясь в попытке отогнать столь смущающие мысли. Ему стыдно, но и радостно тоже. Может быть, он не нашёл своего соулмейта, и это не страшно, потому что он нашёл нечто большее: человека, которого полюбил взаимно. Чимин мило чмокает спящего хёна и осторожно, чтобы не разбудить, выпутывается из одеял, на цыпочках подбегая к комоду. В первом ящике парень находит нижнее белье, поэтому открывает второй, откуда он хватает первую попавшуюся футболку, штаны всё же наденет свои. Под ворохом одежды вдруг виднеется фотоаппарат. Профессиональный. Чимин осторожно достаёт его, рассматривая удивлённо. — Не знал, что Шуга-хён любит фотографировать, — задумчиво тянет он. — У Тэхёна, вроде, такой же был. Не зная зачем, Пак включает фотоаппарат, ему хочется узнать о Шуге больше. Он выбирает галерею. И оказывается обманутым. В который раз. На фотографиях Тэхён. С улыбкой на лице. На фотографиях сам Чимин. С рожком мороженного в руке. На фотографиях Шуга с Тэхёном. И поцелуй в щёку. На фотографиях Шуга, безумно много Шуги. Это фотоаппарат Тэхёна. Чимин не может перепутать.

— Кстати, — поднимает свои яркие глаза старший, — как он выглядит хоть? Мин Юнги же словно легенда какая-то. Никто ничего не знает о нём, пытаются найти, но тщетно. Я вообще до того дня, как на тебе появилось его имя, думал, что Мин Юнги — миф. Тэхён расхохотался громко и коротко ответил: — Худой и низкий. Пожалуй, всё, что я могу сказать.

«Худой и низкий». Чимин оборачивается на Шугу, что сладко спит, и отказывается верить. По щекам катятся крупные слёзы, его, кажется, снова предали. Парень громко всхлипывает, на ватных ногах приближаясь к постели, он не будит Мина, он просто смотрит. «Когда издали закон о двадцати смертях? В этот же вечер он исчез из автобуса. Через пару дней он был дома в состоянии, будто убегал от кого-то. Боже... надо было сразу спросить, что случилось». Юнги, чувствуя неладное, открывает сонно глаза. — Минни, что случилось? — забеспокоился старший, резко садясь на кровати. — Тебя кто-то обидел? — Почему ты не показываешь мне свою метку? — давит в себе слёзы Пак. Он в долю секунды оказывается предельно близко и пальцами крепко хватает ворот футболки, оттягивая. Ему надоела ложь. Под ключицей смольными буквами, кажется, даже чернее, чем у него, выведено «Пак Чимин». — Хён... — голос дрожит. — Объясни. — Чимин, я... Я хотел сказать, — Юнги пытается подойти ближе, однако Пак выставляет ладони вперёд, запрещая. — Я боялся. Боялся, что ты меня оттолкнёшь. Господи, ты так ненавидел меня, помнишь? Как я мог тебе сказать? — Ты должен был не приближаться ко мне, — выплёвывает прямо в лицо. — Я внушил себе, что твоя любовь искренняя, что ты любишь меня, Мин Юнги. Я ошибался, верно? Ты прав, я ненавижу это чёртово имя. Я верил тебе, как щенок, а ты бессовестно врал. Твои слова о любви не стоили и ломаного гроша. Знаешь что? Я устал быть преданным! — в голос кричал Чимин. — Чимин, я правда люблю тебя. Это не ложь. — Смотри мне в глаза и скажи, что я не прав! Смотри мне в глаза и скажи, что я ошибся! Смотри мне в глаза и скажи, что мне не стоит уходить! Ты не можешь быть чёртовым Мин Юнги. Но Мин ничего не скажет, он даже не взглянет, потому что Чимин знает, он прав, он был обманут. — Ты нужен мне! — кричит Юнги в спину стремительно уходящего парня. «Ты уходишь, я пытаюсь обхватить тебя за ноги, стоя на коленях. Останься, останься, останься. Ты пинаешь меня в живот, не по настоящему, мысленно, и передо мной захлопывается последняя дверь. Перед глазами только звёзды, перед глазами только пелена из блестящей пыли, твоё имя на ключице, и я начинаю кашлять, сплёвывая солёные слёзы. Вдруг так тихо сделалось в моём мире без тебя...»