You're my Soulmate

POV Лидия       Будильник, по своему обыкновению, прозвенел в половину седьмого утра, беспощадно вытягивая меня из царства Морфея. Сегодня девятнадцатое февраля — ненавистный понедельник, день моего долгожданного восемнадцатилетия.       Я потянулась за своим стареньким дребезжащим телефоном, не открывая глаз, чтобы, наконец, отключить его и случайно задела локтем пустую чашку, стоявшую на столике рядом, из которой накануне пила ромашковый чай, заботливо заваренный Эллисон специально для меня. Кружка с глухим стуком упала на пушистый ковер молочного цвета и почти утонула в нём. Я вздохнула, вспоминая, какой сегодня день и что должно произойти. Откинула одеяло, села на диванчике, потирая глаза, и, прищурившись, оглядела комнату, погруженную в предрассветные сумерки. Лиловые шторы, сквозь которые пробивался слабый свет, были плотно задернуты. Эллисон я здесь не нашла. Её кровать напротив, аккуратно заправленная и усыпанная разноцветными подушками самых разных размеров, пустовала. Должно быть, подруга проснулась раньше меня, что совсем на неё похоже, и уже спустилась завтракать.       Я поднялась и поставила кружку обратно на журнальный столик около дивана, на котором провела сегодняшнюю ночь. Зевнув и чуть пригладив густые спутавшиеся волосы, я направилась прямиком в ванную, зная, что Элли уже предусмотрительно приготовила мне моё любимое большое голубое полотенце и мягкий белый халат. Я мысленно сказала спасибо Арджент, пообещав себе, что обязательно поднакоплю немного денег и преподнесу подруге какой-нибудь милый подарок в знак благодарности за всё, что она для меня делает. Эта идея возникла у меня в голове еще несколько дней назад, когда я искала в единственной приличной сумке, с которой хожу на работу, свой бейджик, а нащупала бумажный пакет, в котором оказались шоколадные маффины, с наклейкой, на которой почерком Эллисон было выведено: «Приятного аппетита, милая».       Простым «большое тебе спасибо, Элли» тут не отделаешься. Какой раз она уже помогает мне, позволяя переночевать? Я давно сбилась со счета. Становится стыдно, когда Эллисон в очередной раз бросает в сторону гостиной: «Мам, Лидия останется до утра сегодня», пока мы поднимаемся по лестнице в её комнату. Я прекрасно знаю, что Виктория и Крис не против моего присутствия в своем доме. Более того, они рады и даже настаивают, чтобы я почаще приходила в гости и ночлежничала в арджентовском коттедже неподалеку от моего места работы, однако я считаю, что только лишь стесняю родителей Элли и ее саму своим присутствием. Это неправильно, нельзя жить у Эллисон, я же не нахлебница какая-нибудь, у меня свой дом имеется. Вопрос в том, когда я снова смогу появиться там и продолжить нормально, насколько это позволительно в моей ситуации, существовать. Жить, как типичная выпускница старшей школы, подросток с кучей проблем и загонов, до сих пор не определившийся с будущей профессией. Не знаю, когда смогу вернуться. В прошлый раз, когда Ардженты заметили крупный лиловый синяк на моей скуле, я провела у Элли целую неделю, наверняка мозоля глаза родителям. В конце концов мне стало просто напросто неудобно, что я и объяснила подруге. После долгого спора Эллисон все-таки отпустила меня домой, обещая звонить и проверять каждый час, на что мне пришлось пойти, иначе она бы никогда не дала мне и шагу ступить за пределы своего дома.       Я всегда удивлялась, как моей привлекательной, состоятельной, не знающей забот однокласснице, живущей в семье, для которой на первом месте всегда стоит благополучие домашнего очага, мир, любовь и согласие, ещё не наскучило возиться со мной. Напротив, далеко не состоятельной подружкой с вагоном и маленькой тележкой проблем за плечами, которые определенно будут посерьёзнее её заморочек? Вроде того, что сегодня надеть в школу и какого цвета помаду подобрать к выбранному наряду. Для меня всё просто — всегда беру вещи, которые в наилучшем состоянии сейчас, наименее вытянувшиеся и выцветшие, и не крашусь совсем. Не красилась бы, даже если бы могла позволить себе приобрести какую-либо косметику. Я всегда выступала за природную красоту, но молчала, глядя на то, как Элли накладывает на себя плотный слой тональника, перекрывающий естественный румянец. Так, кажется, эта противная штука называется? Наверное, эта моя приверженность к натуральной красоте пошла с детства, от мамы. Никогда не видела и следа косметики на ней, будь то подведённые глаза или подкрашенные губы. Лучезарно улыбающаяся мамочка была прекрасна и без этого.       Эллисон замечательная подруга! Я так, чёрт возьми, люблю её. Вдвойне сильнее (хотя куда уж там сильнее), потому что она единственная близкая подруга, которая всегда понимает меня, оказывает моральную и материальную помощь и во всём поддерживает. На протяжении многих лет она всегда со мной. Что бы ни случилось, что бы я ни сказала, что бы ни сделала — Элли рядом и никогда не посмеет отвернуться. Даже если отвернётся весь мир, я смогу взять её за руку и пройти сквозь все проблемы. Но иногда (я имею в виду, всегда), она перегибает палку. Её щедрость просто не знает границ. Сколько своих блузочек, юбочек и платьев она одолжила мне, а потом не приняла назад, оправдавшись тем, что совсем уже забыла про свою одежду? «Надо же, я правда когда-то носила всё это?» — по-настоящему, что раздражает, удивляется Элли, разглядывая протянутые мною вещи и хлопая пушистыми ресничками. Я отчётливо понимаю, что она жалеет меня. Это задевает, а иногда даже оскорбляет, в то время, как где-то на задворках сознания тоненький голосок убеждает: «Оставь себе, оставь себе, тебе же нужнее…», и вот тогда я начинаю осознавать всю глубину своей нищеты. По-другому это не назовешь. «Оставь себе, Лидс, это не обсуждается», — уже с широкой улыбкой произносит подруга, когда я злюсь и пытаюсь насильно впихнуть ей её же одежду обратно в руки. Эллисон Арджент невыносима. Упрямая девчонка, которая всегда всё делает по своему. Вот такая вот она у меня — упорная, настойчивая и целеустремленная. Взять эту одежду, например. И уж, конечно, я не могу не припомнить те злосчастные маффины, которые она кинула мне в сумку в то утро. Это не первый раз, когда она оставляет мне перекус без моего ведома, пока я занимаюсь водными процедурами. Ну разумеется, ведь знай бы я, что Эл пытается меня подкармливать, ни за что не взяла бы из её рук больше ни одного кусочка вкусной домашней выпечки, приготовлением которой она занимается с мамой.       Что же можно ей подарить, учитывая ограниченность моего бюджета? Может быть, вязаный шарфик или подарочный сертификат в «Macyʼs»? Думаю, Элли не откажется от парочки новых косметических безделушек, которые она так любит. Не уверена, что потяну всю его стоимость разом, но попробовать можно. Тогда мне нужно взять дополнительную смену в кафе. Сегодня же упрошу Дерека дать мне её.       Размышляя над всем этим, я скинула пижаму и включила воду. Уже стоя под горячими струями воды в душе, позволила себе ненадолго окунуться в воспоминания прошлого, обосновывая это сегодняшним праздником, который перестал для меня быть таковым ещё десять лет назад. В день, когда мне исполнилось восемь. Но вспомнила я не то ужасное празднество, устроенное мамой Элли в мою честь, которая, конечно, хотела как лучше, подписывая приглашения из ярко-розовой бумаги, адресованные моим одноклассницам и заказывая большой праздничный торт, украшенный разноцветными цветами из сливочного крема и большой свечой-восьмеркой в самом центре этого шедевра кондитерского искусства. Небольшое празднование, с любовью организованное миссис Арджент, вылилось в кошмар с битой посудой и перепуганными детьми. Об этом случае категорически не хотелось вспоминать.       Я вспомнила маму. Её мягкие черты лица, добрые зелёные глаза и рыжие волнистые волосы, точно как у меня. Вспомнила, как мама целовала меня в лоб каждый вечер после чтения интересной книги, которая затягивала, будто омут, в свой волшебный мир. Именно мама привила мне любовь к чтению. Я помню, как радостно бежала в кровать, предвкушая свои сегодняшние приключения и путешествия на дальние континенты. Мама улыбалась, брала книгу и садилась на кресло у кровати. Она поправляла мое одеяльце, следя, чтобы оно не сползло, и я ненароком не замерзла в своей легкой пижамке, и начинала читать. Впрочем, как бы интересно мне не было слушать историю, мамин голос все равно действовал на меня, словно усыпляющий порошок, снотворное, и я начинала дремать. Тогда мама откладывала книгу и нежно чмокала меня в лоб, а я бормотала что-то нечленораздельное в ответ. Мама с улыбкой шептала на ушко «спи сладко», гасила свет и прикрывала дверь детской. В моей памяти навечно закрепилось это воспоминание. Одно из пары воспоминаний о маме, которое я помню до мелочей. Большинство остальных размыты, отделены от меня мутной пленкой или стеклом. Одно из таких — день благодарения две тысячи третьего года, последний праздник, который мама провела дома, в кругу семьи. Тогда ещё никто не знал, что жить ей осталось считанные месяцы. Мамочку погубило заболевание, которое называется болезнь Крейтцфельдта — Якоба, попросту говоря, слабоумие, мультифокальная деменция, как нам потом объяснили с отцом, со множественными очаговыми поражениями, которая начала усиленно прогрессировать после моего рождения.       Мы с мамой и бабушкой, которая скончалась почти сразу после маминой смерти, приготовили праздничный ужин: фаршированную индейку с клюквенным сиропом и большой сладкий тыквенный пирог. Весь день у меня горели глаза и с лица не сходила улыбка. Я была так взволнована, что совсем не замечала странного состояния мамочки. Не стоит сбрасывать со счетов и то, что я была ребёнком и многого попросту не понимала. Мама периодически забывала где находится и что делает, а бабушка ей напоминала, поглядывая на меня. Мамины руки практически постоянно тряслись, движения были нервными и дергаными, почти сердитыми. Раньше такое проявлялось только после нервных срывов, которые у неё иногда случались, но тогда она быстро приходила в норму. Того, что с ней творилось в тот день, не происходило никогда.       Неясно помню наш странный разговор в тот вечер, когда мама в очередной раз пришла ко мне почитать перед сном:       — Мое солнышко, Лидия… — мама притянула меня к себе и посадила на колени. Она заправила мне прядь рыжих волос за ушко и продолжила. — Ты стала такой большой, моя девочка.       — Мамочка, расскажи мне о чёрточках! — нетерпеливо попросила я.       «Чёрточки» — вот, как я это называла, несмотря на то, что понимала, что это собственно такое. Эта метка, татуировка, которая высекается на запястье в день, когда тебе исполняется восемнадцать лет и определяет твою родственную душу. Человека, предназначенного одному тебе. Родственные души — это люди, которые не просто встретятся в данной жизни, не просто будут любить друг друга, а будут связаны вне пространства и вне эпох. Их души будут стремиться друг к другу, будут чем-то родным, важным, незыблемым. Между этими людьми существует целая, черт возьми, Вселенная. Я любила, когда мама рассказывала мне об этих непростых «чёрточках». Моё личное название этой метки появилось в глубоком детстве, когда я заметила, что у мамы на запястье нацарапаны какие-то чёрные каракули. Я спросила, что это такое, на что мама ответила без колебаний: «Здесь написано Дэвид Мартин, имя твоего отца. У тебя такая тоже появится». «Дэвид Малтин?», — не выговаривая ненавистную букву, уточнила я. «Нет, — засмеялась мама, — имя будет другое, солнышко».       — Конечно я расскажу тебе, милая. У тебя появится такая метка через много лет. Ты будешь уже взрослой, красивой девочкой, — мечтательно говорила мама, перебирая мои длинные распущенные волосы, — будешь учиться в колледже и встретишь этого самого человека, имя которого будет написано вот здесь.       Мама прикоснулась к моему запястью, а я шутливо вырвала маленькую ладошку из маминой и, вскочив, обняла её за шею и поцеловала в щёку.       — Ох, солнышко, — прошептала мама. Она всегда звала меня солнышком, вкладывая в это слово столько нежности и любви, сколько способно было вместить её сердце.       — Мамочка, я люблю тебя.       С этих моих слов начинается полная неразбериха. Из памяти постоянно выпадают, вылетают и стираются размазанные обрывки прошлого. Временами выскакивают полуслова, случайные фразы. Я не могу составить целостную картину, как бы мне этого не хотелось.       — И я люблю тебя, дорогая. Я желаю тебе счастья… Лидия, мое рыжее солнышко, помни, что я люблю тебя, хорошо? Помни, что я всегда рядом с тобой… — кажется, Натали Мартин плакала.       А уже глубокой ночью ее госпитализировали с эпилептическим припадком. Я припоминаю, что проснулась от какого-то шума и света, бьющего в стеклянную вставку двери, и выскочила из своей детской.       — Папа?! — воскликнула я, глядя, как отец сидит на полу возле неё и крепко держит закатившую глаза маму, тело которой судорожно сокращалось и казалось, что она не может вздохнуть. Меня, пятилетнюю девочку, очень напугало это зрелище. Я тогда слишком остро на все реагировала.       — Лидия, иди в кровать! — ответил он, повысив дрожащий голос. Папа боялся и не знал, что делать, беспомощно сжимая мамины плечи и повторяя её имя.       Я испуганно сорвалась с места и убежала обратно в детскую, хлопнув дверью. Быстро залезла на кровать, сглуха накрываясь одеялом и тяжело дыша. Больше ничего не помню. Лишь пара размытых воспоминаний еще маячат перед глазами. Бесконечные походы в больницу с отцом и измученное лицо мамы. Кажется, что в свои последние дни она и вовсе забыла, кто мы такие. А может, она вообще бесконечно кричала и рвала простыни, не различая день и ночь, выдумку и реальность, пока смерть, наконец, не облегчила страдания.       Я навзрыд разревелась от бессилия. Как мне не хватало мамы сейчас. Именно сегодня, именно в такое важное для меня время. Эта женщина не заслужила такой короткой жизни, нет. Почему все так обернулось? Почему она ушла, почему оставила меня совсем одну, жить впроголодь с пьяницей-отцом, который помешался на алкоголе, когда увидел её бездыханное тело в гробу? Почему? Всхлипывания могли бы продолжаться еще долго, но вода, до этого заглушавшая непродолжительные рыдания, переключилась на холодную, и мне просто пришлось успокоиться и выйти. Я решила просто проигнорировать этот эмоциональный всплеск и спуститься вниз, встретиться лицом к лицу с Арджентами, будто ничего и не было. Жалость мне глубоко неприятна во всех отношениях. Все еще хныкая и дрожа всем телом, я выключила воду, вышла из душа (в тот момент похожая, наверно, на мокрую мышь), надела халат и плотно обмотала голову полотенцем.       Вернувшись в комнату Элли, я, к своему удивлению, не обнаружила ни кружки, ни постельного белья на диване, которое сама как раз собиралась убрать. Ничего подобного. Вместо этого на нём покоилось какое-то голубое воздушное платье с коротким рукавом и белый ремешок к нему. Я дотронулась до ткани и обомлела. Это явно что-то безумно дорогое. Платье, о покупке которого я даже заикнуться не могла. Нет, это уже слишком. На этот раз совсем не смешно, Эллисон!       Я быстро схватила платье, побежала вниз и прошла, шлепая босыми пятками по паркету, на кухню, где меня встретил потрясающий аромат вкусной выпечки. Там, рядом с миссис Арджент, копошащейся у плиты и напевающей что-то веселое себе под нос, сидела за столом Эллисон, подогнув под себя одну ножку и качая другой в такт мелодии.       — А вот и она! — радостно хлопнула в ладошки подруга. — Как спалось, Лидс?       — Доброе утро, Лидия. С днем рождения, — улыбнулась Виктория Арджент, обернувшись. — У тебя что-то глаза красные. Не выспалась? Она опять спала на диване? — обратилась она уже к дочери. — Эллисон, могла бы, между прочим, и уступить свою кровать.       — Мам, о чём ты говоришь? Это же Лидия, она…       — Это что ещё такое?! — я перебила Эллисон и потрясла перед ней платьем, держа его за вешалку.       —…в своем репертуаре, — закончила Арджент-младшая. — Мой подарок на день рождения! Поздравляю, милая! — воскликнув это, она резво сорвалась с места и побежала меня обнимать.       — Элли, я не могу его принять, — мой голос прозвучал приглушенно из-за объятий и рассеянных поцелуев в обе щеки. Подруга буквально повисла на мне, блокируя любые попытки вырваться из крепкой хватки.        — Эллисон, я серьезно! Уверена, что количество нулей на его ценнике далеко перевалило за приемлемое для меня. Я же не расплачусь с тобой, это неправильно!       — Лидс, это неважно. Платье — вообще-то мой тщательно выбранный подарок на твое восемнадцатилетие, дорогая, так что будь добра заткнуться и надеть его сейчас же! — строго приказала она.       — Что? Сейчас? — переспросила я.       — Да! Конечно! Чего ты ждешь? Давай!       Эллисон легонько подтолкнула меня к лестнице и шлепнула по заду.       — Ждем тебя к завтраку, девочка, — услышала я голос миссис Арджент, когда начала снова подниматься наверх.       — Мам, она уже не девочка, ей восемнадцать.       Я зашла в комнату подруги, повернулась к большому зеркалу в полный рост, удобно расположившемуся за розовой ширмой около шкафа-купе, и медленно развязала халат. Я надела платье из очень приятного на ощупь материала, и подумала, что ещё никогда за всю жизнь не надевала на себя ничего дороже этой голубой тряпицы. Одернув наряд, который заметно подчеркивал визуально увеличивал небольшую грудь, и мягко струился по округлым бедрам, я успела покрутиться перед зеркалом и поразмыслить о том, что платье довольно неплохо сидит на мне. Мои формы всегда были округлыми, в отличии от угловатости Эллисон. Это отчетливо проявлялось не только в фигуре, но и в чертах лица. В недалеком детстве, помню, у меня были маленькие розовые щёчки, которые абсолютно все очень любили тискать, в то время, как об острые скулы Элли буквально можно было порезаться. Я непринужденно растягивала яркие и пухлые от природы губы в улыбке, в то время, как Эллисон приходилось наносить по нескольку слоев разной уходовой косметики, бальзамов и помадок, чтобы хоть немного сделать свои тоненькие губки похожими на мои. Элли не раз говорила, что завидует моим внешним данным. Я же отмахивалась, хотя сама понимала, что с фигурой мне, похоже, повезло.       Немного потоптавшись за ширмой, добавляя к образу тонкий кожаный ремешок, я прошла в ванную, опустилась перед роскошным арджентовским туалетным столиком, и, найдя фен в ящике, куда Эллисон сваливала утюжки, расчески и все остальные штучки для волос, включила его и начала сушить свои рыжие влажные прядки. Закончив, я вытащила расческу и уже хотела по привычке обхватить все волосы рукой и поднять их наверх, когда услышала голос:       — Собираешься опять завязать этот ужасный конский хвост на голове?       Элли стояла, прислонившись к косяку и властно сложив руки на груди. Она вздохнула и подошла ко мне так, что я теперь могла видеть её отражение в зеркале напротив.       — Эллисон, мне все равно, что ты думаешь о моей прическе.       — А давай сделаем тебе локоны? — предложила она, внимательно рассматривая мои волосы в отражении и игнорируя мой ответ.       — Нет. Я хочу хвост, даже если тебя этот вариант не устраивает. Главное, что мне удобно, — серьёзно сказала я.       — Главное — произвести впечатление, дурочка! — улыбнулась подруга и достала новороченную плойку из того же ящика.       — На кого?       — На окружающих, конечно. Сейчас сделаем из тебя красотку, — Эллисон подцепила небольшую прядку моих волос и накрутила её на прибор, который успела незаметно включить в розетку.       Её слова немного обидели меня. «Сделаем из тебя красотку». А что, обычно я уродина, так, получается? Я ничего не сказала, пристально следя за Элли. Она мастерски владела плойкой, поэтому мы довольно быстро закончили, но на этом её манипуляции с моим внешним видом не закончились. Эллисон настояла на косметике, а я не смогла отговорить её от этой дурацкой затеи, хотя отчаянно пыталась. В конце концов, мы решили, что добавить немного блеска на губы и тушь на ресницы будет более, чем достаточно. По правде говоря, рука Эл упрямо тянулась к синим перламутровым теням для век. Мы даже поспорили и чуть не подрались из-за этого. Я почти смыла тени в унитаз, ха-ха.       Смеясь и вспоминая происшествие в ванной, мы спустились вниз и сразу подоспели к столу. Виктория раскладывала по тарелкам пышные ароматные панкейки, поливая арахисовым маслом, а Крис удобно устроился во главе стола, читая газету и попивая бодрящий утренний кофе.       — Доброе утро, папа, — звонко сказала Эллисон. — Ну, мам, я же хотела малиновый джем, а не масло, ты что, забыла? — обиженно надула губки она, как только плюхнулась на стул и разглядела свой завтрак.       — Доброе, Элли, — он оторвался от чтения. — И тебе, Лидия, с днем рож… Бог ты мой! Что она с тобой сделала? — ошарашенный Арджент пару секунд поглядел на меня, а потом обратился к дочери. — Что ты с ней сделала?       — Привела в порядок. Ну разве не красотка, м? — довольно улыбнулась гордая Элли, подмигнув мне и сделав глоток горячего чая.       — Лидия, прекрасно выглядишь. Тебе очень идет эта прическа, — ласково произнесла миссис Арджент и отошла к раковине, складывая в неё грязную посуду, которая осталась после готовки.       Я немного смутилась от такого внимания к своей персоне, однако была невероятно счастлива сейчас. Сидела, поедая блинчики, и наслаждалась этой семейной идиллией, которой, вероятно, была пронизана и моя кухня много лет назад, когда мама еще была жива, а отец не страдал от алкоголизма.       — Ха-ха, надо же! Представляете, Стилински на грани банкротства! — вдруг воскликнул Крис, нарушая тишину, сопровождаемую звуком льющейся из крана воды.       — Кто? — не поняла Эллисон.       Стилински, знакомая фамилия. Я где-то слышала её раньше. Скорее всего в новостях по телевизору.       — Нефтяной магнат калифорнийского штата, вот кто.       Ну, конечно. Крис с улыбкой бросил газету на стол, так что теперь я могла увидеть статью и крупный заголовок на первой полосе: У НЕФТЕДОБЫЧИ В США РЕКОРДНЫЕ УБЫТКИ. Я продолжила читать.

«Американская нефтяная компания NYSE: OXY оказалась на грани банкротства. Владелец компании, 55-летний Джон Стилински, оказавшийся в щекотливом положении, отказался комментировать ситуацию. На данный момент Джон проживает в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, где и находится штаб-квартира Occidental Petroleum. 28-летний Стайлз Стилински, один из сыновей Джона, являющийся председателем совета директоров и главным управляющим компании, несколько недель назад, по счастливому стечению обстоятельств, был пойман репортерами на улицах штата Висконсин, в Милуоки, но от интервью, как и отец, воздержался. Напоминаем, что убытки OXY составляют 1,6 млрд долларов, что для компании является худшим показателем за 28 лет. Ранее аналитическая компания Wolfe Research сообщала, что при нынешнем уровне цен на нефть уже к середине 2017 года примерно треть американских нефтяных компаний могут заявить о банкротстве…»

      К статье прилагалось две фотографии, одна из которых — фото улыбающего Джона Стилински в строгом костюме с галстуком. Другая — фотография симпатичного молодого человека, прогуливающегося по оживленной улице Милуоки. Подпись под этой фотографией гласила: Стайлз Стилински — первенец Джона Стилински, наследник одной из крупнейших нефтяных компаний в Америке.       — Ну и что, пап? — недоуменно взглянула на отца Эллисон, не закончив читать.       — Да ничего, просто забавляет меня вот это всё, — усмехнулся Крис, забирая газету и аккуратно сворачивая её. Он повернулся к жене. — Милая, а ты не думала о том, чтобы переехать, например, в Австралию?       Я тихонько засмеялась и посмотрела на Эллисон, которая, не замечая ничего вокруг, была усердно занята своим завтраком, от которого её отвлёк отец с его нефтью.       — Что? — Виктория подошла к мужу и, звонко рассмеявшись, обняла его со спины, наклонившись. — Что ты говоришь?       — А что не так? Уникальная страна, на самом деле, — Крис дотронулся до жены, неловко выкручиваясь.       — Эллисон, а вам не пора в школу? — как бы между прочим поинтересовалась через секунду миссис Арджент, поглядывая на настенные часы.       — Боже, Лидс! — Элли, проследив за взглядом матери, закашлялась и сделала большой глоток чая из кружки. Она отправила в рот еще пару блинчиков и, потащив меня за собой, вскочила со стула.       Мне пришлось со всех ног мчаться наверх за учебниками. Недолго думая, я схватила ту самую «приличную» сумку, с которой хожу на работу и скинула туда все свои школьные принадлежности. Что-то подсказывало, что с платьем будет смотреться лучше она, нежели любимый потрепанный рюкзак. В конце концов, оказавшись у порога, я быстро зашнуровала чёрные кожаные ботинки, подаренные Эллисон на Рождество, накинула пальто, купленное в прошлом году, на которое я несколько месяцев копила деньги, потому что близились холода, а мне совершенно нечего было носить, и повесила красную сумку на плечо.       — Люблю вас, — бросила Элли, и мы выбежали за дверь.       Как я и думала, в школе никто, кроме Джексона, даже не вспомнил о моём дне рождении. Как только мы с Эллисон вошли в класс экономики, извинившись за опоздание, и я приземлилась на свою парту, сзади послышался шёпот:       — Лидия! С днём рождения! — Джексон искренне улыбался и, видимо, очень хотел привлечь моё внимание.       Джексон — милый парень, мой друг и одноклассник, с которым интересно общаться и проводить время. Я познакомилась с ним в первом классе, когда запуганной девочкой вошла в свой класс и остановилась на месте, не зная, что делать. Он подошёл ко мне и спросил, как зовут, после чего представился и предложил сесть за пустую парту, находившуюся перед его. Мы разговорились, а вскоре и подружились. Уиттмор стал первым человеком, который захотел познакомиться со мной, помог освоиться в школе. Он преданный, чуткий и надёжный друг, которому, чуть что, всенепременно можно выплакаться в жилетку, не опасаясь осуждения или ещё чего-то. Кроме всего прочего, Уиттмор — красивый, статный юноша, о котором, наверняка, мечтает вся женская половина нашей школы, но он не проявляет симпатии ни к кому, кроме… меня. Однажды в девятом классе, в День Святого Валентина, я нашла в своем шкафчике открытку. Это было очень неожиданно и приятно, ведь никто никогда не дарил мне подобные вещи. Я быстро прочитала открытку, в которой, как оказалось, Джексон прямым текстом излагал свои чувства. Он и сам понял, что эта была не лучшая идея, увидев мое растерянное выражение лица и наблюдая за реакцией. Я не чувствовала к нему того же, что чувствовал он. В Джексоне я видела только друга, не более. Тогда мы решили просто остаться друзьями, но я-то знаю, что он никогда не сдастся. Такой уж Джекс. Все равно будет отчаянно добиваться моего внимания. Жаль ли мне Уиттмора? Да, скорее всего, жаль. Но сердцу не прикажешь, я не могу внезапно взять и влюбиться в этого парня, не могу.       Как только прозвенел звонок на перемену, Джексон сразу же подошёл ко мне, изъявляя желание проводить до кабинета химии, хотя, насколько мне известно, у него в расписании следующим уроком значилась история. Эллисон ушла на английскую литературу.       — С Днём рождения, — еще раз произнес он, видно решив, что в первый раз я не расслышала.       — Спасибо, Джексон, — вежливо ответила я, прижимая к груди тетради по химии — в свободное время я готовилась к важной зачётной работе.       — Ты сегодня вечером не занята? Может быть погуляем?       — Прости, сегодня не могу. Работа сразу после школы, даже не успею заглянуть домой, — уклончиво ответила я.       — А после работы ты свободна? Я мог бы заехать за тобой, знаешь…       — Не выйдет. Моя смена закончиться в восемь вечера, и единственное, на что у меня хватит сил — это доползти до дома и сделать домашнее задание. Извини, Джексон, я правда не могу никуда пойти с тобой, мне жаль.       Я поспешно удалилась, не желая видеть его реакцию. Знаю, что делаю ему больно, но иначе поступить не могу. Хотя, с другой стороны, разумно ли звать меня на свидание, когда мы кажется уже все прояснили в отношениях? И вообще, я сказала ему чистую правду, я работаю допоздна именно сегодня, в свой день.       Я тяжело вздохнула, зашла в кабинет и, сев за свою парту, начала повторять конспекты.       — Мартин, вот это да, — прозвучал над головой ядовитый голос, отвлекая меня от химии.       Я подняла голову, чтобы убедиться в том, что сразу узнала говорящего. Напротив стояла Эрика со своей свитой «подружек». Закатив глаза, я вернулась к записям. Рейес опустилась на стул передо мной, демонстративно откидывая свою белоснежную шевелюру с плеча. Какой пафос, меня сейчас вырвет.       — И чего это ты так вырядилась? Что это такое? — она с пренебрежением подцепила прядь моих волос карандашом, который только что стащила у кого-то с парты.       — Это мои волосы, — голос предательски дрогнул. Я не боялась Эрики, я боялась того, что она может наговорить перед толпой зевак, которые уставились на нас.       — Да я вижу. Что это на тебе такое надето?       — Одежда, Эрика. Платье, представляешь? — я глянула на нее исподлобья. Как же она раздражала на протяжении уже многих лет. Узнав о моей сложной ситуации, в которой я оказалась после маминой смерти, Эрика не упускала шанса на каждом шагу кричать о том, что мой отец алкоголик, а я зарабатываю на жизнь проституцией. Да, я сейчас серьёзно. Она придумала эту мерзость и пустила слух, но это никак не отразилось на мне, потому что со мной и так никто не изъявлял желания общаться, ничего не изменилось. Почему она так поступала и что я плохого я ей сделала — было загадкой для меня и для Эллисон.       — Даже не думай, что сможешь реанимировать свою репутацию хорошенькой отличницы, Мартин. Я о тебе всё знаю. Помнишь, что было в первом классе? Твой праздник, день рождения? Подожди-ка, так сегодня он, да? Твой день рождения? Поэтому ты так нарядилась? — Эрика мерзко усмехнулась. — Ты ничтожество, Мартин. Ты выглядишь глупо. Ты всегда останешься маленькой девочкой, а твой отец сопьётся и будет гнить в земле, поняла? — прошипела она и гордо удалилась.       К горлу подступил противный комок, который я с трудом проглотила. «Лидия, послушай, не плачь. Эта стерва только и ждёт, когда ты дашь слабины, чтобы растоптать тебя», — говорила я сама себе и сдерживала слезы. Однако, выписывая окислительно-восстановительные реакции в тетрадь, я все же сломалась. Несколько капель упали на лист бумаги и слились с не высохшими чернилами. Рейес унизила меня, снова. Рейес считает, что ей в этом мире все дозволено. Рейес не задумывается о чувствах окружающих. Рейес — гадкая сука.       Остаток дня прошел без происшествий. Я написала несколько контрольных работ, к которым усердно готовилась весь вчерашний вечер, наверняка мешая Элли спать (она не подавала виду, отвернувшись к стенке, но я-то знаю, что она ужасно сердилась) и, попрощавшись с Эллисон, отправилась на работу. После уроков меня ненадолго задержали, а это значит, что я уже опаздывала. Дерек не любит, когда я опаздываю, нужно поторопиться.       Я вышла из школы, стуча ботинками по асфальту, присыпанному снегом, и направилась к своему джипу, старому доброму голубому джипу. Он, конечно, не какой-нибудь там Порш или Тойота (я не разбираюсь в марках тачек), но кататься можно. Быстро запрыгнув в машину, круто выехала с парковки и направилась в сторону кафе.       Десять минут спустя запыхавшаяся я ввалилась в полупустое помещение, с которым я уже успела породниться. Это кафе, в котором я работала с шестнадцати лет, не было каким-то безумно дорогим местом, куда приходят пить кофе гламурные девицы и вечно занятые бизнесмены. Здесь не устраивали деловые встречи, не приводили девушек на свидания. Это кафе, в которое заглядывали пожилые дамочки, чтобы выпить по чашке чая и посплетничать. Сюда прибегали школьники после уроков, чтобы перекусить и отдохнуть после школы, заглядывали проголодавшиеся прохожие. Это кафе было по-своему уютным, здесь царила своя собственная атмосфера, и я бы никогда не смогла назвать «Кофейню Хейла» глухим, гиблым и дешевым местечком, хотя именно таковым оно казалось в глазах окружающих.       Кира, милая черноволосая девушка с тёмно-карими глазами, которую Дерек взял на работу осенью, и которую я заменяю, работая посменно, приветливо мне улыбнулась, когда я, будучи уже в фартучке, скинула свои вещи в пустующий кабинет Хейла и зашла за барную стойку, осторожно прикалывая бейджик «Лидия Мартин, бариста». Мы довольно быстро подружились с Юкимурой, она была простой девочкой без каких-либо заморочек и подобного. Кира часто прикрывала меня, работая дольше обычного, когда понимала, что я задерживаюсь в школе и не могу придти вовремя. Сама Юкимура завалила экзамены в прошлом году и не поступила в колледж. Сейчас же, насколько я знаю, она активно готовится к реваншу. Я искренне надеюсь, что у нее всё получится.       — Ну что, тебя можно поздравить с восемнадцатилетием? Прекрасно выглядишь сегодня, такая взрослая, — сказала Кира, развязывая ярко-красный фартучек.       — Да, спасибо, — немного смутилась я, забирая волосы в хвост, который терпеть не могла Эллисон. Во-первых, этого требовала работа, а во-вторых, Элли здесь не было и она не могла видеть меня. А распущенные волосы, признаюсь, уже успели мне порядком надоесть. Они постоянно лезли мне в лицо, мешая и отвлекая.       — Я пойду, Дереку привет, если появится, — сообщила Юкимура, выходя из-за стойки.       — Ха-ха, не появится. Он был здесь на прошлой неделе, а чаще, чем раз в две недели, его в этом кафе не увидишь, уж поверь мне, — с улыбкой ответила я.       Спокойствие, царившее в кофейне, нарушил старый дверной колокольчик, оповещая о новом посетителе. Это был взъерошенный кареглазый и темноволосый молодой мужчина, который быстро забежал в кафе. Мне почему-то показалось, что я его уже где-то видела, хотя это невозможно. Вид у него был весьма озабоченный. Он подошёл к барной стойке и облокотился на нее. Я такого не ожидала и немного отшатнулась назад. Через минуту у мужчины зазвонил телефон.       — Блять, Скотт, — резко ответил он, в то время, как мы с Кирой, которая по-прежнему стояла у двери кабинета Дерека, переглянулись, — я не собираюсь стоять и мёрзнуть, глядя на то, как ты клеишь семнадцатилетних школьниц средь бела дня, надоело.       Спустя некоторое время, он отнес телефон от уха и взглянул на меня, холодно спросив:       — Как называется кафе?       — «К-кофейня Хейла», — заикаясь от какого-то странного волнения в груди, ответила я.       — Я в «Кофейне Хейла» ниже по улице. Ну, а куда мне деваться? Жду, давай быстрее, — пауза, он вздыхает. — Как же ты меня заебал…       Мужчина убрал телефон и я, кашлянув, с кивка Киры начала говорить:       — Не могли бы вы, пожалуйста, не употреблять нецензурные выраж…       — Простите. Можно эспрессо? — заткнул он меня. Наши взгляды снова встретились. — Я подожду.       С этими словами он прошел в глубь кофейни и сел в дальний угол, к большому окну, открывающему вид на кишащую людьми улочку Чикаго. Кира пожала плечами, а я принялась готовить кофе. Несколько минут спустя, я решилась сама отнести стаканчик этому мужчине, хотя у нас тут не принято, все-таки самообслуживание.       — Ваш кофе.       Я развернулась и засеменила обратно к стойке. В этот же момент дверь снова распахнулась, пропуская морозный воздух внутрь. Снова мужчина, моложе первого. Парень, скорее. Он с улыбкой подошел к столику первого и сел напротив, развалившись на стуле. Первый никак на это не отреагировал, вместо этого только отпил кофе из стаканчика. Мы с Кирой заинтересованно наблюдали за этой сценой.       — Ну?       — Что «ну?», — спросил первый.       — И чего ты психанул и бросил меня? — поинтересовался второй.       — Скотт, ты понимаешь, что мы здесь не за тем, чтобы подцепить хорошеньких молодых девчонок и провести с ними бурную ночку, как ты обычно поступаешь?       — Ладно, тогда зачем мы здесь, а? Ну вот, ты и сам не знаешь, — Скотт усмехнулся. — Стайлз, а чем здесь ещё заниматься, в этом холодном северном городке, кроме как согревать одинокие сердца…       — О, боже, — выпалила я, прервав их диалог. «О, боже», — снова выпалила я, только уже в своей голове, поняв, как сильно только что облажалась. Они оба точно слышали мой голос и повернули головы в мою сторону.       Кира перевела свой взгляд с парней на меня и удивленно вскинула брови. Я, зная, что так не делается, подхватила её за локоть и повела в кабинет Дерека.       — Ты знаешь, кто это? — прошептала я, когда мы оказались внутри.       — Кто? — не понимала Юкимура.       — Сыновья Стилински, нефтяного магната Соединенных Штатов Америки.       У меня бешено стучало сердце, хотя я сама толком не понимала из-за чего именно оно билось с безумным ритмом. Ну, сыновья Стилински, и что, собственно? Пусть дальше сидят спорят.       — Да ну, — отмахнулась Кира. — Не может быть. Ты уверена?       — На счет того, что старше — абсолютно, видела его в газете сегодня утром. Зовут Стайлз. А вот на счет второго я сомневаюсь, — я медленно перевела дыхание.       — Эй, успокойся, дыши. Всего лишь сыновья какого-то там магната, подумаешь, — улыбнулась Кира. — Я открываю дверь…       — Нет! — я плотно обхватила дверную ручку.       — Да, Лидия, а вдруг они воры? Я открываю дверь.       Дверь рывком распахнулась, и мы с Юкимурой буквально вылетели из помещения. Я, мило улыбаясь сведенным с толку парням, проследовала за барную стойку. Они разом встали. Стайлз направлялся ко мне, а Скотт — к выходу. Я немного испугалась, встретившись глазами со Стайлзом, которого явно что-то не устраивало.       — Самый отвратительный кофе, который я когда либо… — он не договорил. Мне показалось, или Стайлз уставился на мой бейджик? Я хотела уже забрать кофе из его рук, как он вдруг сделал несколько длинных глотков.       — Ты здесь работаешь? — в корне сменив тон, спросил он.       — Что? — я была ошарашена.       — Ты работаешь в этом кафе?       — Ну да, а что не так?       — Сколько тебе лет? — он в наглую разглядывал меня и задавал странные вопросы.       — Сегодня исполнилось восемнадцать, а какое это имеет…       — Стайлз! — раздался голос Скотта, которому надоело ждать. — Мне высказываешь свое недовольство по поводу семнадцатилетних школьниц, а сам флиртуешь с одной такой же, ну ты даешь, братик, — возмущенно заявил он.       Последнее, что я услышала, перед тем как дверь захлопнулась, было что-то вроде:       — Скотт, это она…       Ничего не понимаю. Странные все-таки ребята. Что они забыли в Чикаго? Сидели бы в своём солнечном Лос-Анджелесе и жили припеваючи, пока, конечно, есть на что жить. Я пожала плечами и выбросила недопитый кофе Стилински в мусорное ведро.       Дома у Элли меня поджидал прекрасный шоколадный торт, испечённый миссис Арджент в честь моего дня рождения и пара купюр, от которых я хотела отказаться, но Виктория настояла на том, чтобы я приняла этот подарок от неё и Криса. Она так же сказала мне, что я являюсь членом их семьи, и лично ей прихожусь любимой доченькой. Мне было очень приятно, на глаза навернулись слезы. После продолжительных объятий миссис Арджент отправила нас с Эллисон наверх вместе с тортом и сказала, чтобы мы не засиживались допоздна.       Как только я переодела пижаму, сразу упала на свой диван, облегченно вздыхая. Эллисон завернулась в одеяло и сидела на кровати, обнявшись с ноутбуком. Она пригласила меня посмотреть с ней какой-нибудь фильм, но я отказалась.       — Эй, — она запрыгнула ко мне на диван, — я слышала, как ты плакала в ванной утром, когда убирала постельное белье и доставала платье. Может быть, хочешь поделиться, Лидс?       — Хочу, — я посмотрела на Элли чувствуя, что сейчас точно не выдержу и расплачусь, — я вспоминала маму.       — Крошка, иди сюда.       Эллисон сгребла меня в охапку и крепко прижала к себе, успокаивая. Я закрыла глаза и начала тихо говорить:       — Ты знаешь, порой мне так ее не хватает… Я отчаянно ищу её везде. В своих снах, воспоминаниях… Но Элли, я понимаю, что она больше никогда не будет со мной рядом… Она там, на небе, — я усмехнулась сквозь слезы, — и она наблюдает за мной. Наверняка наблюдает, я верю в это… я хочу верить… — я громко всхлипнула.       — Шшш… — Элли гладила меня по голове.       Прошла целая вечность, прежде чем я осознала, что случилось. Сами не замечая того, мы уснули. Просто вырубились на пару часов. Меня разбудил радостный крик Эллисон.       — Лидия! — она указала пальцем на моё запястье, на котором было что-то написано.       Совсем забыла про метку, хотя так ждала её появления.       — Эллисон! — закричала я и подпрыгнула.       Я обрадовалась появлению татуировки, но улыбка сразу же исчезла с моего лица, когда я прочитала имя, значащееся на коже.       — Вот чёрт, — произнесла Элли, зажимая рот ладошкой.       На моём запястье строгим шрифтом было выведено: «Стайлз Стилински».