Настоящее зло умеет глупо влюбляться...

      От безумной скачки вся кровь уходит куда-то в ноги, странным образом лишь на щеках оставляя свой ярко-красный отпечаток. В платье, с накрученной прической, в практически хрустальных туфельках, когда ладони, черным кружевом укрытые, твердо держат поводья, и груди, утянутой в корсет, совсем-совсем не хватает дыхания. Чуть-чуть, до сбитых вдохов.       Хочется смеяться, а еще, совсем немного, кокетливо стягивать с себя тонкое кружево где-нибудь в теплом баре, под энным количеством подвыпивших глаз. Хочется быть развратней, игривей, гривуазней… грязней. Такой, чтобы даже плечи розовели от мыслей собственных действий.       Или вытягивать шпильки из прически лишь под одной парой глаз, краснея и что-то тихо шепча, но наслаждаясь этой самой грязнотой, белой краской пачкающей руки. Свои и его. – У нас есть маршрут? – Никак нет, – в гонке под луной есть что-то такое, что каждая мышца готова бежать на последнем, финальном рывке. До изнеможения вытягивать улыбку на лице, до судорог крепко держать поводья и сдавливать бока лошади икрами, легкой тканью покрытые. Прям так, во все еще неудобной обуви и парчовом, тяжелом, шуршащем лесом платье.       Которое так соблазнительно хочется стянуть. И даже есть у кого попросить помочь со шнуровкой на спине. Под светом пары стыдливо чадящих свеч. Не так, как хотел отец-герцог, а вот так, как мечтала дочка-проказница. Подросшая и полюбившая. Потерявшаяся однажды в лабиринтах библиотеки с неудачно приоткрытым окном. – Ну так что, куда скачем? – темноту между ними двумя надо перекрикивать. Вор, юркий, неправильный, слишком пластичный, почему-то широкий в плечах, неправильный. Именно такой, чтобы подарить перчатку, стянутую с руки. Уже давным-давно украл неверно раскрытое сердце.       А самое дорогое то герцог не спрятал… – Направление ветра? – Дурак! – а она смеется, выплевывая изо рта неприятную прядь завитых волос. Чуть ниже прижимаясь к обжигающей шее лошади, взятой у отца из конюшни. Так, что холодной ночью слишком жарко в душном корсете. Из ребер.       Где, словно запертое, каждую косточку простукивает взбалмошное сердце. А две тени скачут куда-то к краю света, где никто и никогда не поймает их за оставшейся шлейф от ее духов… – Люблю, – и оно совершенно ничего не передает, хотя сказать надо о многом. Сказать так, чтобы огненный вал чувств в груди наконец затих и сдулся, а не опалял дыханием горло. Но огненный шторм лишь идет куда-то ниже, упираясь в основание диафрагмы и сдавливая и так утянутый в корсете стан. Настолько развратно-больно, что хочется поскулить в просьбе о помощи.       Прижаться куда-то к ребрам, вслушиваясь в набат чужого сердца.       Рвать остатки платья на плечах, подставляясь под чужое, но такое же дыхание-кипяток.       Не считать минуты, утопая в каждом мгновении. – Уверена? – из последних сил. Хрипло, до невозможности натянуто, куда-то ей за ухо, заставляя довольно улыбнуться. – Сними уже, – словно на сковородке, на бедрах у него ерзает, не смея самостоятельно тянуть пальцы к опостылевшим лентам за спиной. Цвета красного заката, таких, что с солнцем созвучны. С цветом страсти и легкого безумия, когда весь мир утягивается в бездну чужих глаз и рваного дыхания.       Но от первого, неуверенного прикосновения ее выгибает так, что становится не по себе. Словно быть ближе возможно. А тело требует. Прижаться, обхватить, вцепиться зубами куда-то между шеей и плечом, навсегда забирая себе. Пальцами комкать рубаху, как-то неосознанно стягивая с широких плеч. По горячей спине, как плите, обжигаясь, водить подушечками, чувствуя дрожь. Свою и чужую.       Понимая, что комок плотного желания бьет не только в живот, но и в голову, требуя всего и сразу. И когда несчастная петля с лентой сдается, между их телами не остается и прослойки воздуха — так необходимо быть ближе, чем мир позволяет.       Кусаться, водить ногтями, выгибаться, с первого раза находить губы и рвано шептать полупросьбы-полустоны — необходимо, как воздух, которого катастрофически не хватает. При ощущении горячих рук на нежных бедрах вообще убегает куда-то пульс, сдавливая шею в круг стыда и неловкости.       Но даже это уходит, стоит нежным губам коснуться куда-то близко к бьющейся венке, мягко провести языком, у основания шеи прикусывая. Когда прекрасно чувствуешь яркие борозды от ее пальцев после каждого прикосновения. Где ярка необходимость сжать до синего в руках, всецело чувствуя каждой клеточкой. Мягкие бедра, нежную грудь, тонкую талию, горячие ладони. Все, сейчас, всецело. Навеки.       Все еще удерживать у себя на бедрах, не позволяя упасть спиной на кровать, требуя больших прикосновении. Физически страдая от нежных и случайных прикосновений там, куда она смотреть стесняется.       Уводя волосы от лица, мягко вести рукой ниже, в животной зависимости оглаживая нежную кожу позвоночника, проводя пальцами по небольшим выемкам, уверенно сжимать ягодицы, пока она краснеет и столь сбивчиво дышит куда-то в шею.       Заводит, хоть перчатки и сняты давным давно. Скинуты туфли и разорваны до неприличия чулки. Потеряны шпильки. Когда весь мир внутри ее дрожащих рук, сцепленных где-то позади чуть дрожащей спины. Оставляющих неосознанные красные полосы. Прикусывая, чтобы и его разрывало от этой дикого желания внутри грудной клетки, смешанного с физической болью желания прикосновений.       Вспыхивает, невольно зажимается и в поисках поддержки находит губы, стоит его горячим рукам медленно раздвинуть ягодицы, сжимая и нежно оглаживая. Стыдно, но изнутри рвет требованиями о продолжении.       Одной рукой крепко прижимает ее к себе, ощущая разгоряченное тело у себя на груди и мягко отклоняется назад, заставляя ее упасть на него. Прекрасно понимая, что она задыхается от смущения, ощущая его у своего живота.       И это неправильно заводит, распаляет, заставляя перевернуть ее на спину и нависнуть сверху. Закрывая от всего, оставляя космос между двумя телами. И последнюю нить сознания рвут ее руки, протянутые к его лицу, чтобы в очередной раз прислонить его к своим губам, уже опухшим, но в самой прекрасной улыбке застывших.       Интуитивно обхватывать руками и ногами, позволяя. Отдавая себя с громким, немного обиженным всхлипом, веря и наивно отвлекаясь на череду горячих поцелуев где-то у груди, еще сильнее скрещивая ноги у него за спиной.       Получая удовольствие лишь от того, что он здесь, рядом. Внутри. Совсем-совсем ее. А что за это надо будет заплатить — никто не сомневался. – Люблю, – пустое слово, не способное вместить в себя всю вселенную диких и обжигающих эмоций. А вот губы, биение сердца, глаза, вздохи, бедра, касания и поцелуи — могут, если каждое из них существует лишь для другого.       Если каждое из них — связано лентой красного заката, пахнущего вишней и страстью.       Нет, не остановиться.