Волчья стая

      Громко выругавшись, Рон стремительными шагами направился к выходу из палатки. Гермиона предприняла последнюю, безуспешную попытку остановить его, но осталась стоять на месте, когда он вышел из ветхого сооружения. Почти оглушительно прозвучал тихий хлопок трансгрессии. Несколько секунд Гарри и Гермиона стояли, боясь, что стоит им шевельнуться, как правда обрушится на них. Наконец Гарри заставил себя перевести взгляд на подругу. Девушка стояла все в той же позе, чуть подавшись вперёд, не сводя взгляда со входа в палатку, словно заставляя Рона вернуться. Красивые карие глаза наполнялись слезами, а тело сотрясала мелкая, но от того не менее пугающая дрожь.       Первым порывом Гарри было подойти к Гермионе, обнять её за хрупкие плечи, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. «Нет, не будет!», одёрнул сам себя молодой человек. Если ушёл Рон, значит, всё действительно плохо, значит, именно он, Гарри, делает всё неправильно. И вдруг он с ясностью понял, что просто обязан дать Гермионе шанс уйти. — Если… Если ты хочешь, ты можешь идти с ним, — слова вырывались с трудом, голос был чужим и хриплым, он не хотел говорить этих слов, но и не сказать их не имел права. — Я пойму тебя, так будет правильно.       Гермиона замерла на мгновенье, затем резко вскинула голову и посмотрела на Гарри. — Ты… Ты сам себя слышишь? Ты идиот, Гарри Поттер, ты слышишь меня?! Слышишь? — последнее слово прозвучало почти истерично, но Гарри понял только одно — она не уйдет, во всяком случае, не сейчас. Ответ на его предложение стоял в её глазах, когда она, стремительно сорвавшись с места, прошла мимо, чувствительно толкнув его в плечо, и упала на свою кровать, уткнувшись лицом в подушку.       Гарри заставил себя пошевелиться и бесцельно подошел к старому столу, облокотившись на него и посмотрев на сотрясающуюся от едва сдерживаемых рыданий Гермиону. Сейчас она показалась ему такой маленькой, хрупкой… и красивой.       Он никогда не считал Гермиону красивой, во всяком случае, всякий раз глядя на подругу, пытался убедить себя в этом. Ему всегда казалось, что она, родная, добрая, честная, справедливая и отзывчивая Гермиона Грейнджер такая же, как и он с Роном — сильная, смелая, ни в ком не нуждающаяся и никому не нужная. Нет, разумеется, она нужна была им, но Гарри никогда не мог себе представить подругу в чьих-то объятиях, как, например, Джинни.       Джинни… Гарри попытался воскресить перед мысленным взором образ оставленной в Хогвартсе, в тысячах километров от него девушки, и не смог… Если признаться честно хотя бы самому себе, то он уже почти не вспоминал о ней. Он не помнил её голоса, не помнил цвета глаз и мягкости губ. Но он не признавался. И только сейчас внезапная мысль ослепительной вспышкой всколыхнула воспаленный разум: и Джинни, и Гермиона — две девушки, за которых он готов был отдать жизнь, страдали из-за него, из-за его эгоизма, тупости. Он не мог заставить себя задать самому себе вопрос, почему он оставил свою девушку в Хогвартсе, несмотря на то, что школа была захвачена Пожирателями Смерти. Потому ли, что считал школу наиболее безопасным местом, чем их путешествия. Или потому что не хотел, чтобы она мелькала на его пути, становясь лишней в их компании. Почему он не позволил ей пойти с ним вместо Гермионы? Почему, в конце концов, он всё-таки не ушёл один, несмотря на то, что всегда всё делал по-своему? Неужели он поддался на уговоры Рона? На все эти не заданные вопросы явился и незваный ответ — он не мог без неё. Не мог представить себе, что на её месте будет кто-то другой заботиться о нём, будить по утрам и промывать мозги. Любил ли он её? Нет! Но он с какого-то определенного момента начал считать Гермиону своей собственностью, человеком, который просто не имеет права быть не рядом. А в какой-то момент эта собственность стала ещё и довольно привлекательной внешне… Но эту мысль Гарри продолжал гнать от себя и сейчас. Гермиона с Роном, а он — с Джинни, и когда эта никому не нужная война закончится, каждый из них займет своё законное место… А Гермиона, да, пожалуй, он прав. Она сильная и смелая, и осталась она с ним потому что сама так решила, он дал ей право выбора.       Но вина не собиралась отступать. Молодой человек прекрасно понимал, что у девушки был несправедливый выбор: с одной стороны любимый человек, с которым они наконец пришли к взаимопониманию, с другой — Гарри, друг, с которым это взаимопонимание было с самого начала. И она выбрала его, предпочтя дружбу любви. Из-за него.       Гарри вышел на улицу, подошел почти вплотную к защитным барьерам, зажмурился, а затем открыл глаза, глядя в чёрное небо. Глаза слезились от ледяного ветра, который трепал непослушные тёмные волосы. Холодало и пушистые хлопья снега кружились в воздухе, оставаясь незаметными для него, ещё не мужчины, но уже и не мальчика, на которого разом обрушилось понимание своей вины перед друзьями и близкими…       Смогут ли они простить его? Сможет ли он простить себя сам? Да, медальон, конечно, сильно действует на всех них, но ведь Гермиона научилась противостоять его силе, почему же тогда он не справляется? Почему постоянно позволяет Волан-де-Морту заходить в собственное сознание, как к себе домой?       Мысли и эмоции переполняли Гарри, не давая ему мыслить здраво, голова раскалывалась, а шрам горел, но ни пронизывающий ветер, ни хлопья снега не помогали ему вырваться из паутины раздумий.       Сколько он так простоял, думая обо всём сразу, и в то же время ни о чём, Гарри не знал, но очнулся он тогда, когда тонкие руки обняли его сзади, мягкая щека прижалась к его спине и тёплое дыхание проникло сквозь ткань пальто. Гарри не задумываясь накрыл её маленькие ладони своими, прижав их к себе крепче.       Они простояли так несколько минут, а может быть, несколько часов, пока, наконец, Гарри не заставил себя повернуться и сразу же натолкнуться на взгляд тёплых, золотисто-карих глаз. Она смотрела на него преданно и верно, почти со щенячьим доверием в глазах, но всё же в этом взгляде чувствовалась и твёрдость характера, и сила духа, и что-то ещё, пока не понятное, а потому и не узнанное.       Поддавшись порыву, Гарри обхватил тёплыми ладонями ледяные щёки Гермионы и слегка погладил их большими пальцами. А затем, показалось ли ему, или она действительно чуть подалась ему навстречу — было уже не важно, он наклонился и коснулся губами её губ.       Поцелуй был нежным и обоим показался слишком коротким, несмотря на то, что длился около минуты. Кто первым отстранился от другого — не имело никакого значения. Но, открыв глаза, Гарри увидел, что на щеках девушки блестят снежинки и уже подсохшие дорожки слёз. — Иди назад, Гарри. Становится холодно, — непонятно почему, шёпотом сказала Гермиона, глядя в изумрудные, всё ещё полные боли глаза, и непроизвольно проведя тонкими пальцами по его щеке с отросшей трехдневной щетиной. Затем, словно опомнившись, она убрала руку и сделала несколько шагов, не спуская с него взгляда, развернулась и неуверенными шагами пошла в палатку.       Гарри ещё несколько минут стоял на улице, присев на ближайший пень и прикурив от палочки обыкновенную маггловскую сигарету. Гарри не знал, когда он начал курить, вернее, не помнил точно. Просто в какой-то момент понял, что стоит совершенно один и крутит в руках пачку. А потом это вошло в привычку — уходить от всех подальше и наслаждаться каждой затяжкой. Рон тоже пытался, стараясь повторять за Гарри всё, что бы тот не делал, но решил, что подобное развлечение не для него, заменяя табак бутылкой сливочного пива, купленного за счёт Гарри. А Гермиона… Она не знала. А если и знала, то никогда не говорила ни слова — не смела или же просто понимала его. Понимала, что ему необходимо хоть что-то, чтобы отвлечь себя на какое-то время. Но он при ней не курил, потому что не хотел расстраивать.       Но сейчас, выбрасывая окурок и вставая с засыпанного снегом пенька, Гарри вдруг ощутил в душе то, чего не было уже давно. После ухода Рона, после того, как всё его существо захватила дикая волна вины, и после робкого поцелуя зарождалась надежда.