Нормандия Неман

Немцы пришли в Калинин аккурат на Настин день рождения, когда ей исполнялся двадцать один год. Они сидели всей семьёй за столом в гостиной, на тарелках остывали нехитрые праздничные угощения — костлявая жареная рыба, которой до войны они кормили кошку Мурку, варёная в мундире картошка, стояла открытая банка с тушёнкой. Её Насте отдал какой-то солдат из отступающей Красной Армии. — На, девонька, поешь, — тихим, полным усталого безразличия голосом сказал он. — Мне-то она уж ни к чему… Настя сжала в руках банку, с надеждой посмотрела в его блёклые, окруженные густой сетью морщин голубые глаза, и судорожно сглотнула. — Немцы идут, да? Она так хотела услышать его твёрдое уверенное «нет», но он кивнул и, опустив взгляд, стащил с головы потрёпанную грязную пилотку с красной звездой — будто прощался с кем-то погибшим, и Настя увидела длинный уродливый шрам на его круглой, как яйцо, голове. — Идут, дочка, — горестно вздохнул он. — Идут. Настя шагнула к нему и судорожно вцепилась в рукав мятой гимнастёрки. Ветер трепал её распущенные волосы, хватал за подол юбки. — А вы куда? Куда вы? — спросила она и вдруг сорвалась на крик: — Почему вы уходите?! Что мы будем делать?! По щекам заструились горячие слезы. Солдат с горькой улыбкой похлопал её по плечу и снова нацепил пилотку. — Не знаю, дочка, — прошептал он и покачал головой. И ушёл. Ушёл вслед за армией, оставив Настю одну посреди улицы с банкой тушёнки в руках. Она стояла и смотрела ему вслед, будто спиной чувствуя приближение врага. Ей казалось, что она уже слышит немецкую речь, топот сотен сапог, видит их страшные лица. Но все же надежда жила. Может быть, не придут? Может быть, отступление — это часть стратегической тактики, а на самом деле их вот-вот отбросят назад от Калинина, не дадут ворваться в город?.. И вот они пришли. После нескольких дней полного затишья они наконец пришли. Жители города заглядывали друг другу в глаза с немым вопросом, который Настя задала тому солдату: «Что же теперь с нами со всеми будет?» Оккупанты сразу повели себя как полноправные хозяева: в старом управлении горкома устроили комендатуру, на всех выездах из города оборудовали КПП, набрали десяток отрядов полицаев из местных добровольцев. Жители города были обязаны явиться в комендатуру для получения новых документов — на немецкий лад. Правда, выдавали их не каждому, хотя приходить обязывали всех. Старые, с серпом и молотом на обложке, полагалось сдать представителям новой власти для уничтожения. Везде развесили листовки с призывами бороться с партизанами и остатками Красной Армии, что хоронились в лесах под Калининым. И почему-то они были твёрдо уверены, что не оккупировали, а освободили город от «красной заразы». Партийных и евреев расстреляли сразу и всех. Увезли куда-то в грузовиках и всё, никто из них больше не вернулся. Коммунистов немцы не щадили — не любили они их особо. Все семьи, в которых был хоть один коммунист, без лишних разговоров пошли под расстрел — чтобы «красная зараза не распространялась». Передвижения по улице теперь стали ограничены. Каждый солдат, каждый полицай мог спросить документы, а если их не было, то отправляли в тюрьму сразу же, без разбирательств. Немцы требовали, чтобы жители Калинина помогали им в борьбе с партизанами, и постоянно проводили «воспитательные акции» — за пропавшего или убитого немецкого солдата расстреливался десяток мирных жителей. Кого расстреливать, немцы особо не разбирались. Женщин, детей, стариков — косили всех, кто попадался под руку. Жизнь стала постоянным и бесконечным страхом. Настя практически не выходила из дома — родители не отпускали. Продукты давно закончились, не осталось даже картошки, а советские деньги теперь не имели никакой силы. Настя просилась устроиться на работу в новый ресторан для немецких офицеров — мол, там как-никак, а зарплата есть, но родители были категорически против. — Во-первых, — сказал отец, — лучше умереть с голоду, чем работать на немцев. Во-вторых, взять там все равно ничего не получится. Они и за меньшие проступки стреляют в голову. Настя признавала его правоту, но выхода другого не видела. Нужно, нужно что-то делать, нельзя же сидеть сложа руки! Она верила, что город сдан не навсегда; не может быть такого, чтобы советские войска вот так просто оставили их на милость врага и ушли. И, сжав зубы, Настя ждала. Ждала, когда Красная Армия вернётся назад и выбьет немцев, выгонит, наконец, прочь, покажет, кто тут настоящие хозяева. До начала боёв за Калинин всех работоспособных жителей из города и окрестных деревень сгоняли на строительство окопов и блиндажей. В тот день, когда туда же отправили и Настю, дождь стоял стеной. Они все вместе — в основном женщины и дети — хлюпали лопатами, перекидывая тяжёлую от влаги землю. Потом небо расчистилось, из-за туч выглянуло солнце и одарило их своим последним скудным теплом — такое же усталое, такое же вымотанное, как и они сами. Закопчённое дымом артиллерии и рвущихся снарядов солнце. — Копаем, товарищи, копаем, — с напускной бодростью командовал молоденький лейтенантик, расхаживая вдоль окопа. — Чем лучше будут наши укрепления, тем больше шансов, что погоним врага назад! Настя выпрямилась и отёрла со лба пот дрожащей с непривычки рукой. Никогда прежде она и подумать не могла, что будет рыть землю под дождём, со страхом ожидая, что враг вот-вот подойдёт, ударит по ним залпом и выбьет усталые остатки армии с их хлипких позиций. Она не представляла, что война однажды вот так нежданно-негаданно ворвётся в её жизнь стремительным вихрем и перевернёт все с ног на голову. Насквозь промокшее платье липло к ногам, к подошвам некогда изящных кожаных ботинок пристали большие комья глины. Она подняла до ушей ворот драной фуфайки, что ей выдал на армейском складе косой на оба глаза, жалостливый мужичок, и застегнула верхнюю пуговку. Ветер пронзал ледяным мечом, пробирал до костей, заставляя ёжиться. Спина ныла. — Давайте, бабоньки, давайте, на вас одна надежда, — снова завёл лейтенант свою шарманку. — На нас? — усмехнулась Настя и подышала на вконец закоченевшие пальцы. — Тогда уж лучше автоматы с гранатами нам выдайте. Лейтенант глянул на неё исподлобья и деловито пригладил пальцем тоненькие усики. — Отставить разговорчики. Копаем! И тут загудели самолёты. Все, как один, вскинули головы к небу, и в этот момент прямо над неглубоким ещё окопом один за другим пронеслись четыре самолёта — вжжжж! вжжжж! вжжжж! вжжжж! Высота была настолько маленькой, что Настя отчётливо разглядела небольшие красные звёзды на крыльях. — Неееемцыыы! — истошно заверещала какая-то баба. Её вопль тут же подхватили остальные, и женщины, как сбитые доминошки, пошлёпались на землю, прямо в развороченную лопатами вязкую глину. Глаза лейтенантика округлились. — Дуры! Какие немцы! Не немцы это, наши! — возмущённо выкрикнул он. — У немцев чёрные кресты на крыльях, а тут, видали, звёзды! Звёзды у наших! Встать, продолжить работу! — И добавил тихонько себе под нос: — Глупые курицы. Бабы, кряхтя, принялись подниматься. Снова захлюпали лопаты, лейтенант опять важно заходил вдоль окопа, заложив руки за спину. Но не успели они опомниться, как самолёты загудели снова. И снова — вжжжж! вжжжж! вжжжж! вжжжж! Настя стояла, задрав голову. Звёзд на крыльях не было, но не было и чёрных крестов. Бабы снова всполошились, кто-то бросил лопаты, прикрыл голову руками. Девочка-подросток, худенькая, с длинными, закрученными в баранки косами, с надеждой и наивностью в глазах посмотрела на Настю. — Это тоже наши? — Не знаю, — пожала плечами Настя. — Я сама ни немецких самолётов, ни наших не видала. Но вроде не немцы. — От дуры! — сердито заорал лейтенантик. — От дуры-то бабы! Сказано же вам было: наши это! Аэродром тут недалеко! — Так звёзд-то нетуть! — прошамкал какой-то старик с морщинистым, будто печёным лицом. — Вы ж сами, товарищ лейнант, сказали, што должны быть навродь звёзды! Лейтенантик с досадой зыркнул на него, но ничего не ответил. Видимо, сам был растерян и не знал, кто это — свои или чужие. — Коль не бомбят, то свои, — наконец решил он. — Не отвлекаться! Толку из этих окопов не вышло никакого, но Настя точно знала: где-то там, в лесах, есть военно-полевой аэродром, где стоят их лётчики. Может быть, они и прогонят немцев?.. Но день проходил за днём, самолётов с красными звёздами над Калининым не появлялось, а немцы становились всё наглее, всё развязнее и злее. Они врывались в дома, обыскивали комнаты, ломали мебель, избивали людей, травили собаками. Их произволу, казалось, не будет конца. Довоенная спокойная и размеренная жизнь стала казаться сном. Однажды, когда Настя все же сумела упросить родителей отпустить её в магазин, в их квартиру тоже пришли немцы. Насти уже не было — она вместе с младшим братом Сашкой ушла искать лавку, где можно было ещё что-нибудь купить за советские рубли — новых денег, рейхсмарок, у них не было. Может быть, отыщется смелый продавец, что отважится взять «красные» деньги. Сжалится над ней, отпустит товар. Еды в доме не имелось уже совсем никакой — последние запасы муки мама пустила на блинчики. Точнее, на их подобие. Нормальные, довоенные блинчики они не напоминали даже отдалённо — потому что не было ни яиц, ни молока, только вода с мукой и щепоткой соли. Обошли они почти все магазины в квартале. Наконец в последнем пожилая женщина за прилавком, сперва подозрительно оглядев их, всё-таки дала пол-кочана вялой капусты и немного картошки — не за деньги, просто так. — Вторую неделю уж от немцев прячу, — пояснила она. — Для внука берегла, да не надо уже ему… И мне тоже не надо. Её губы плотно сжались, она отвернулась. Настя с благодарностью взяла авоську и поспешно спрятала в холщовую сумку. — Спасибо вам, — прошептала она. — Спасибо! Женщина махнула рукой. — Да иди уже. Картошка была сморщенной и чуть подгнившей — видимо, потому немцы её и списали — но Настя радовалась и этому. Когда они прошли уже половину пути, неожиданно началась какая-то суета. Немцы забегали взад-вперёд, заунывно завыла сирена, из рупора на углу понеслось: ахтунг! ахтунг!(1) Ничего, кроме этого слова, Настя не разбирала. Немецкий она не знала, хотя когда-то давно, ещё в детстве, мечтала выучить именно его. Но когда поступала в иняз, выбрала французский: он, на её взгляд, звучал красивее, был более благородным — в отличие от лающего немецкого. — Извините! — окликнула Настя полицая. Тот повернул голову и вопросительно глянул на неё. — Что происходит? — Партизаны склад с оружием взорвали, — помявшись, нехотя ответил тот, стремительно шагнул к ней и схватил за локоть. — Давай домой дуй. Сейчас заложников брать будут, как бы и тебя не загребли. Настя испуганно закивала и потянула брата за руку. — Сто такое залозники? — наивно спросил тот. — Это те, кого немцы увозят, — сказала Настя. — Бежим быстрее! — А куда они их увозят? — задал Сашка новый вопрос. Настя не ответила. Из желудка вдруг волной поднялась тошнота, голова закружилась. Как бы не потерять сознание… Дыхание сбивалось, каждый шаг отдавался в голове ударом до вспышки в глазах. У подъезда топтались несколько немцев в касках и с автоматами. Настя притормозила, нерешительно глядя на них. Что они тут делают, что им надо? Она крепко сжала руку брата и медленно пошла вперёд. Один немец безразлично глядел на неё, прижимая к боку автомат. Настя надеялась проскользнуть мимо, но тут старая скрипучая дверь распахнулась, и из неё вышли несколько жильцов их дома. Настя с ужасом узнала среди них родителей. Людей подгоняли грубыми окриками, тыча в спины дулами автоматов. — Шнеле! Шнеле!(2) — Что такое?.. Что… — начала Настя и кинулась к маме. — Мама, что такое, куда вас ведут? Мама порывисто и крепко обняла её. — Не знаю, Настенька… Один из немцев оттолкнул её и вскинул автомат. Настя отпрянула, выставив вперёд руки. Сзади заплакал Сашка, но она не обратила на него внимания. Её обуял ужас — дикий, почти первобытный. Сердце забилось где-то в горле, а потом резко ухнуло вниз, оставив после себя ледяной холод. Настя вцепилась в ближайшего немца и потянула его за шинель, которая теперь пугала её сильнее самого страшного кошмара. Немец повернул голову. — Куда их ведут? — завизжала она, чувствуя, как по щекам градом бегут жгучие слёзы. Немец больно ткнул автоматом ей в живот. — Цюрюк!(3) — Папа! — закричала Настя. — Цюрюк! — грозно повторил немец. Из двери подъезда вышел офицер и остановился на крылечке, наблюдая, как заложников загоняют в крытый грузовик. Внезапно хлынул холодный дождь, и брат заплакал ещё сильнее. Настя прижала его к себе и погладила по голове. — Не бойся, — беззвучно зашептала она скорее себе, чем ему. — Не бойся, всё будет хорошо. Грузовик тронулся, и Настя, поддавшись внезапному порыву, побежала следом. — Хальт!(4) — заорал кто-то за спиной. — Хальт! Кажется, это слово значит «стой». Настя поняла его, но даже не подумала остановиться. Грузовик повернул к выезду из двора и скрылся за стеной дома. — Хальт! — повторили сзади. Настя замерла на месте. Шум мотора слился с шумом дождя, затерялся где-то вдали среди ветра. Ещё несколько секунд она смотрела на поворот, за которым скрылась машина, потом медленно оглянулась. Пятеро немцев так и стояли у распахнутой настежь двери подъезда. Один невозмутимо курил сигарету, выпуская в плюющееся водой пространство тонкие, но густые струйки серого дыма. Гады… В душе вдруг яростным огнём вспыхнула злость, захватила всё её существо, заставив задрожать — но не от холода. Холода она не чувствовала совсем. Сашка растерянно стоял чуть поодаль, целиком засунув в рот большой палец, и смотрел на неё выпученными глазами. Настя до боли сжала зубы. Она знала, куда увезли родителей — туда же, куда забрали уже не одну сотню калинчан. И ещё она знала, что они никогда не вернутся. Потому что оттуда не возвращаются. Она пошла вперёд. Сперва медленно, а потом всё прибавляя шаг, и яростной фурией набросилась на ближайшего немца, пытаясь ударить его прямо в нос. Тот от неожиданности выронил сигарету, схватил Настю в охапку, приткнул к стене и ударил по лицу. — Шайзе!(5) — ругнулся он. Настя изловчилась, вырвала запястье из его крепкой хватки и с размаху впечатала кулак ему в глаз. Сил внезапно прибавилось. Она принялась молотить его куда попало, выкрикивая нечленораздельные проклятия, но тут немец сжал пальцами её горло, а другой рукой тяжело вмазал по челюсти. Ноги подогнулись, став ватными в одно мгновение, Настя абсолютно потеряла равновесие и обязательно упала бы, если бы немец не держал её за шею так крепко. Как будто издали она услышала громкий плач. Мелькнула смазанная мысль, что не нужно было оставлять Сашку одного, ведь теперь у них никого, кроме друг друга, нет. Она отчаянно хрипела, воздуха не хватало, в глазах потемнело. И тут немец отпустил её. Настя рухнула на землю, больно ударившись головой, по телу будто пропустили короткий разряд тока. Она открыла рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, но он вдруг будто пропал. Остался только кисловато-железный привкус во рту да холодные капли дождя на лице. Немцы о чём-то переговаривались между собой. Настя лежала, смотря на грубые солдатские сапоги прямо перед лицом, и думала, что поступила глупо и опрометчиво. Теперь ей точно не жить. Если не убьют сразу, то отправят в комендатуру, а попасть туда хуже расстрела. Она попыталась подняться, опираясь на ладони. На мощёный булыжником тротуар закапала кровь. Настя с трудом сглотнула, подняла голову и посмотрела немцу в лицо. — Шайзе! — снова сказал тот и пнул её жёстким носком сапога под рёбра, потом схватил за шиворот и резким движением поставил на ноги. Настя утёрла губы рукавом. На тонкой ткани светло-зелёной весенней куртки остались кровавые пятна. Немец оскалился, сделал шаг назад и передёрнул затвор автомата. «Всё», — поняла Настя и закрыла глаза. Ярость отпустила её так же резко и неожиданно, как и захватила, а вместо неё появилось жуткое желание жить. Где-то надрывно плакал Сашка. Другой немец шагнул к нему, схватил за шиворот и швырнул к ней. Брат прижался к её ногам дрожащим телом, обхватил маленькими ручонками, и Настя крепко-крепко обняла его. Вот и всё… вот и всё. Была их семья, а теперь её нет. И никто никогда о них не вспомнит, потому что вспоминать некому, и даже могилы у них не будет… Она открыла глаза и посмотрела вниз, на брата. Он икал от испуга, пряча лицо в складках её юбки. Настя с нежностью погладила его по волосам, наигранно весело подмигнула и улыбнулась. — Не бойся, Санька, сейчас домой пойдём. — Да? — Сашка задрал голову. — Правда? — Правда, — пообещала Настя. И тут его вырвали из её объятий. Настя не успела ничего сообразить, она видела только мерзко ухмыляющееся из-под каски немецкое лицо и направленный на Сашку автомат. Немец дал короткую очередь. На стенку брызнула кровь, Сашка упал на колени и безвольно ткнулся лицом в булыжник. Настя оцепенела. Она будто утратила способность двигаться, говорить, дышать. Время застыло, прекратило свой бег, ухнуло куда-то в пропасть. Звуки внезапно пропали, как и всё, что её окружало — немцы, дождь, дома, протяжный вой сирены. Кто-то схватил её за локоть и грубо прижал к шершавой, исполосованной дождём стене, но она даже не понимала, что происходит, не в силах отвести взгляд от неподвижно лежащего на земле Сашки. Из-под его живота змеились широкие струи ярко-бордового цвета, смешивались с дождём и устремлялись вниз, к тротуарным стокам. Этот цвет, этот страшный цвет заполонил, казалось, весь мир, и именно поэтому он перестал существовать. Словно в тумане она видела направленные на неё, зияющие чернотой дул автоматы, словно во сне слышала немецкую речь. Откуда-то появился ещё один офицер — а может, тот же самый — и что-то быстро сказал солдатам. Они опустили оружие, а офицер взял Настю под локоть и повёл в подъезд. Захлопнулась с громким стуком дверь, будто разделяя пространство на две части. — Ви живъёте тут? — с таким сильным акцентом спросил он, что она не сразу поняла его вопрос, потом коротко кивнула. Он повёл её вверх по лестнице, осторожно, но крепко поддерживая за руку. Настя спотыкалась на каждом шагу, стены раскачивались, узкая лестница тряслась под ногами, грозясь вот-вот обрушиться. Кровь с силой пульсировала в висках, сердце судорожно сжималось и захлёбывалось. — Как вас зовъют? — поинтересовался офицер. — Настя… — Настья, — растягивая гласные, повторил тот и переспросил: — Настья? — Да. Настя. Она остановилась у двери своей квартиры и потянула её на себя. Та с лёгкостью подалась, и Настя шагнула в тёмную прихожую. Офицер зашёл следом, плотно прикрыл дверь и подтолкнул Настю вперёд. Она машинально прошла в гостиную, опустилась на стул и сжала руки на коленях. Офицер встал напротив неё. — Настья, — заговорил он. — Я сказаль зольдатам ви работайте у менья. Понимайт? Настя медленно кивнула и подняла на него взгляд. — Оньи вас не трогать больже. Ви теперь в мойа протекция. Понимайт? Завтра я прихожу, я буду делать документы длия вас. Менья зовут Мартин Штейнхофф. Настя снова кивнула. Она ничего не понимала: откуда взялся этот офицер, почему в последний момент вытащил её из-под пуль, зачем решил ей помочь?.. Наверное, это всё просто сон… Офицер некоторое время без слов смотрел на неё, потом снял фуражку, пригладил широкой ладонью гладко зачёсанные набок светлые волосы и как-то смущённо кашлянул. — Гут, — пробормотал он. — Гут.(5) И стремительно вышел, перешагнув через попавшийся на пути перевёрнутый стул. Настя тупо смотрела ему вслед, потом машинально встала и, как сомнамбула подойдя к входной двери, заперла её на замок. Она знала, что это бесполезно — представители новой власти выломают дверь с косяком, если им будет нужно. Наверное, она заперла её по старой привычке — чтобы повторить какое-то знакомое действие, которое подсознательно успокоит. Но вместо этого вдруг чётко осознала всё произошедшее. Силы окончательно оставили её, она сползла вниз по двери и, свернувшись калачиком, уткнулась лбом в тонкий палас. Дождь всё лил и лил за окном, пахло пылью и ещё чем-то — горьким как полынь. Холод забирался под мокрую одежду и опутывал тело своими ледяными щупальцами, а Настя всё лежала на полу. Ей казалось, что стоит только встать, стоит только открыть глаза, как реальность навалится тяжёлым камнем, придавит к земле, лишит способности двигаться. Она не хотела возвращаться в реальность. Она не хотела в неё верить. ______________________________________ (1)Ахтунг — внимание (нем.) (2)Шнеле — быстрее (нем.) (3)Цюрюк — назад (нем.) (4)Хальт — стой (нем.) (5)Шайзе — чёрт (нем.) (6) Гут — хорошо (нем.)