Нормандия Неман

На следующее утро Штейнхофф пришёл опять. Настя сидела на диване в гостиной и разглядывала семейное фото в рамке. Из-под запылившегося стекла на неё смотрела она сама, а рядом стоял Сашка. Он держал за руки обоих родителей и счастливо улыбался в камеру. Настя хорошо помнила тот день, когда они пошли все вместе в фотоателье — ведь ровно через час после того, как фотограф запечатлел их, пришло известие о начавшейся войне с Германией. «Граждане и гражданки Советского Союза! — ожило на столбе радио, когда они собирались переходить дорогу. — Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах». Они переглянулись. — Война?.. — нерешительно спросила Настя. Прохожие останавливались, подходили ближе к радио, образуя толпу. Привычный городской шум вдруг стих в одно мгновение, остался только звучащий из рупора строгий голос. Настя обернулась и увидела растерянный взгляд мамы. — Война, — эхом повторила она. — Война! — усмехнулся какой-то парень и лихо сдвинул на затылок потрёпанную, видавшую виды кепку. — Эка невидаль. Да за месяц прогоним германца обратно и вернёмся с победой! Его поддержали несколько громких голосов. Люди оживились, хотя голос всё ещё звучал, всё ещё рассказывал о потерях и ущербе, которые немцы уже нанесли стране. — Уверены? — возразил седовласый старичок и, сложив пополам газету, которую держал в руках, вышел вперёд. — Вы, молодой человек, страдаете максимализмом. Война — это не на танцы с барышнями ходить. Война — это грязь, холод, кровь и смерти. Не чайте пустых надежд. Парень рассмеялся. — А тебе-то, папаша, откуда знать? — А я на войне уже был, видел, — спокойно ответил старик и деловито поправил круглые очки. — И немцев тоже видел. Или вы не слыхали, что мы с ними уже воевали? Так вот, я вам скажу, что враг это сильный. И за месяц они обратно не побегут. Тем более, если, — он смерил парня взглядом, — гнать их будут такие, как вы. Полные неоправданной бравады глупцы. — Я глупец? — нахмурился парень и грозно надвинулся на старика. — Ты хочешь сказать, что я трус? Это я-то трус?! — Пойдём. — Мама потянула Настю за руку. — Идёмте все отсюда. Парень схватил старика за грудки и встряхнул. Тот выронил газету, но всё же сумел оттолкнуть баламута от себя. Что произошло дальше, Настя не видела — толпа оттеснила их в сторону. Когда пришли немцы, Настя однажды снова встретила его, на этот раз с немецкой полицейской повязкой на рукаве. «И правда не трус, — с иронией подумала она, внезапно вспомнив ту стычку. — Чтобы фашистам зад лизать, действительно много смелости нужно!» Она не понимала, почему узнала его, ведь видела всего лишь раз. Может, потому, что уж очень яркие у него были глаза — небесно-голубого цвета, с густыми чёрными ресницами. А может, потому, что именно он один из первых дал им, простым жителям, обещание защитить, а потом, когда пришли немцы, поджав хвост, переметнулся к ним. Настиного жениха, Игоря Сомелевского, старшего лейтенанта сто восемьдесят пятого гвардейского стрелкового полка, призвали одним из первых. Провожать его поехала только Настя — матери, хоть та и лила слёзы, умоляя взять её с собой, он велел оставаться дома. Они попрощались в сутолоке вокзала. Кричали паровозные гудки, стучали колёса, оркестр из молоденьких кадетов бодро наяривал бравый военный марш. Настя с Игорем молча стояли, глядя друг другу в глаза и держась за руки, и даже не замечали, как пробегающие мимо люди толкают и задевают их. Она не хотела его отпускать. Не хотела, ведь через месяц должна была состояться их свадьба, и они уже даже начали подготовку к ней — Настя с мамой и будущей свекровью купили большой отрез белого атласа и кучу кружев на платье, а отец вовсю рассылал приглашения. Они так долго ждали этого события, так были счастливы… Игорь кашлянул, поправил ремень вещмешка на плече, снял фуражку и принялся вертеть её в руках. — Настя… — начал он, но осёкся и замолчал, будто забыл, что хотел сказать. — Сто восемьдесят пятый! — раздался крик. — По вагонам! Игорь отточенным движением надел фуражку обратно и посмотрел Насте в глаза. — Ну… пошёл я, — тихо сказал он таким тоном, будто спрашивал у неё разрешения. Настя кивнула. Внезапно из глаз хлынули слёзы и она закрыла лицо, всхлипывая в солёную темноту ладоней. Игорь с нежностью взял её за плечи и слегка сжал их. — Настя… Ну, Настюш, посмотри на меня. На плачь, Настенька. — Не буду, — сдавленно пообещала Настя и принялась вытирать мокрые щёки дрожащими пальцами. — Правда не будешь? — Правда. Она попыталась улыбнуться, но вместо этого снова залилась слезами. Игорь наклонялся к самому её уху и прошептал: — Ты меня только жди. Настя смотрела на него сквозь слёзы, а когда он развернулся и сделал уже несколько шагов к вагону, догнала и судорожно вцепилась в локоть. «Не отпущу, — билась в голове мысль. — Не отпущу!» Он схватил её в объятия и закружил, оторвав от земли. Лёгкое летнее платье в горошек заколыхалось по ветру, длинные косы пшеничного цвета упали ему на плечи. — Игорь… Игорь… — срывающимся голосом повторяла Настя. — Родной мой, хороший! Я люблю тебя… Игорь поставил её на землю, взял лицо в ладони и принялся покрывать его короткими поцелуями. — И я тебя люблю, душа моя. Обещаю, что вернусь. Ради тебя одной вернусь. Настя приподнялась на цыпочках и поцеловала его гладко выбритую щёку. Чумазый поезд дёрнулся и протяжно засвистел, тяжело прокручивая поршнями колёса, и Игорь уже на ходу запрыгнул в вагон. Настя осталась стоять на перроне, прижимая ладони к пылающему лицу. Игорь с улыбкой послал ей воздушный поцелуй и помахал рукой. — Я люблю тебя! — крикнула Настя и задохнулась. А когда поезд начал, пыхтя, набирать скорость, вспомнила про ладанку, что хотела подарить Игорю, выхватила её из кармана и побежала вслед за вагоном. — Игорь! Игорь! Возьми! Он ухватился за массивный поручень, наклонился вперёд и ловко выхватил кожаный шнурок из её пальцев. — Это святой Георгий! — прокричала она. — Покровитель русских воинов! Пусть он тебя бережёт! Игорь улыбнулся и, сжав ладанку в кулаке, поцеловал. — Обязательно будет беречь, родная! — различила Настя сквозь стук колёс его голос. Она стояла на перроне, пока поезд окончательно не скрылся вдали. Слёзы высохли, но под веками всё ещё жгло, а сердце ныло и саднило, то и дело сжимаясь и ускоряя темп. Первое письмо от Игоря пришло через месяц, второе — ещё через месяц. А через четыре месяца после его отбытия на фронт пришла похоронка. Мать Игоря, тётя Алёна, пришла к ним домой и, тяжело опустившись на кушетку с резными ножками в прихожей, молча протянула Насте маленькую квадратную бумажку с истрёпанными краями. — Что это? — дрогнувшим голосом спросила та. Тётя Алёна не ответила. Она смотрела в стену невидящим остановившимся взглядом. Настя судорожно сглотнула и развернула бумажку. «Извещение», — бросились ей в глаза заглавные буквы. Далее шло: «Ваш сын, старший лейтенант Сомелевский Игорь Владимирович, уроженец города Калинин, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит». Строчки вдруг запрыгали перед глазами, бумажка выпала из ослабевших пальцев. Ноги подкосились, и Настя рухнула на пол. Вдохнуть никак не получалось, будто в груди задвинули невидимую заслонку, а мир вокруг внезапно стал настолько шатким и зыбким, что она никак не могла найти твёрдую опору — казалось, всё рассыпалось прямо под пальцами. Тётя Алёна не двигалась, лишь всё смотрела и смотрела в одну точку. — Вот так, дочка, — наконец произнесла она бесцветным голосом. — Нет Игоря больше с нами. Только ты у меня и осталась теперь. Она крепко обняла Настю и прижала к себе. А вскоре не стало и тёти Алёны — немцы повесили её на виду у всех за пособничество партизанам. На шее у неё болтался криво вырезанный кусок фанеры с надписью чёрной краской: «Я люблю партизан». Настя знала, что несостоявшаяся свекровь действительно помогала какому-то лесному отряду: носила им еду, одежду и медикаменты, но ни разу никому об этом не сказала. Да и сама тётя Алёна особо ничем не делилась, лишь обронила однажды будто невзначай: — Хоть так за сына фашистюгам отомщу. А убьют — так и пусть. И больше не произнесла ни слова. Немцы после её казни ещё долго переворачивали город вверх дном и трясли всех и каждого, выискивая других помощников. Они считали, что чуть ли весь Калинин носит в лес узелки для партизан — и были правы. По крайней мере половина жителей действительно им помогала, хотя все знали о том, что делает Третий Рейх с такими помощниками. Говорили даже, что они уже выжгли дотла несколько деревень, да и тут, в городе, скольких уже расстреляли. Однажды немцы согнали всех жителей на площадь и объявили, что за каждого сданного партизана будут платить по сто рейхсмарок. За каждого же спасённого — расстреливать. В тот же день появились новые листовки, призывающие партизан отказаться от своей деятельности, сдаться и работать на благо Германии. «Иван! — гласил отпечатанный на машинке текст. — Иди домой! Прекрати убивать германских солдат! Взамен мы предлагаем тебе достойную хорошую жизнь, ты будешь спокойно жить и работать! Если нет — найдём и расстреляем!» Настя с отвращением разглядывала приклеенную на стену здания в центре города бумажку. Колючий северный ветер трепал её края, будто норовя отодрать. Сверху, над текстом, красовался раскинувший крылья орёл с венком со свастикой в когтистых лапах. Рядом остановилась сгорбленная старушка, с кряхтением поставила на тротуар большую хозяйственную сумку и подслеповато прищурилась, вглядываясь в листовку. — Внучка, что пишут? — дребезжащим старческим голосом спросила она. Настя поморщилась и прочитала листовку вслух. Старуха покачала головой, поправила съезжающую на глаза косынку жилистой дряблой рукой. — Ишь ты… эва оно как… — Да уж… — Настя облизнула пересохшие губы и, быстро оглядевшись, одним движением сорвала листовку и сунула её во внутренний карман плаща. — И под старость лет бяда на мою жисть пряшла, — со вздохом пожаловалась старушка. — И не дадут теперича пожить-то фашисты энти… — Не переживай, бабуля, — ободрила её Настя. — Прогонит наша армия врага, только чуть-чуть продержаться надо, подождать… Старуха с видимым усилием подняла свою сумку. — У тебя время есть, вот ты, внучка, и жди. А я последние дни доживаю, не сяводня, так назавтречком приберёт меня господь. — Она перекрестилась, что-то бормоча себе под нос. — А ты жди. Она медленно зашаркала дальше по тротуару. Некоторое время Настя задумчиво смотрела ей вслед, потом пошла в другую сторону. А ведь старушка права. Полностью права. Кто знает, сколько им ждать. Но Настя верила — они обязательно дождутся. Не всегда тут немцы хозяйничать будут. Дома она показала листовку отцу. Тот взял очки и внимательно прочитал её, потом нахмурился и, скомкав, бросил в пепельницу. Настя взяла со стола спички. — Нужно что-то делать, папа, — прошептала она. — Не можем же мы оставить это без ответа. Нужно что-то делать. Отец нахмурился ещё сильнее. — Что делать? Развесим листовки «Ганс, иди домой»? Настя подожгла листовку. Пламя стремительно всколыхнулось, выкинуло вверх короткий ярко-оранжевый язык пламени и начало яростно пожирать бумагу. Если бы можно было так вот запросто взять и поджечь всех немцев, чтобы ни одного тут не осталось! — Нет, — наконец ответила она. — Но что-то же можно… — Ничего не можно, — строго оборвал её отец. — Мы не солдаты, не военные. Что мы умеем? И думать оставь, поняла? Но Настя не могла успокоиться. Она жаждала отомстить — за Игоря, за тётю Алёну, за всех убитых калинчан, за поруганную растоптанную родину и отнятую мирную жизнь. Сколько горя и разрухи принесли с собой немцы, сколько крови мирных граждан пролилось просто так, а они так и будут сидеть и смотреть на творящийся вокруг хаос и кошмар? В каждом захватчике Настя видела зло, она боялась и ненавидела каждого из них, но как отомстить, пока не знала. А теперь у неё нет совсем никого. Ни семьи, ни жениха, ни даже друзей. Она осталась полностью одна. В груди жгло, душа изнывала, будто опутанная колючей проволокой. Тягучая страшная пустота всё больше и больше овладевала ею, пожирала остатки каких-либо чувств, полностью заменяя их собой. Насте казалось, что больше никогда, до самого конца жизни она не сможет почувствовать ничего другого, но почему-то её это нисколько не пугало. Она встала, отложила фотографию и медленно прошлась по квартире. В серванте на стеклянных полках выстроились рядком хрустальные винные бокалы на тоненьких ножках — мамин любимый набор. Сзади него стояли две сахарницы, которые отец привёз из Франции — из жёлтого стекла с изящными сверкающими гранями и резными металлическими крышками. А на нижней полке расположились китайские тарелки из тончайшего фарфора с дельфинами. Сверху, в небольшой аккуратной корзинке лежали её украшения для волос — гребни, расчёски, ленты. Настя безразлично смотрела на них. Неужели когда-то кому-то это всё было нужно: красивая посуда, новые платья, гребни для волос, косметика?.. — Настья, — позвал её Мартин, и она резко обернулась и прижалась спиной к серванту. Он поднял руки, показывая, что безоружен, и с улыбкой шагнул вперёд. Паркет жалобно скрипнул под его тяжёлыми сапогами. — Не бойся, — сказал Мартин. — Я фсего лишь хотель зпрозить у тебья твойи фотографен. — Мои фотографии? Зачем они вам? Мартин указал на неё рукой в чёрной кожаной перчатке. — Длия твойи документ. Я обещаль. — Но у меня нет фотографий на документы, — покачала головой Настя. Мартин снова заулыбался и вытащил из своей планшетки маленькую фотокамеру. — Я зналь. Я зделать твойи фото зам. Он подошёл ближе и несколько раз щёлкнул затвором. Настя отшатнулась, задев локтем сервант так, что посуда в нём зазвенела. — Не нужно, — резко сказала она. — Почьему? — искренне удивился Мартин. — Тьи сможешь свободно ходьить вездье. Настя не ответила, лишь молча смотрела в его серые ясные глаза. Он был довольно привлекательным — высокий, широкоплечий, с чувственным изгибом губ и красивыми ровными бровями. На волевом подбородке красовалась небольшая ямочка. Из-под фуражки виднелись коротко стриженые светлые волосы — почти такого же цвета, как у неё самой. Но что-то в нём смущало её, смущало настолько, что к лицу вдруг прилила кровь и заиграла на щеках пунцовым румянцем. — Как ты вошёл? — спросила она. — Дверь открыт. — Он шагнул к ней и показал фотокамеру. — Я сдьелать документ длия тебья. Настья, я прошьу тебья не ходьить пока из дома. Тьи понимайт менья? — Понимаю. — Гут, — улыбнулся он и, порывшись в планшетке, вытащил маленький блокнот и карандаш. — Напьиши твойи фамьилия и имья. Настя, поколебавшись, всё же взяла блокнот и невольно вздрогнула от прикосновения к перчаткам Мартина — они были холодными, как лёд. Сама не понимая, зачем делает это, она нацарапала на первой странице: Шимелина Анастасия Алексеевна. Мартин с удовлетворением посмотрел на выведенную аккуратным почерком строчку и спрятал блокнот обратно. — Гут, — повторил он. — Прошьу тебья: не ходьи пока по улицье. Настя кивнула, а он, подарив ей ещё одну улыбку, пошёл в прихожую. — Зачем вам это нужно? — решилась спросить она. — Зачем вам помогать мне? Он обернулся и кинул на неё внимательный изучающий взгляд, будто хотел увидеть что-то скрытое от глаз, потом поправил воротник шинели. — Тьи мние понравилься. И только когда он ушёл, Настя поняла, почему вдруг так разволновалась. Лицо Мартина было ей знакомо — причём видела она его в той, прошлой жизни, до войны. Вспомнить, где и когда, у неё никак не получалось, сколько бы она ни напрягала память, сколько бы не перематывала воспоминания туда-сюда. Они ускользали неуловимым сигаретным дымом, но Настя была твёрдо уверена в одном: она точно встречала этого немца прежде.