Нормандия Неман

Авиачасть насчитывала две с половиной сотни человек личного состава: лётчики, водители, механики и медотделение, которое состояло из четырёх молоденьких медсестёр, одного санинструктора и командира, старшего сержанта Алины Гороховой. Жили они отдельно, в медчасти — палатке с красным крестом, что стояла чуть поодаль от женского гарнизона. Горохова не понравилась Насте с первого взгляда. Была в ней что-то эдакое, неприятное и отталкивающее — то ли в сдержанной сухой улыбке, то ли в уголках глаз с азиатским разрезом, окружённых сеткой мелких морщин. Говорила старший сержант мало, предпочитала слушать, и неизменно зорко следила за другими. Насте казалось, что она постоянно что-то высматривает и вынюхивает, вот только что именно — не понимала. К ней Горохова тоже отнеслась с явной долей подозрения: сперва оглядела с ног до головы пронзительным взглядом, а потом велела явиться на обязательный медицинский осмотр. Спорить Настя не стала, хотя идти в медчасть не хотелось. Был в авиачасти и политрук — заместитель командира по политической части, Иннокентий Машуров. Он Насте тоже не понравился, слишком уж цепкий и холодный у него был взгляд. Политрук будто подозревал всех вокруг во всех возможных преступлениях против власти и человечества, отчего часто поджимал и без того тонкие губы и хмурился, становясь похожим на бабуина. Эту схожесть Настя подметила сразу — массивная квадратная челюсть, остриженные под «ёжик» волосы на круглой голове и оттопыренные, слегка заострённые кверху уши. Правая ноздря была заметно больше левой, и когда политрук приходил в ярость, что случалось довольно часто, краснела почему-то только она, а глаза превращались в узкие, сочащиеся ядом щёлки. Как она узнала позже, не нравился он не только ей одной — за упрямую несговорчивость и подозрительность его недолюбливала вся авиачасть. Некоторые за спиной называли его «каверзником» и «паскудником», а Марина однажды и вовсе окрестила «подсирателем». — Ещё тот мерзопакостник, — сказала она. — С ним только глаз да глаз. Не успеешь отвернуться, а он уже какую-нибудь гадость против тебя затевает. Настя старалась держаться от него в стороне, но довольно часто ловила на себе его взгляд. Машуров глядел на неё с плохо скрываемым вожделением, поджимая тонкие губы и потирая длинными мясистыми пальцами квадратный подбородок. Насте впервые был настолько неприятен чей-то взгляд, и она невольно вздрагивала от отвращения всякий раз, как ощущала его на себе. В душе неясной тенью колыхалась тревога: она чувствовала, что ему что-то нужно от неё, и даже догадывалась, что именно. Из боя с немецкими «лапотниками» не вернулись два лётчика: девушка-блондинка, имени которой Настя не успела узнать, и кто-то из мужчин, но авиачасть продолжала жить своей жизнью. На следующий день приехали новобранцы, зелёные выпускники лётных училищ — десять молодых крепких парней в новеньких формах. Марину, как командира первого женского отделения, поставили инструктировать их, и над частью целый день стрекотали самолёты, за которыми наблюдали с земли Кружин и Машуров. Летали новобранцы не очень хорошо: и взлетали, и садились криво и неумело, что, как заявил майор, было прямым следствием слишком стремительного курса обучения. — У них у каждого налёту часов по шесть, не больше, — недовольно ворчал он. — Я опытных бойцов прошу, а они поросль зелёную присылают. — Ничего, научим, — бодро отозвалась Марина, помечая что-то карандашиком в своей планшетке на длинном тонком ремне. Авиачасть была наполнена многоголосым шумом, топотом ног, фырчанием полуторок, где-то громко визжала пила, перекрикивались механики и водители. У оружейного склада стоял сонный часовой с винтовкой в положении «на грудь» и лениво оглядывал местность перед собой. Несколько парней-лётчиков тренировались на брусьях — подтягивались, отжимались, выделывали какие-то трюки. Обнажённые крепкие торсы покраснели от мороза. Под брезентовым навесом грелись горячим чаем двое старших лейтенантов — командиры лётных отделений. К работе Настя приступила в первый же день: переводила разговор между Кружиным и командиром французского звена. Последний был настолько рад Насте, что не меньше пяти минут с широкой улыбкой тряс её руку, снова и снова повторяя, как им было плохо без переводчика. — Никак не могли найти, — жаловался он. — С английского переводчики есть, с немецкого, с испанского, даже с японского нашёлся. А с французского нет! Я так рад, что вы приехали, мадмуазель! — Взаимно, месьё, я тоже весьма рада встрече, — ответила Настя, стараясь не показывать, как ей надоело его затянувшееся рукопожатие. — Вы не поверите, но нам приходилось пользоваться словарём! Дефоссе часами сидел, лоб над книгой морщил, и так толком ничего перевести не получилось. Общались как придётся. — Что он там говорит? — спросил из-за стола Кружин. Настя мягко высвободила руку из широких ладоней французского лётчика. — Как он рад, что переводчик нашёлся. — А! — засмеялся майор. — Это да, это верно. Мы ж говорили-то через пень-колоду! Она переводила их беседу, не понимая её смысла — просто проговаривала слова, удивляясь самой себе. Надо же, а она знает французский лучше, чем ей казалось! Правда, иногда фразы не клеились — когда встречалось незнакомое слово. Тогда Настя быстро подыскивала подходящий синоним и выстраивала предложение немного по-другому, не искажая общий смысл. Французские лётчики, которых было пятеро вместе с командиром, жили в общей казарменной палатке. Настя каждое утро встречала Марка на пробежке, которую он совершал по части — как правило, в одиночестве. Бегать Настя не любила, поэтому предпочитала подождать его около столовой. Он уже немного выучил русский: несколько самых простых слов, и всегда приветствовал её неизменным «здравствуй». Его акцент вызывал улыбку. А от звука голоса вздрагивало, становясь горячим, сердце, билось быстро и мелко, захлёбывалось тягуче-сладкой медовой патокой. Её имя Марк произносил по-особенному: мягко, с ударением на последний слог, певуче-протяжно. И каждый раз Насте казалось, что вот-вот, и она утонет в его бархатистом голосе, в этих чародейских французских нотках и поразительном, слегка картавом акценте, в котором будто крылась вся Франция — загадочная и далёкая. Нас-тя — и её разум воспарял, становясь невесомым. Лётчики уходили в небо каждый день. Калинин самоотверженно сопротивлялся захватчикам, Красная Армия развернула стремительное наступление с целью освобождения города, и ВВС играли в боях одно из ключевых значений. Под облаками разворачивались не менее кровопролитные сражения, чем на земле. И перед каждым вылетом Марк целовал её руку и просил не тревожиться, улыбался ей, глядя в глаза. Из боёв возвращались не все. На восьмой день Настиной службы сгорела в своём самолёте Марина, ещё через день погиб один из французов. Их места практически сразу заняли новобранцы — неопытные, неумелые, но настроенные решительно и храбро. И снова атаки, снова сражения, смерть, кровь… И девушки шли на неё наравне с мужчинами. Пока лётчики громили немцев, Настя сидела со связистами — требовалось переводить разговоры французов. Она вслушивалась в каждый шорох радиоволн, в каждый писк, каждый, даже самый неуловимый треск, и боялась однажды не услышать голос Марка. — Два мессера на пять часов! — сообщил женский голос. — Женька, на хвост упадут! — Вправо! — откликнулся мужской. — Один есть! — Выворачивай! Выворачивай! — «Худой» на хвосте! — сказал Марк. — Выхожу влево! — Он на двенадцать, — ответили ему. — Занимай круговую оборону! По спине бегали мурашки, душа то и дело ухала в вязкую пропасть страха. Он сейчас там — где-то над её родным Калининым, среди немецких пулемётных атак, бьётся и каждую секунду рискует погибнуть. А она — здесь, на земле, напряжённо вслушивается в переговоры по радиосвязи. Небо, которым бредил Марк, могло стать его могилой, и Настя страшно боялась, что он не вернётся. Однажды, после очередного боевого вылета, Мишка Руднев — признанный ас, уничтоживший в одиночку четырнадцать самолётов Люфтваффе — накинулся на Марка с кулаками. «Яки» только приземлились на взлётную полосу, и Марк, выбравший из кабины и соскочив на землю, устало стянул с головы закопчённые лётные очки. Руднев несколькими прыжками преодолел разделяющее их расстояние и свалил его с ног точным, прямым ударом в челюсть. — Ты что натворил?! — неистово, во всю глотку орал он. — Ты хоть понимаешь, что натворил?! Это ты, собака французская, всех нас подставил! Что, на фашистов работаешь?! Они сцепились мёртвой хваткой. Руднев выкрикивал смачные ругательства, пытаясь прижать Марка к земле, а тот ловко выворачивался и укладывал его на лопатки. На подбежавшего Кружина они в пылу драки не реагировали, пока другие лётчики силком не растащили их в разные стороны. По лицу Марка струилась кровь, у Руднева набухал синяк под глазом. — Отставить рукоприкладство! — выкрикнул майор. — Не на гражданке, чтоб мордобои тут устраивать! Обоих ко мне, быстро! Марк ожесточённо сплюнул на землю, и на снегу расплылось красное пятно. — Я с этим лягушатником в бой больше не пойду! — тяжело дыша, заявил Руднев. — Хоть расстреливайте! Настя поспешила к своей тёзке, лётчице Насте Ромашовой. — Что там произошло? — судорожно спросила она. — Пока вы в бою были? Ромашова махнула рукой. — Да ничего… Дефоссе на «худых» развёлся. Упали сверху, он и спикировал, чтоб от пулемётов уйти, а своего ведущего, получается, под атаку подставил. Руднев его отбил. — Она невесело усмехнулась и зашагала в сторону женских казарм. — Вроде не первый вылет, и немцев уже видал, и в бою не в одном побывал. А тут… на такую детскую проделку повёлся. Настя проводила взглядом её худую, укутанную в кожаную дублёнку фигуру. Механики уже отводили «Яки» на места — в шеренгу у ограждения, копались в моторах, натягивали маскировочные сетки. У КПП стояла, рыча мотором, полевая кухня, бегали строем друг за другом лётчики из второго отделения — раскрасневшиеся от мороза, запыхавшиеся. У медпункта попыхивала папиросой сержант Горохова, невозмутимо оглядывая покрытую белым снежным покрывалом авиачасть и иногда улыбаясь одним уголком губ. Марка и Мишку Руднева за «неуставщину» отправили на гауптвахту. — Что с ними будет? — спросила Настя у Кружина. Тот ухмыльнулся, прикурил от спички и пустил дымок. Солнце уже садилось за горизонт, и его последние лучи растеклись по горизонту плавленым красным золотом. Спящий лес говорил тихими голосами — шорохами, уханьем филинов, хрустом веток. Кружин прищурил глаза, глядя вдаль, затянулся папироской. На длинных рыжих ресницах повисли крупинки закатного света. — А ничего. Под трибунал и расстрел. Что ещё с ними делать? Чтоб в следующий раз знали. — Как расстрел? — обомлела Настя. Кружин дёрнул плечом. — Так. Она поверила. Кинулась к сарайчику, где теперь жил Марк, и попыталась уговорить дозорного пропустить, но тот, сурово хмурясь, велел ей «валить отсюдава». Настя отошла и свернула за угол, к складу боеприпасов — такому же сарайчику, огороженному колючей проволокой — и ползком пролезла под ней. Уже совсем стемнело, только последние лучи ещё золотили корку наста. Жёсткий снег колол ладони, мороз пощипывал за нос. Настя подобралась к сарайчику с другой стороны и напрягла слух. За деревянной стеной стояла тишина. — Марк! — позвала она. Он откликнулся сразу же. Зашуршало сено, что-то ударилось о деревянный пол, и она услышала его голос: — Настя! Ты здесь? Она нашла между досками в стене сарая щель и заглянула внутрь. Ничего, только чёрная темнота. — Марк! — Настя. Между досками показались его глаза — два глубоких весенних неба. Он улыбнулся, и вокруг них собрались похожие на лучики мелкие морщинки. Настя припала к стене. Ей казалось, что она слышит его дыхание. — Они говорят, что отдадут тебя под трибунал, а потом расстреляют. Он тихо засмеялся. — Врут. Как ты сюда пролезла? — Под колючей проволокой. — Ого! — присвистнул он и снова засмеялся. — Значит, правду говорят про смелость русских девушек! — Не путай смелость и безрассудство. Настя смотрела в его глаза. Они были так близко — на расстоянии пары сантиметров, но одновременно так далеко. Их с Марком разделяла не только занозистая, подёрнутая льдом стена сарая, их разделяла целая пропасть мира. Он — француз, который когда-нибудь обязательно вернётся на родину, а она — русская, и ей запрещено испытывать тёплые чувства к иностранцу. А они, между тем, уже вовсю копошились в груди, захлёстывали душу мягкими волнами и заставляли сердце дрожать. «Будь что будет, — подумала Настя. — Хоть кусочек счастья вырву…» Она положила ладонь на стену, чувствуя, как её покалывает лёд, и улыбнулась. — На самом деле я ужасная трусиха, Марк. Я пролезла только потому, что хотела увидеть тебя. — А я думал о тебе, — признался он. По стене с той стороны ударили. Она содрогнулась, и ледяной нарост хрустнул, отвалился в нескольких местах и повалился кусками в наметённый пологой завалинкой снег. — Хватит квакать уже! Нашли место для разлюбезностей! В глазах Марка промелькнули смешливые искорки. — Что он говорит? — Что мы квакаем. Вы помирились?.. — Как? Он не говорит на французском, а я слабо понимаю русский. Для полноценной беседы слов, которые я знаю, не хватит. По стене снова ударили, на этот раз сильней. — Кому говорю, любовнички! Поспать хоть дайте! — Я постараюсь уговорить майора выпустить вас отсюда, — пообещала Настя и, ещё раз коротко улыбнувшись Марку, двинулась обратно к колючей проволоке. Вернувшись в казарму, она без сил повалилась на койку и закрыла глаза. Тут же представился Марк: весёлый, улыбчивый, оптимистичный и никогда не унывающий, с шутливо-лукавыми бесенятами во взгляде и уверенными, отточенными движениями. В груди свернулся тугой комок и холодил своими ледяными боками. Неужели правда расстреляют? За простую драку? Глупость какая-то… Настя уже потеряла Игоря, и ей казалось, что потерю Марка она просто не перенесёт. Дыхание льдом застывало в горле, пульс глухо и мягко стучал в висках. Она нашарила в кармане серебряную камею и крепко стиснула в ладони. Жизнь не может, не имеет права отобрать у неё и этого мужчину, ставшего таким дорогим! Настя влюбилась в него не сразу. Чувства овладевали сердцем неспешно, мягко обволакивая его со всех сторон своими ласковыми щупальцами, пленяли и оплетали горячей истомой. А оно, дурное и счастливое, и не сопротивлялось, напротив, с радостью отдавалось в их манящую власть, вбирало в себя каждую крупицу, каждую частичку этой внезапной запретной любви, и тонуло в её объятиях. Нельзя теперь отступать — некуда. Назад не повернёшь, потому что чувства слишком прочно вросли в сердце. Вот так: внезапно и очень сильно. Проклятие это или счастье: полюбить среди огненного водоворота войны? Ресницы трепетали, лицо жарко пылало. Что теперь будет? Куда заведёт их фронтовая дорога? Не прервётся ли слишком рано? На ночь в части тушили абсолютно все огни, и огороженную полянку покрывала непроницаемая тьма. Настя не спала — сон не шёл, и всё думала и думала о будущем. Заскрипела чья-то койка, по деревянному полу прошуршали быстрые шаги — будто мышка бежала. Кто-то опустился рядом с Настей и нагнулся прямо к её уху — так близко, что она ощутила на коже жар дыхания. — Послушай меня, — прошептала из темноты Ромашова, — то, что любовь у вас с французом, видно сразу. Я всё понимаю, сердцу не прикажешь, но ты, Шимелина, поосторожнее с этим делом. Настя приподнялась на локтях. — С чего ты взяла? — так же шёпотом спросила она. Ромашова едва слышно усмехнулась. — С того. Все уже в курсе. Ты нашего Машурова знаешь, та ещё гнида. Он не посомневается, написать на тебя в особый отдел или нет. Дефоссе-то хоть бы хны, его просто вытурят и всё. А ты под вышку как бы не загремела. Она встала и вернулась на своё место. Настя ошеломлённо пялилась в чернильную тьму, пытаясь осмыслить услышанное. Все в курсе? Как это?.. Утром Марка и Руднева выпустили с гауптвахты. Они, щурясь от слепящего зимнего света, вышли из дверей сарайчика — лохматые, неопрятные, с помятыми лицами. Руднев на всю часть светил фиолетовым синяком, у Марка распухла переносица и нижняя губа. На подбородке бордовым сгустком застыл кровоподтёк. Кружин недовольно оглядел обоих с ног до головы, втоптал в снег недокуренную папиросу, мотнул головой в сторону штабной палатки: — Руднев, Дефоссе! На расстрел! — И повернулся к Насте: — Товарищ переводчик!.. Мишка с Марком обменялись недружелюбными мрачными взглядами и, хрустя подошвами ботинок по снегу, двинулись за ним. Настя с тихим «Есть» тоже поспешила к обитой ватой фанерной двери, на ходу одёргивая туго затянутую на поясе шинель. Дверь с протестующим скрипом пропустила их внутрь. Тускло горела под потолком ободранная металлическая лампа, связист возился с пищащей рацией, с портрета на стене смотрел Сталин. Деревянные опорные балки палатки отсырели и набухли, весело и жарко трещала старая «буржуйка» в углу, а на ней стояли две жестяные кружки. Кружин стоял, опершись на стол и скрестив на груди руки. — Значит, так, — без предисловий начал он. — Разбираться в ваших отношениях не имею ни желания, ни времени. Дел и без вас выше крыши. Можете друг друга ненавидеть лютой ненавистью, но мутузиться будете на гражданке. Ясно? — Так точно, — ответил Руднев, глядя в сторону. Настя быстро перевела слова Марку. Тот выпрямился, поправил помятую синюю гимнастёрку и коротко отдал честь. — Ещё один такой произвол, — продолжил Кружин, — без сожалений обоих отправлю в лётный штрафбат. Там будете летать задом наперёд. На штурмовиках. И больше десяти боевых вылетов ни один из вас не сделает, немцы сомнут, как бумагу. Завтра важный вылет, а вы мне тут детский сад устроили! Всё. Считайте, что воспитательная беседа проведена. Катитесь отсюда. Они по очереди отдали честь и вышли. Настя смотрела на майора. Тот вздохнул, взъерошил пальцами волосы на затылке и воскликнул: — Вот ведь, а! Взрослые мужики, а как пацанву желторотую воспитывать надо. Свободны, Шимелина. Настя вскинула руку к виску, развернулась и следом за Марком вышла прочь. Морозный воздух тут же пробрался под шинель, впился ледяными зубами в лицо. На губах заколыхались белые лохмотья пара. С заиндевелого неба сыпался редкий колючий снежок и настырно лез в глаза. Марк уже стоял у своего самолёта и, жестикулируя, о чём-то говорил с механиком. Наверное, ему требуется ей помощь — всё-таки по-русски он говорит и правда плохо. Настя уже двинулась было в его сторону, но её остановила Ромашова. — Постой-ка, — проговорила она, схватив её за локоть, и выудила из кармана пачку папирос. — Будешь? Настя помотала головой. — Не курю. — А я курю. — Она ловко выбила из пачки папиросу, дунула в неё и, зажав зубами, прикурила. — Традиция такая в лётном была. Первый самостоятельный вылет сделал, значит, нужно закурить. Так и привыкла. Я тебе вот что ещё сказать хотела… Ты, может, и не замечаешь, любовь ослепила. Политруку нашему ты нравишься. — Замечаю, — подумав, осторожно ответила Настя. — Ну и что с того? Он-то мне не нравится. Ромашова покачала головой, выдохнула серый дым в морозный воздух. — Говорю ж, гнида он редкостная. Настя молчала. Ветер налетал резкими порывами, закручивая снег, мёл позёмку. Ромашова куталась в потёртый ватник с торчащими по краю нитками и раз за разом затягивалась горьким дымом. Озябшие тонкие пальцы покраснели. — Ты чувства свои бурные покамест запрячь подальше, — посоветовала она. — Не ровен час, загремишь. Я тебе зла, Шимелина, не желаю. И тут вдали показался Машуров. Он твёрдо вышагивал по снегу, засунув руки в карманы, на стиснутых массивных скулах играли желваки. Словно не заметив Настю, он прошёл мимо, два раза стукнул по двери штабной палатки костяшками пальцев и рывком отворил её. На секунду пахнуло крепким запахом табака и травяного чая, и дверь захлопнулась, скрывая его за собой. Ромашова многозначительно вскинула бровь и криво улыбнулась. — Про дерьмо вспомни, и оно тут как тут. В общем, я тебе, подруга, совет дала, а дальше сама знаешь. Она бросила окурок в снег. Тот сердито зашипел, растапливая красным угольком хрупкий наст, и потух. Ромашова двинулась прочь. Настя ещё некоторое время стояла, отрешённо глядя на её ровную узкую спину. Марк махал ей рукой. Она улыбнулась ему и помахала в ответ. Сердце снова задрожало. Разве можно запретить любить? Впрочем, всё казалось ей незначительным и не стоящим внимания — ведь Марк здесь, он жив, он рядом. Он прихлёбывал что-то из сверкающего в солнечных лучах котелка и притопывал от холода на месте, а она смотрела на него издалека. Лётчики «Нормандии Неман» толпились под просевшим от снега тентом, переговариваясь о чём-то весело и живо: то и дело слышались взрывы хохота, отдельные фразы, в льдистом воздухе звенели голоса. Самолёты безмолвно стояли под белыми сетками. Руднев сидел на крыле своего «Яка», свесив вниз ноги и без интереса глядя вокруг. Марк размашисто шагал к ней. Солнце выплыло из-за плотных туч и, ослепительно улыбнувшись, набросило на авиачасть золотистое покрывало. Настя следила за Марком. Он приблизился вплотную, сунул ей в руки исходящий паром котелок. — Держи. Ноздри защекотал густой аромат крепкого кофе с молоком. Она неверяще заглянула в котелок. — Откуда ты взял кофе?.. Он загадочно улыбался. Глаза, два бескрайних насыщенно-синих неба, сверкали точно ограненные алмазы, а в их уголках затаился смех. Через бровь тянулся тоненький, почти незаметный шрамик, нос раскраснелся от мороза. — Я запаслив, мадмуазель. Настя присела в шутливом реверансе: — Благодарю, месьё. Его тёплая рука накрыла её пальцы, когда она уже собиралась сделать глоток, взгляд стал серьёзным и пронзительным. В волосах блестели снежинки. — Ты самая удивительная девушка из всех, кого я встречал, Настя, — произнёс он. — Я не смог бы даже сравнить тебя с кем-то. Мне кажется… — Он помялся, отвернулся на мгновение. — Не хочу тебя оскорбить или задеть, но мне кажется, что я влюблён. И тут Настя поняла: чувства нахлынули не внезапно, не неожиданно. Они жили в её сердце давно, с тех пор, как она встретила Игоря, и ничуть не угасли с его гибелью. Она любила его как прежде. Просто Марк и был для неё Игорем.