Осенний переполох

      Осень сулила сложности ещё с конца лета, и наступивший сентябрь, как верный самурай, не преминул воплотить угрозы своего «даймё» в жизнь. Усиливающийся ветер с океана, предвестник сезонных тайфунов, заставлял порой жалеть, что Токио расположен на берегу залива, а не в сердце Хонсю, как, например, Гифу или Нагано. Невольно вспоминались школьные дни, когда Курусу с одноклассниками фантазировал, где они станут жить, когда повзрослеют. Мысли того мальчишки о ранчо посреди знойных равнин солнечной Австралии не могли не вызвать усмешки у юноши из настоящего. Разумеется, это не прошло незамеченным.       — Вы сегодня в хорошем настроении, Сэр. Наверное, вы всё же шутили, когда говорили, что не любите осеннюю пору? — Мероне элегантно склонила голову, бросая из-за плеча слегка заинтригованный взгляд на своего сопровождающего. Прикрыв знакомым изящным движением мелькнувшую улыбку, девица словно бы невзначай заметила. — Или, может быть, причина кроется в нашей утренней прогулке? Надеюсь, вам не обременительно моё общество?       — Ну что ты, Меро, в этом деле я только на тебя и могу полагаться. Не предложи ты помощи, мне так и пришлось бы уповать на то, что у мисс Смит вместо совести. — Курусу с болезненным, до искр из глаз, хрустом рефлекторно задрал подбородок, словно увидел нечто неописуемо интересное в проплывающих пышных облаках. Лишь бы не пялиться на пару других неописуемо пышных «интересностей», которые подобно дельфинам «случайно» показались в волне, то есть, из-за «невзначай» ослабленного воротника платья. — А осень я и в самом деле терплю с трудом. В основном из-за то и дело портящейся погоды. Вот и Мия с Рахнерой приболели. Боюсь, как бы эта осень вас всех так не накрыла…       Пусть он и не смотрел на лицо Мероне, Курусу почти физически почувствовал, как усилилась к нему симпатия рыбодевы после этих простых заботливых слов. Это можно было сравнить с ласковым бризом, принёсшим аромат приморских лилий в дом. Даром, что он всего лишь держал ручки её коляски. Мысль о том, что русалка совсем не против того, чтобы парень взялся за кое-что более мягкое и тёплое, пусть и слизисто-влажное, Курусу изо всех сил гнал прочь.       Чтобы взять себя в руки и не потонуть в «аромате лилий», пришлось заставить себя вернуться к насущным проблемам. Из-за опускающейся температуры Мия стала вялой и медлительной, за что получила от заглянувшей на днях Зомбины кличку — «Землемерка». А вот с Рахнерой подобный фокус не прошёл — за «Сонную Муху» обиженная арахна буквально расчленила острую на язык оперативницу и развесила части её тела по всему дому, как колокольчики-фурины. И это притом, что из-за наступившей осени Рахнера чувствовала себя вряд ли лучше Мии.       Теплокровные Папи и Церия, как и Курусу, ещё держались бодрячком, хотя, в отличие от него, этих девушек так и тянуло наружу. Не иначе, инстинкты велели закалять здоровье. Меро и Суу особого внимания на похолодание не обратили, чего нельзя было сказать о сырости. Если русалку постоянное ощущение родной стихии просто радовало, то слизницу влажный воздух, так сказать, «облагораживал», причём круглосуточно. Это не могло не бесить других обитательниц, а самого хозяина дома — доводить до припадка от внутренней борьбы за чистоту мыслей. Но непонятнее всего было с Лалой — по ней было сложно определить, испытывает она дискомфорт из-за ненастных дней или нет. Впрочем, осень повлияла и на неё: от нахлынувшего вдохновения дуллахан потеряла голову, днями и ночами строча целые тома такой заунывной лирики, что хотелось их закопать куда поглубже. Вместе с автором.       Узнав о заболевших подопечных «Дорогого», мисс Смит, ожидаемо войдя в непродолжительный образ «матери-медведицы», незамедлительно прислала партию необходимых лекарств. То ли куратор неправильно оценила состояние девушек-монстров, то ли напортачила с оформлением заказа, но полученного запаса хватило лишь на неделю. Затем три дня подряд мисс Смит «радовала» новостью о том, что лекарства задерживаются на таможне из-за «пустяковых ошибок с документацией». В конце концов, Курусу решил больше не ждать погоды у моря. Тем более что Мероне уж очень навязчиво намекала, что знает, где можно достать нужные лекарства по доступной цене. Хотя её заговорщический тон и не внушал парню должного доверия.       По совету русалки они вышли засветло, на зависть иным туристам. Заботу за больными подругами, разумеется, доверили здоровым девушкам, что предсказуемо было принято обеими сторонами без особого энтузиазма. К счастью, осень на этих выходных решила отдохнуть от дождливых будней. В конце концов, даже стихиям надо восстанавливать силы. А ведь это были ещё цветочки, тогда как ягодки намечались совсем скоро, с появлением непредсказуемых тайфунов. Пусть даже сейчас в них и верилось с трудом.       Сегодняшнее утро, словно извиняясь за былое, спешно разогнало тучи и чуть ли не баюкало почти летним теплом. Поэтому для похода на подсыхающую улицу парень ограничился лёгкой демисезонной белой курткой с капюшоном, серыми брюками и ботинками на толстой подошве. Мероне, как уважающая себя девушка, хоть и с нечеловеческим происхождением, загодя приготовила наряд для таких вот ясных осенних дней. Дорожное платье из чёрного бархата с отделкой из алого атласа и скромной кружевной вышивкой на ниспадающем подоле придавали рыбодеве поистине колдовской шарм, не хватало только зловещего гримуара в руках да чёрного кота на коленях. То есть, на хвосте.       При всей неприязни к осенним тягостям, Курусу не мог не налюбоваться меняющимися красками родного города. Была в золотисто-алом танце осыпающейся листвы и бликах грязных луж своя непередаваемая прелесть. Она напоминала о неумолимой поступи Вечности, сулящую равно как тоску, так и надежду — донельзя противоречивые чувства. И всё же, идя по улице, ведшей на окраину порта, трудно было оценить по достоинству художества наступившего сезона. Для этого следовало либо выбраться за пределы Токио, либо зависнуть в ближайшем парке на несколько часов.       Прошедшие полчаса пути, несмотря на отсутствие каких-либо происшествий, Курусу навряд ли мог назвать спокойными. Когда он не беседовал с Меро и не отвлекался на созерцание русалочьей красы, то поддавался постылой хандре. В голову лезла всякая муть, вроде рассуждений о смысле грандиозного, но напрасного труда правительств по сокрытию информации о народе нелюдей. Иными словами, думать о необходимых делах получалось так себе. Вдохнув полной грудью бодрящий морской воздух, смешанный с характерным запахом рыбы и отдалёнными ароматами осеннего османтуса, юноша задал таки подруге давно назревший вопрос.       — Слушай, Меро, всё забываю спросить… А откуда ты знаешь, что здесь мы найдём то, что надо? То есть, я не хочу сказать, что я как-то в тебе сомневаюсь, просто… Ну, просто я не могу припомнить, чтобы мы когда-либо бывали в этой части порта.       — Ох, вы в своём праве сомневаться, Сэр. Мне ужасно стыдно осознавать, что я направила вас сюда и до сих пор держала в неведении. Прошу великодушно простить мне это упущение. — Русалка с грациозностью аристократки приложила к губкам сжатый от досады кулачок. Театральный или нет, но образ виноватой девицы шёл Меро, как ни одной другой монстрице, вызывая у Курусу неподдельное сочувствие и умиление. — Как вы правильно заметили, в этой части города мы ещё не бывали, и самостоятельно я её не посещала. Но именно сюда посоветовала прийти моя новая подруга — госпожа Харука Ямадзаки. Мы полгода назад познакомились в социальной сети, и часто переписываемся.       — Ага, значит, она фармацевт? И у неё можно приобрести лекарства для нелюдей? Но раз она так близко, почему же тогда мисс Смит не обращалась к ней? — пробормотал озадаченно почесывая щёку Курусу, и вдруг его озарило. — Стоп, твоя подруга ведь фармацевт? Или же… ну, как это… не могу подобрать слово лучше, чем подпольщица. Прости, если обидел.       — О, нет-нет, Сэр, ваша догадка верна, но только отчасти. Госпожа Ямадзаки — тренер смешанной сборной по синхронному плаванию, среди её учеников есть как люди, так и нелюди. Она очень трепетно относится к своим подопечным, но, как и в вашем случае, Сэр, у неё не всегда есть возможность быстро и, хм, официально получить нужные вещи. — Судя по слегка зардевшимся щёчкам, Меро всецело понимала, на что намекала. Курусу ещё не решил, радоваться ли этому или нет. — Поэтому госпожа Ямадзаки завела знакомство с другими достойными людьми, у которых есть такие возможности. Правда, за соответствующую плату.       — Серый рынок, значит. Ну, так-то выбирать всё равно не приходится… — пробормотал себе под нос парень, прикидывая масштаб возможных проблем. Безусловно, Мероне хотела лучшего, но разделять её уверенность в качестве и особенно в ценовой доступности товара потенциальных контрабандистов не получалось.       — Разумеется, госпожа Ямадзаки могла бы приобрести для нас необходимые лекарства, но, увы, в начале этой недели она со своей сборной уехала выступать в Осаку. К счастью, эта добрая женщина подсказала в своём письме, к кому можно обратиться от её имени — к господину Чжугэ Ляну, капитану гонконгского торгового судна «Вулон». Единственное неудобство для нас заключается в том, что «дела» этот уважаемый сударь ведёт только ранним утром, так как по ночам любит рыбачить с бакланами. Это его хобби, — извиняющимся тоном поспешила русалка заверить засомневавшегося юношу. В какой-то момент ей это даже удалось.       Некоторое время они вновь провели в раздумчивом молчании, пока немноголюдная наклонная дорога не вывела к спуску к причалам. С верхней террасы открывался впечатляющий вид на беспокойно дремлющий Токийский залив, уже в такую рань заполненный снующими катерами, громоздкими баржами и вальяжными лайнерами. Пусть эта суета на фоне забитого современными застройками противоположного берега убивала изрядную долю очарования панорамы, ритмичный наплыв волн со стороны Тихого океана не давал забыть о близости могучего титана. Это походило на похрапывание дракона из глубины пещеры, что не могло не внушать трепета и преклонения.       — Какое восхитительное зрелище! Вы согласитесь со мной, Сэр? И всё же так жаль, что нашему взору открыто столь немногое… — Визиты на побережье всегда воодушевляли Мероне, в такие моменты она напоминала ребёнка, готового схватить за руку и повлечь за собой по любимым местам. Причём ребёнка изрядно выросшего, с противоестественно соблазнительными формами. — Вам ещё не доводилось бывать в открытом океане? Надеюсь, вам в один прекрасный день представится такая чудесная возможность. И что в тот час рядом окажется та достойная, кто принесёт доброму Сэру счастье…       — Да, да, конечно, Меро… Когда-нибудь… — растерянно согласился Курусу, поглощённый поиском заветного «гонконгца». Из-за подступающего сезона тайфунов многие суда встали на якорь чтобы спокойно переждать непредсказуемую напасть. Этот разумный во всех отношениях шаг капитанов в данный момент создавал явное неудобство. Слишком уж много здесь собралось разномастных сухогрузов, напоминая слонов у водопоя, как схожих как две капли воды, так и диаметрально отличных. Из-за этого почти у трети кораблей разобрать бортовые надписи представлялось едва возможным. По-крайней мере, с этой террасы. — Видишь где-нибудь этого, как там его, «Вулона»?       — Сэр, посмотрите туда! — Обрадовавшийся было Курусу с недоумением обнаружил, что возбуждённая русалка показывает даже не в сторону причалов, а на небо над бухтой.       Там среди мельтешащих чаек отчётливо выделялась стая из шести крупных длинношеих птиц. С восторженным удивлением юноша опознал в них журавлей, прежде виденных лишь в заповедниках. Каким же ветром их занесло так близко к суматошному мегаполису? Это же всё равно, что встретить морских коньков в болоте!       — Как много в них величия, сколь изящны и грациозны они! Воистину журавли — благороднейшие из птиц, ибо не знаю я других детей неба, которые держались бы с таким же достоинством. Их клич подобен звону небесной лиры, а их танцы пробуждают сердца — это самое настоящее волшебство! Добрый Сэр, неужели вас не обуревают те же чувства, что и меня при виде этих поразительных созданий? — зашлась в трепетном шёпоте Мероне, будто боясь спугнуть пролетающих красавцев. Курусу и подумать не мог, что птицы, пусть и столь прекрасные, способны вызвать у морской обитательницы подобную бурю эмоций. Но и это был ещё не конец.

Сижу одна, в пустом своём жилище, Печалей столько, что не сосчитать. Печальным вздохам тихо вторит эхо, И слёзы льются — их мне не унять. Душой растеряна — и всюду озираюсь, А солнце спряталось, уставшее сиять. Не вижу рядом друга дорогого — Одни лишь птицы, что домой летят. Летящей птице ведь какая радость? — Чтоб не одной, а в стае ночевать…

      Курусу буквально остолбенел от изумления, запоздало сообразив, что пялится на разошедшуюся подругу с неприлично раскрытым ртом. То ли песня, то ли просто пропетые стихи звучали на непривычном английском языке, который, впрочем, юноша знал достаточно сносно, чтобы оценить всю поэтичность и горечь строк. Правда, определить сходу, какому зарубежному поэту они принадлежат, образования уже не хватало.       Наверное, не стоило так удивляться языковым и литературным познаниям Мероне. Чего доброго, вид Курусу мог и задеть русалку, но, провалиться ему на месте, до чего же восхитительно она спела! Словно пресловутая небесная лира, пробуждающая сердце, никакие журавли и близко не пролетали! Возникло стойкое желание припасть на колено, поцеловать скользкую лоснящуюся ручку рыбодевы и, прижав её к груди, с мольбой попросить спеть ещё раз. И почему-то это желание не казалось юноше глупым или неприличным.       — Красивая песня… — только и смог выдавить из себя парень, стыдливо осознавая, что выглядит последним дураком. Мероне, словно опомнившись, медленно повернула к нему голову. Грустно-мечтательный взгляд, уголки рта сошлись в застенчивую улыбку — так взирает милостивая царица на простодушного деревенского увальня. Курусу пожалел, что не в силах запечатлеть этот лик, и дело было не только в отсутствии мольберта с красками.       — О, это вовсе не песня, Сэр. Эти исполненные тоской стихи принадлежат перу древнего китайского поэта по имени Ян Фан. Увы, мне довелось ознакомиться лишь с переводами его произведений, на постижение оригинала я так и не нашла времени. Как и на многое другое, к чему так лежала душа… — с охотой поведала русалка, возвращаясь к созерцанию птичьей стаи. Нарушать эту идиллию или тревожить Меро какими-либо вопросами не хотелось категорически, но, похоже, именно этого она и ждала. — Мне стоит попросить у вас прощения за мою неуместную порывистость, добрый Сэр. Я не представляла, что вид летящих журавлей посеет во мне ту самую «счастливую тоску», которую прославляли поэты всех времён и народов. Впрочем, вы наверняка понимаете это лучше меня — ведь в Японии издревле возвеличивают этих поистине королевских птиц.       — Ну, как бы это сказать… Хокку трудно назвать одой, оно просто описывает миг или событие, но так, чтобы видеть в нём как можно больше смысла, — несколько растерянно потирая шею, пробормотал юноша. Отчего-то ему вдруг захотелось блеснуть и своими познаниями, но, как назло, вспомнить сразу что-нибудь про журавлей из Басё или Бусона не получалось. Пока на ум внезапно не пришла виденная в детстве передача. — Ну, вот как например это…

Птенец журавля! И у тебя из сотен веков День позади.

      — Это, верно, достославный мастер-хайдзин Исса Кобаяси? Я читала, что он был великим путешественником, множество событий видел воочию, что и повлияло на его творчество. Он принимает личное участие в своих хокку, чего до него никто прежде не делал. Даже на этом поприще он стал первопроходцем. — В голосе Мероне звучало столь неподдельное уважение, что Курусу стало весьма неудобно оттого, что это не он так гордится прославленным поэтом-соотечественником. И это ощущение лишь обострилось, когда увлёкшаяся рыбодева торжественно рассказала новое хокку.

По дороге не ссорьтесь, Помогайте друг другу, как братья, Перелётные птицы!

      Со стороны они наверняка смотрелись необычно — невзрачного вида юноша и прекрасная девица в платье на инвалидной коляске, обменивающиеся стихами на портовой террасе. Если Мия с девчатами прознают об этом — быть Меро запечённой под соусом терияки на огне всеобщей ревности. Воображение живо нарисовало перед глазами разлёгшуюся на блюде нагую русалку, игриво прикрывающую лоснящиеся от соевого соуса груди листом салата. От пошлости и эротичности картины противно застучало в висках, а в носу возник знакомый медный запах крови. Пришлось срочно принимать меры, и гнать еретические мысли прочь путём продолжения беседы.       — Поразительно! Я и подумать не мог, что ты так хорошо знаешь и любишь стихи, — брякнул первое, что взбрело в голову смущённый Курусу, давая себе зарок, что пополнит собственный литературный запас знаний новыми произведениями. Кто там написал «Русалочку»? Ганс Христиан Андерсен? Вспомнить бы ещё, увлекался ли он и поэзией?       — Пусть японская лирика не такая объёмная, как у ваших соседей, но именно её способность поведать о великом с помощью малого заслуживает наивысшего уважения. — Журавли, тем временем, скрылись где-то за аэропортом Ханэда, распластавшемуся по всему мысу у устья реки Тама. Вместе с ними постепенно улетучилось и сопутствовавшее наваждение. — Надеюсь, нам ещё выпадет возможность их увидеть. Буду откровенна — мне не хотелось бы прощаться с ними вот так, будто в последний раз, как описывают в стихах…

Otgovorila roscha zolotaya Beryozovim, vesyolim yazikom, I zhuravli, pechalʼno proletaya, Uzh ne zhaleyut bolʼshe ni o kom.

      Справа неожиданно зазвучал низкий, отдающий хрипотцой мужской голос. К удивлению юноши и русалки всего в пяти шагах от них стоял невесть откуда взявшийся мужик. Высоченный, на голову выше Курусу, а то и на полторы, но узкий в плечах, он походил на одного из тех журавлей, которым тоже глядел вслед. Сходству способствовала длинная сутулая шея и колоритный острый нос, выпирающий над широкими подкрученными усами. А косматая русая шевелюра, обветренное лицо и задумчивые светло-карие глаза дополняли образ отбившейся от стаи птицы.       Странный незнакомец, по внешности европеец, был одет в старые, но ухоженные выцветшие брюки, начищенные сапоги и чёрный бушлат, из-под воротника которого проглядывалась бело-синяя полосатая рубашка. Сдвинутая на ухо чёрная бескозырка с ленточками заставляла окончательно заподозрить в этом мужике моряка, что, с учётом окружения, было бы вполне естественным. Непонятно только было, зачем он здесь вслух зачитывал на своём неведомом языке какие-то ритмичные фразы. Неужто услышал стихи Меро и решил составить компанию?

Kogo zhalet'? Ved' kazhdiy v mire strannik — Proidyot, zaidyot i vnov' ostavit dom. O vseh ushedshih grezit konoplyannik S shirokim mesyatsem nad golubim prudom.

      — Это Сергей Есенин, быть хорошо русский поэт. Может, слышать это? — почти извиняющимся тоном «журавль» обратился к паре на коверканном японском языке. Завидев вытянувшиеся в попытке понять речь лица, иностранец поспешил перейти к куда более освоенному английскому, пусть и с прежним акцентом. — Простите, если помешал. На меня иногда находит что-то в последнее время. Осеннее обострение, ни дать, ни взять.       — Не стоит извинений, уважаемый сударь. Напротив, я нахожу ваши стихи очень уместными, ибо они тоже в определённой степени посвящены журавлям. Пусть в последующих строках несчастный господин Есенин и задаётся больше раздумьями о собственных разочарованиях. Вижу, сударь, я вас удивила? — с улыбкой осведомилась на английском русалка, с живым интересом изучая «моряка». Будто чайка выбравшуюся на берег черепаху.       — Меро, ты, оказывается, ещё и русский знаешь? — По правде говоря, Курусу больше ничему не удивлялся, а вот «журавль» заметно поднял бровь и даже развернулся лицом к лицу. В этот момент юноша с жалостью отметил, что у мужика была едва заметно подвёрнута правая стопа, а сам он опирался на старую трость-костыль.       — К сожалению, Сэр, не очень хорошо. Но с произведениями русских классиков я знакомилась и на языке оригинала. Пушкин, Лермонтов, Есенин, Маяковский — они много писали о любви, но самих постигла печальная судьба, и именно из-за трагической любви. — Для удобства общения с иностранцем Мероне продолжала говорить по-английски, а вот Курусу приходилось временами напрягать память, чтобы вспомнить перевод того или иного слова. К счастью, не так часто, как он боялся. — Бедный господин Есенин особенно сильно переживал свои любовные разочарования, что и отразил в своих последних стихах. Думаю, уважаемый сударь, вот эти строки будут вам знакомы — «Пой на проклятой гитаре».

Ya ne znal, chto lyubov' — zaraza, Ya ne znal, chto lyubov' — chuma. Podoshla i prischurennim glazom Huligana svela s uma. Poy zhe, poy! V rokovom razmahe Etih ruk rokovaya beda. Tolʼko znaesh, poshli ih na huy… Ne umru ya, moy drug, nikogda.

      Непонятные слова на чужом языке звучали из уст Меро по-волшебному прекрасно, звонко и уверенно. Должно быть, также пели сирены, завлекая суда на гибельные скалы. Неважно, из-за природного таланта или результата упорной учёбы, но обладательнице такого голоса было самое место на сцене. Курусу был уверен, что и их неожиданный собеседник по достоинству оценит способности рыбодевы и окажется схожего с юношей мнения. Однако тот отреагировал в высшей степени странно — «журавль»… засмеялся.       Нет, «засмеялся» — слишком мягкое определение для происходившего. Незнакомец скрючился чуть ли не пополам, давясь и задыхаясь от заливистого, почти ребяческого смеха. Опершись на перила террасы, этот долговязый только чудом не ронял сползшую бескозырку, даже неудачное положение больной ноги не уняло его необъяснимого порыва. Смотря в резко изменившееся, почти мальчишеское лицо, Курусу ошарашило от осознания, что этот «мужик» — лишь ненамного старше его самого! Неужто отращенные усы, видавшая виды одежда и напускной серьёзный вид способны ТАК состарить человеческий облик?       — Ээ, Меро… А про что было это твоё стихотворение? — осторожно поинтересовался у подруги Курусу, с растущим волнениям отмечая, что русалка находится даже в ещё большем шоке, чем он сам. Отчего-то вспомнилась виденная на днях кошка, на которую внезапно набросилась мышь.       — Я… признаюсь, дословный перевод я не знаю. Это на самом деле трагическое произведение, крик души оскорблённого влюблённого поэта, — дрогнувшим от смущения голосом стала объяснять на прежнем японском монстрица, встревожено наблюдая, как пытается совладать с собой «моряк». Тот, забившись в хриплом кашле, вынул из кармана папиросу и пытался зажечь её зажигалкой. Пока безрезультатно. — Господин Есенин отводит душу своему другу, порицая любовь, в которой потонул. Ругая красавицу, которую по-прежнему любит, он призывает товарища играть ему на гитаре. Так он надеется забыть про боль и обиду, обрести желание жить дальше, для чего и бросает гордый вызов всему миру.       — Yapona mat'… do slyoz… — процедил «журавль» сквозь сильно сжатые зубы перед тем как, наконец, сделать медленную и глубокую затяжку. Ослепительно вспыхнул огонёк на конце папироски, резко и неприятно запахло табаком, жжёной душицей и чем-то ещё — разбираться, что там себе намешал в самокрутке русский Курусу не стал бы, даже понимай он в курительных смесях. По-крайней мере, мужик, вернее, парень перестал биться в припадочном смехе. А через пару затяжек и вовсе вернулся к своему прежнему «облику». Разве что взгляд у него был теперь по-душевному тёплый, почти дружеский. — Мой к ваш почтение, сударыня, вы мне очень радовать. Я и подумать не мог, что увижу на чужбине, хех, истинных ценителей творчества Сергея Александровича.       — Благодарю за похвалу, уважаемый сударь, но всё же я должна попросить прощения. Верно, я ошиблась в слове или не там поставила ударение, раз вызвала у вас такое веселье. — Мероне вновь досадливо поднесла к губам изящный кулачок. Хотя, возможно, она так просто пыталась укрыться от табачного амбре. «Моряк», по-видимому, понял, что его запахи собеседников, мягко говоря, не радуют и, небрежно затушив недокуренную папиросу о перила, бросил окурок с террасы вниз. Впору было возмутиться столь варварскому поступку, но только «снаряд» угодил прямиком в урну, расположившуюся аж в трёх метрах от них. На редкость меткий бросок, особенно для левой руки.       — Да нет, сударыня, это просто, эмм, просто у меня с этим стихом особые воспоминания связаны. А себя вы зазря не ругайте, всё у вас в порядке, и со слогом, и с ударением. Будь вы нашей школьной учительницей заместо Анны Владимировны, глядишь, весь наш класс полюбил бы литературу, а не только я один. И вообще, мне пора вспомнить о приличиях. — Парень осторожно, чтобы не бередить ногу, но уверенно приблизился и, перехватив трость левой рукой, решительно протянул правую Курусу во всемирно известном жесте. — Быть есть знакомый, я — Гавриил Челкаш, можно просто Гаврила.       — Ну, тогда здравствуйте, господин Челкаш. Меня зовут Курусу Кимихииито, ох! — Стоило Гавриле ухватиться за ладонь руки, как юноша мгновенно ощутил её словно в зажиме клещей. Когда же долговязый хорошенько встряхнул её, Курусу невольно подумал, что примерно также должен чувствовать себя и лосось, оказавшись в пасти медведя. По-крайней мере, он убедился, что одна из россказней о русских оказалась правдой — здоровались они крепко и от души.       — Мудрёное имечко, однако. Уж не серчайте, если буду путаться — я тут у вас ещё не освоился до конца. — Лёгкая усмешка мелькнула на обветренном лице и сразу же пропала, когда Гаврила повернул голову к Меро. — Могу я узнать имя вашей столь учёной и прекрасной подруги?       — Мероне Лорелей, любезный gospodin Челкаш, ochen' priyatno s vami poznakomitʼsya. — Склонила голову в приветствии русалка и хотела было что-то добавить, когда русский вдруг ошарашил неожиданной просьбой.       — Сударыня, позвольте вашу руку. — Курусу поймал на себе растерянный взгляд монстрицы, но уже через пару мгновений она элегантно подала руку «моряку», чем изрядно встревожила юношу, уже знакомого с хваткой Гаврилы. Тот, однако, обошёлся без рукопожатия — проявив недюжинную ловкость, парень ухитрился присесть на правое колено, не потревожив повреждённой стопы, и учтиво поцеловал влажную кисть руки. Почему-то этот старый европейский жест вежливости вызвал у Курусу лёгкий приступ не то раздражения, не то ревности. До откровенной неприязни, впрочем, было ещё далеко.       Налетевший в этот момент внезапный порыв морского ветра всколыхнул струившиеся до плеч розовые локоны Меро. Рыбодева от неожиданности рефлекторно пригнулась, тем самым едва не коснувшись нос к носу с целующим «моряком», только «похлестав» по щеке и шее развевающимися волосами. Гаврила, впрочем, отпрянул, хотя и сложно было сказать — из-за вежливости или всё тех же рефлексов. Его глаза по-прежнему смотрели на Меро, но теперь в них читалось плохо скрываемое удивление и жадное, почти неприличное любопытство. Причина тому была ясна как нынешнее утро — из-под растрёпанной причёски русалки показались её уши-плавники.       — Yevpatiy-Kolovratiy… Кх-кхм, то есть, прошу прощение. Я не сразу понял, что вы, госпожа Лорелей, являетесь… мм, получеловеком? Я просто не слишком хорошо знаком с законами Межвидового Обмена. — Если бы не взгляд, изредка проскальзывающие взволнованные нотки в голосе и, собственно, слова Гаврилы, по его беззаботному виду можно было бы сказать, что долговязый привык встречаться с монстрами. — Если я нарушил какое-либо правило общения, то великодушный просьба мне простить.       — Ничего страшного, gospodin Челкаш, не стоит обращаться ко мне как-то по-особому только потому, что я — rusalka. — По-видимому, именно так звучало в русском языке название её вида. В довершение к своим словам Меро продемонстрировала хвостовой плавник из-под подола, но этим и ограничилась, к вящему облегчению её напрягшегося сопровождающего. — Ведь я даже на ветвях обычного дуба никогда не сидела, не то, что обвитого золотой цепью.       Курусу не понял, к чему был намёк в последней фразе Меро, но, судя по возникшей тени усмешки на лице парня, это было как-то связано с очередным незнакомым произведением русской литературы. Становилось как-то неудобно, причём не понятно, от чего больше — собственного невежества или чужой образованности. На ум пришла ассоциация с беллетристической поделкой, очутившейся на одной книжной полке с признанными шедеврами классики.       — Раз мы начали знакомство, не могли бы вы, господин Челкаш, оказать нам одну услугу? Я же не ошибусь, если предположу, что вы — моряк? — Курусу решил перевести тему в более полезное русло. Не то, чтобы он имел что-то против светской беседы двух ценителей поэзии, но внутренний голос настойчиво рекомендовал покончить с ней как можно скорее. И по возможности без обоюдных обид.       — Ха, «моряк». Сухопутчики любят приписывать это славное звание любому баклану на галимой байдарке, пусть даже он за рейд в жизни не заберётся. Но в моём случае вы, товарищ Кимихито, не ошиблись — перед вами дипломированный выпускник Владивостокского морского государственного университета имени адмирала Невельского, матрос первого класса с более, чем трёхлетним стажем плавания! — Новый предмет разговора был долговязому явно больше по вкусу, о чём свидетельствовали азартная жестикуляция, живость речи и вновь «помолодевшее» лицо. Парень явно хотел дополнить свой ответ новыми деталями, но вдруг застыл, будто спохватился чего, почему-то потупился и с осторожным подозрением поинтересовался. — А какая, интересно знать, услуга вам потребовалась от моряка?       Внезапная смена настроения у матроса расшевелила в Курусу былые сомнения. Всё тот же внутренний голос советовал не будить лихо, и с приобретённым знакомым особо не откровенничать. Вдруг капитан и впрямь окажется местным контрабандистом? Что если этот русский примет расспросы за тайное полицейское расследование и захочет прикрыть своего товарища по духу? Ведь не зря говорят, что моряк моряка видит издалека, хотя, помнится, в пословице говорилось про рыбаков. Звучало это, конечно, как какой-то иррациональный предрассудок, тем более, что Курусу, в принципе, не имел ничего против «контрабандиста», который оказывал населению нужные и, вроде как, безвредные услуги. Но слова всё равно стоило подобрать тщательнее.       — Ну, видите ли, господин Челкаш… Вы же, по сути, здесь работаете или вроде того. Ну или хотя бы бываете часто. В общем, мы ищем один гонконгский корабль. Торговый. Называется «Вулон». И нам очень надо его найти, и чем раньше, тем лучше. — С каждым словом юноша всё больше понимал, что его затея с подбором изворотливых фраз и намёков в стиле шпионского кино попросту лишена смысла, если не сказать хуже. От дальнейшей потери лица избавила Меро, правда, весьма радикальным способом.       — Из-за наступивших холодов наши подруги подхватили недуг, а программа Межвидового Обмена не смогла обеспечить нас необходимыми лекарствами в должном количестве. Моя хорошая подруга, госпожа Харука Ямадзаки, посоветовала обратиться за помощью к достославному капитану Чжугэ Ляну, у которого сама по нужде приобретала необходимые вещи, столь ещё редкие в свободной продаже. Gospodin Челкаш, такой опытный моряк как вы наверняка слышали про такого дальновидного человека. Вы не могли бы помочь нам с поисками, pozhaluysta? — Напор русалки был мягок и неумолим, словно прилив, от её честной атаки в лоб буквально хотелось бросить белый флаг и согласиться на любые условия капитуляции. Просто потому, что нельзя соврать или уйти от ответа перед лицом этой искренней восхитительной души. Курусу бы точно не смог.       — А, так вы из этих. Просьба мне простить, дорогие товарищи, сам виноват, мог бы и догадаться, зачем ещё в такую рань в порт могли податься молодой парняга со своей девушкой-русалкой, — негромко пробормотал долговязый, по всей видимости, поглощённый каким-то внутренним диалогом. Поправлять его выводы Курусу не стал — в конце концов, он и впрямь приходится для всех своих подопечных парнем и потенциальным супругом, почему бы и другим это не подмечать? Тем более, что Мероне явно не имела ничего против сего мнения окружающих. Чего нельзя было бы сказать об остальных девушках-монстрах, скажи русский эти слова в их присутствии. Но размышлениям о реакции ревнивых соперниц помешал всё тот же пресловутый Гаврила, указав рукой чуть ли не на самый конец портовой набережной справа от них. — Ваш банановоз пришвартован к причалу под номером двадцать один, стоит там разгруженный вот уже неделю. Хотите верьте, хотите нет, но вы, ребята, прибыли одновременно и вовремя, и не вовремя.       — Как так? — Курусу озадаченно почесал затылок. Очередной сделанный шаг к приобретению лекарств не мог не радовать, не мешало ещё бы и избавиться от назойливых тревожных мыслей. Особенно тех, что были заняты поиском причин поведения внезапно насторожившегося матроса. В конце концов, имеет же человек право на личные тревоги? И не нужно вовсе ждать от такого неприятностей, если только сам не намерен попортить кому-то жизнь.       — А так, товарищ Кимихито, что обычные фрахтовщики любят гоняться за выгодой, и поднимают якоря при первой возможности ради очередного рейса. Но капитан Чжугэ Лян верен старой присказке — «богат не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто умеет экономить». И поэтому этот старый ящер предпочитает доплачивать капитану порта за простой, чем рисковать судном и экипажем в открытом море во время грядущего тайфуна. Уж чего-чего, а ума, чести и совести ему не занимать. — В голосе Гаврилы звучало неподдельное уважение и восхищение. Так иной мальчишка описывает своего любимого героя книги. — Прогноз погоды — и тот делает сам по одному ему известной методике. Он вообще много чего умеет предсказывать…       — Похоже, вы с ним хорошо знакомы, любезный gospodin Челкаш. Надеюсь, вам не будет в тягость наша просьба устроить встречу с этим порядочным человеком? — Обескураживающая улыбка сопровождала просьбу Меро будто прелестная борзая во время охоты на лису — жертва была обречена. И, словно между прочим, русалка не замедлила учтиво уточнить проскользнувшую деталь. — Но прежде будьте так любезны объяснить одну вещь — раз мы застали господина капитана с его судном всё ещё в порту Токио, значит, мы прибыли вовремя. В чём же тогда заключается наша парадоксальная «несвоевременность», о которой вы упоминали?       — Да-да, я как раз переходил к этому, госпожа Лорелей. Просьба мне простить за разочарование, но я не могу сказать, что знаком с капитаном Ляном, так, вижу иногда да здороваюсь при встрече. Всё, что я о нём рассказал, сам узнал от друга-матроса из экипажа «Вулона». Правда, встречу с ним я бы вам ещё мог устроить, хоть и окольными путями, проблема совсем не в этом. — Задумчиво разглаживая усы, Гаврила устремил сощуренные глаза в сторону выхода в Тихий океан. Будто вперёдсмотрящий на «вороньем гнезде» в поисках вымпела. — Как вы могли заметить, дорогие товарищи, сегодня погодка в кои-то веки устаканилась, а с ней и притихла и бухта. А капитан Лян, знаете ли, заядлый рыбак, да ещё и старомодный — как только прекратился полуночный шквал, этот китаец сел на свой ялик и уплыл с бакланами на ночную рыбалку. Как мне сказали, у него под утро пошёл хороший клёв, так что раньше, чем через пару часов ждать его не стоит.       — Блин, вот облом. Долго его ждать придётся, — неодобрительно покачал головой Курусу, ловя на себе виноватый взгляд Меро, хотя уж её-то вины здесь не было никакой. В самом деле, откуда им было знать, какой оказывается плавающий график у «гонконгского» капитана? Но сдаваться было ещё рано, и юноша попробовал зайти с другой стороны. — Господин Челкаш, послушайте — на судне вместо капитана ведь остаётся кто-то за главного? Боцман там или ещё какой заместитель? Может, нам стоит тогда с ним поговорить?       — Не, братец, не получится. Такими делами на «Вулоне» занимается только капитан, с этим там всё строго. На ином военном корабле такой дисциплины не сыщешь, это я тебе из личного опыта говорю — проходил службу на «Bistriy», есть такой эскадренный миноносец в составе Тихоокеанского флота России, — с невесёлой усмешкой поведал «журавль», начав вдруг рыться у себя по карманам. Через несколько мгновений на свет показался небольшой мобильный телефон устаревшей модели, кнопочной и с маленьким экраном. Раритет из числа тех, что обладают минимумом функций, но зато работают вечность и фактически неуязвимы. Быстренько что-то набрав, Гаврила спрятал трубку обратно и, немного повеселев, вкрадчиво произнёс. — А знаете, ребята, есть у меня к вам одно предложение…