Осенний переполох

      — И какое же? — с недобрым предчувствием осведомился Курусу, искоса поглядывая на подругу. Мероне слегка склонила голову вбок, сохраняя внимательное и заинтересованное лицо. Мол, говорите, сударь, говорите, мы вас слушаем.       — Вам так и так дожидаться капитана Ляна, как ни крути. Если у вас нет готовых идей, как скрасить время ожидания, то позвольте пригласить вас на водную прогулку. Есть у меня здесь моторка, я на ней подрабатываю в свободное время, катаю желающих на знакомые рыбные места и просто по окрестностям. — К матросу вернулся виденный прежде азарт, но уже другой, хищной, предпринимательской природы. Наверное, такой же вид был у португальцев с «чёрных кораблей», впервые приплывших в Японию в середине шестнадцатого века. — Вот мы с вами недавно журавлей наблюдали, а хотите увидеть их вблизи? А покормить? Могу запросто довести вас до их угодий, как раз в получасе гребли отсюда вверх по устью Тамы. И всего лишь за тысячу восемьсот йен. Угощение для журавлей предоставлю и вовсе за полцены — килограмм сайры за двести йен.       — Как такое вообще возможно? Ну, в смысле, журавли же птицы очень пугливые, так, по крайней мере, утверждают в телепередачах про животный мир. Как у них могут быть угодья так близко к Токио? Не говоря уже о том, чтобы принимать от людей пищу, а не улетать, едва тех заслышав, — искренне удивился Курусу, больше озабоченный, по правде говоря, вопросами о возможных расходах. Прогулка прогулкой, журавли журавлями, но, не зная стоимости лекарств, следовало бы повременить с тратой наличных.       — Не знать. Я ведь матрос, а не орнитолог. Эта стая здесь крутится с середины прошлого лета, прилетает откуда-то со стороны парка Инокасира. Либо что-то у них с птичьими мозгами не так, либо скорее всего прирученные и отпущенные на волю, потому как людей не боятся, даже наоборот, подачек требуют, бакланы такие, — не без восхищения цокнул Гаврила и снова принялся разглаживать усы. — Когда-нибудь им это выйдет боком, но пока никто им вреда не чинит, лишь подкармливают да любуются.       — Кому в голову может прийти даже мысль причинить зло таким прекрасным птицам? Какое всё-таки счастье, что жители Токио в большинстве своём так чисты душой и добры сердцем! До чего же всё-таки чудесный символизм — дитя дикой природы доверилось архитектору цивилизаций, и получило в ответ протянутую руку с угощением, без всякого тайного умысла! Это должно быть незабываемое зрелище… — мечтательно протянула Мероне, и Курусу понял, что на его глазах только что сожгли мост. Рыбодева ни о чём не просила, но как можно было теперь отказаться от предложения, видя этот вожделеющий блеск в лазурных глазах подруги и слыша её восторженное придыхание?       — Значит, мы его обязательно увидим! Господин Челкаш, будьте так добры, организуйте нам прогулку в лучшем виде! — Поддавшись порыву, юноша решительно сунул в руку осклабившегося матроса две тысячи йен. Сумма не такая и значительная, по правде говоря, но в грядущих торгах её вес мог бы сыграть важную роль. Интересно, согласится ли мисс Смит, а точнее программа Межвидового Обмена оплатить эту покупку без чека? Ведь навряд ли подпольный торговец выдаёт какие-либо удостоверения о платежах. — Но только, пожалуйста, не сильно продолжительную. Очень не хотелось бы пропустить возвращение капитана Ляна в порт.       — Да без проблем, дружище! У меня глаз острющий, а из устья, где журавли кормятся, виден чуть ли не весь залив, ялик старого ящера уж точно замечу. А если что, мой старый знакомый с «Вулона» даст знать о появлении капитана. Vsyo skhvacheno, всё схвачено, — заверил «журавль», довольно оглядев и спрятав купюры в нагрудный карман. Выражением лица он напомнил охотничьего пса, вставшего на след добычи. Ловко управляясь с костылём, Гаврила с улыбкой подмигнул «клиентам». — Госпожа Лорелей, товарищ Кимихито, попрошу следовать за мной. И, хех, постарайтесь не отставать.       — Какой оказывается шутник этот господин Челкаш. И ему действительно приятно наше общество. Нечасто можно увидеть, как получают подобное удовольствие от первого знакомства… — негромко заметила Мероне, перейдя на японский. Судя по её изучающему взору, устремлённому в спину бойко шедшему впереди матросу, русалка собиралась сообщить что-то ещё. Что-то, что «журавлю» слышать было необязательно.       — Скорее уж удовольствие от столь ранней прибыли. Хотя мне он, в принципе, понравился. Не такой, каких русских в новостях выставляют. Вежливый, хоть и моряк… — пожал плечами Курусу, аккуратно управляя коляской на спуске с поворотом. Гаврила, по-видимому, не шутил, когда просил не отставать — то ли рисовался своей сноровкой, то ли просто не хотел, чтобы его считали жалким инвалидом.       — А разве моряки не бывают вежливыми? Ведь у вас, людей, есть для таких случаев замечательная пословица — «не имя красит человека, а человек — имя». Хорошо, что любезный сударь знает и чтит её, когда кто-то другой на его месте мог бы ограничиться привычным и стереотипным поведением. — Курусу был абсолютно уверен, что Мероне даже в мыслях не подразумевала в его адрес никакого упрёка, но всё равно почувствовал себя уязвлённым. Всё равно, что попасть под брызги разыгравшегося дельфина. — Но знаете, Сэр, он зачем-то себя всё равно ограничивает. Вы ведь тоже заметили это?       — Ограничивает? Разве? В чём же? — озадаченно осведомился юноша, догадываясь, к чему русалка клонит. Что ж, по крайней мере, не один он счёл странным изменчивое поведение «журавля».       — Возможно, я не так понимаю психологию людей, но мне показалось, что этот бедный моряк истосковался по общению, словно ему не с кем разговаривать. Или не о чем. — Сказать, что ответ девицы поразил Курусу, значит, не сказать ничего. До подобных умозаключений он не доходил. А русалка, тем временем, продолжала мысль. — К тому же меня не покидает чувство, что ему хочется быть с нами более открытым, но он насильно себя сдерживает, будто боится сказать что-то не то. Или проболтаться. Не знаю, что гложет господина Челкаша, но мне его жаль.       — Ась? Звали, господа-товарищи? — повернулся услышавший своё имя «журавль». Он уже спустился к набережной и с едва заметным нетерпением дожидался пару. Похоже, Меро была права, Гаврилу и впрямь тянуло к светской беседе. И, что было не удивительно, вести разговор русский предпочёл с русалкой. — А скажите, госпожа Лорелей, если не секрет, а как давно вы променяли море на сушу?       Последующие пятнадцать минут диалогов, в которых Курусу изредка принимал участие, дали юноше понять, что матроса очень занимают нелюди, а также программа Межвидового Обмена. По-крайней мере, этой теме Гаврила посвящал большую часть своих вопросов, превратив беседу в странное подобие интервью. Поэтому, когда долговязый, наконец, привёл их к дальнему пирсу с катерами и яхтами, Курусу вздохнул с облегчением. Не потому, что его раздражала болтовня, просто он не мог отделаться от ощущения, что «журавль» расспрашивал отнюдь не из праздного любопытства. Однако вздох застрял в горле, а думы о замыслах русского разлетелись, как чайки во время пушечного залпа — и всё из-за вида их прогулочного транспорта.       Моторная лодка напоминала черепаху, но не милую аквариумную и не элегантную морскую — а щербатую грифовую страхолюдину, что прячется среди ила и перекусывает добычу мощным изогнутым клювом. На фоне современных соседей по швартовке, пафосно выделяющихся гладкими формами и вычурным дизайном, моторка Гаврилы казалась сущей Годзиллой длиной более трёх с половиной метров, с острым изогнутым носом, рифлёными алюминиевыми бортами, окрашенными в потускневший зелёный цвет, и жутким синюшным мотором, напоминающим высунувшуюся голову утопленника. Нанесённый спереди бортовой регистрационный номер был чуть ли не единственной вещью, что внушала доверие этому плавсредству. Хотя стоило признать, определённый пугающий шарм у этого чуда был, особое очарование ему добавляла огромная витиеватая белая надпись на английском возле кормы — «Крузенштерн».       — Просьба быть знакомый, это — Фёдор Иванович Крузенштерн, человек и пароход! — с небывалой гордостью Гаврила представил свою моторку, словно собрал её собственными руками на коленке. Курусу не удивился бы, если бы оно так и оказалось. По-видимому, в его странных словах был какой-то намёк, но, поняв, что его никто не уловил, русский смущённо продолжил. — Ну, конечно, не пароход и тем более не человек, хотя и является тёзкой знаменитого русского мореплавателя. Вы не смотрите, что он кажется стареньким и потрёпанным, мы с Фёдором Ивановичем хорошо знаем друг друга и всецело доверяем как себе. Ручаюсь, такого плавного хода вы ещё не знали и навряд ли ещё где узнаете, даже самый лютый шквал — и тот не нарушит уверенной осанки «Крузенштерна»! Да напади на нас хоть большая белая акула, Фёдор Иванович скорее выбьет ей все три ряда зубов, чем перевернётся! Вот вам слово русского моряка!       — Ваши речи впечатляют, gospodin Челкаш, равно как и ваш верный товарищ. Видимо, в нём скрыт некий секрет, потому как мало, что в море способно выдержать натиск такого грозного зверя, как кархародон. Уж это я знаю наверняка. — Улыбка Меро была до того снисходительной, что распознать в ней усмешку не представлялось возможным. Впрочем, в отношении моторной лодки она не лукавила — вид «Крузенштерна» на несколько мгновений вызвал у неё оторопь. Судя по обеспокоенному взгляду русалки, желание отправиться на водную прогулку у неё немного поубавилось. Причём, беспокоилась рыбодева явно не за себя.       — Ха, весь секрет Фёдора Ивановича — в координации со мной. Не сочтите за бахвальство, но я отменно чувствую любую лодку, за которую сажусь, вплоть до ракушек, которые пристают к килю. Это повелось со школы, брал медали по гребле каждый год, со мной вы не пропадёте. — Видимо, почувствовав сомнения «клиентов», долговязый удвоил свои усилия по заверениям. Стоило признать, получалось у него неплохо. «Журавль» был настроен столь решительно, что начал «сжигать мосты», то есть, зазывать рукой портового смотрителя, благо, его пост был как раз напротив пирса.       — Это, конечно, замечательно, но господин Челкаш, разве ваша… эээ… больная нога не будет мешать вам грести? Не лучше ли доплыть до места сразу на моторе? — осторожно поинтересовался Курусу, разрываясь между желанием отказаться от погружения в недружелюбную посудину и стремлением порадовать Меро заветной встречей с журавлями. Спокойные воды залива, притихший морской ветерок и греющее солнце ненавязчиво склоняли ко второму варианту. — Кроме того нам ведь надо где-то и коляску оставить. Не можем же мы прямо вот так влезть с ней на борт.       — Спасибо про забота, братец, но для гребли важнее всего не ноги и даже не руки, а спина и бёдра. А я, по вине моего, хех, работодателя повредил всего лишь стопу, пусть и сильно. И пока торчал на суше по вынужденному «больничному», навострился за неделю управлять лодками без всяких неудобств. На одно пособие не проживёшь, как ни крути, вот и занялся подработкой Уже который месяц людей катаю, и ничего… — В этот момент Гаврила вдруг резко осёкся, слегка покраснел и, отвернувшись, хрипло прокашлялся. Или же только сделал вид, что прокашлялся? Так или иначе, но к разговору он вернулся очень скоро. — Просьба мне простить, вредная привычка даёт о себе знать. Что до ваших прочих вопросов, товарищ Кимихито, то там всё ещё проще — мотор у меня грохочет так, что рыбу глушит, просьба простить мне этот неловкий каламбур. Просто мне не хотелось бы раздражать слух вашей прекрасной подруги, да и журавлям, при всей их прирученности, он тоже не по вкусу. А коляску госпожи Лорелей можно оставить на хранение вот у этого уважаемого сотрудника службы портового контроля, он голову положит, но сохранит в лучшем виде, уж я его знаю…       — АЙЯЙ! — Внезапный вскрик Мероне едва не оглушил Курусу, но прежде, чем он успел сообразить хоть что-то, на него навалилось обманчиво хрупкое девичье тело с неиллюзорно массивным хвостом. Зашатавшись, как от хорошего удара раскрывшейся дверью по лицу, юноша лишь чудом не свалился с пирса, благо, привыкшее к подобным ситуациям тело рефлекторно заняло устойчивую позицию.       Когда краткосрочный адреналиновый прилив сошёл на нет, Курусу с ужасом обнаружил, что задыхается от прижатых к самому лицу скользких и чем-то надушенных грудей русалки, почти вылезших из-за выреза платья. Сама же Мероне этого явно не замечала, мёртвой хваткой обхватив своего сопровождающего обеими руками за шею и, похоже, пыталась проделать то же самое и хвостом, только бы оказаться повыше от земли. К счастью для рёбер юноши, до Мии рыбодеве на этом поприще было далеко, и всё же ощущать, как по ногам хлещет сквозь мокрый подол плавник было неприятно. Мягко говоря.       — Мр… Мырр… Мер…ро… Ыыых! Меро! Да что на тебя нашло?! — Кое-как высвободив лицо из упругих «тисков», отдышавшийся Курусу попытался привести подругу в чувство, неотрывно взиравшую перепуганными глазами на сваленную коляску, из которой, проявив прямо-таки олимпийскую ловкость, только что выпрыгнула. Дождаться ответа или хотя бы представить, что могло так ужаснуть монстрицу, так и не удалось. Всё за себя сказал возмущённый протяжный мяв.       — Yevpatiy-Kolovratiy… — прохрипел на своём великом и могучем таращившийся на русалку, будто филин на мышь, Гаврила. Столкнувшись с осуждающим взглядом Курусу, матрос виновато потупил взор и, взявшись левой рукой под тулово, поднял подбежавшую виновницу происшествия — трёхцветную гладкошёрстую кошку с изумлёнными янтарными глазами. — Eh, ti, Matroskina! Zachem gostey obizhaesh? Госпожа Лорелей, она вас сильно укусила? Могу я взглянуть? Если что, у меня в моторке есть аптечка…       — Не стоит беспокоиться, gospodin Челкаш, spasibo bolʼshoe. На самом деле я больше испугалась от неожиданности, чем почувствовала боль. К тому же малышка не первая, кто видит во мне добычу, и я её всецело понимаю, — как можно спокойнее ответила Меро, густо зардевшись от стыда то ли за свой страх, то ли за случайную наготу. К счастью Курусу, к рыбодеве быстро вернулось самообладание, и она спешно поправила сползшее платье. И только настороженный блеск в лазурных глазах русалки выдавал, вопреки её словам, истинные чувства к насупившейся бестии. — Это ведь ваша любимица? Она довольно милая.       — Видишь, murlo hvostatoe, как должна вести себя дама? С достоинством и тактом. Ничего, мы тебя ещё вышколим. — Продолжая опираться на костыль, Гаврила ухитрился ласково почесать трёхцветную хищницу за ухом, ожидаемо вызвав у неё довольное мурлыканье. — Великодушный просьба ей простить, уважаемые мои, её, верно, снова забыли покормить. Звать эту шкуру Матроскина, досталась мне в наследство вместе с «Крузенштерном». Вы не поверите, но она совершенно не боится плавать, более того, напрашивается на каждый рейс. Знает, хитрюга, что у меня всегда найдется, чем поживиться. Ну так и я обычно не против, клиентам Матроскина нравится, а ещё, по старому моряцкому поверью, судно, на котором есть трёхцветная кошка, никогда не потонет. Но в этот раз, думаю, надо сделать исключение…       — Доброе утро, граждане. Вижу, у вас что-то случилось? Могу я вам как-то помочь? — любезно спросил подошедший невысокий и в меру упитанный мужчина в тёмно-синей форменной одежде портового смотрителя. Спокойный и невозмутимый, вопреки увиденной картине, он бережно поставил коляску в исходную положение и даже отряхнул сиденье. Либо он был отменно воспитан, либо успел навидаться в жизни и не такого. А ведь на вид он был не старше Гаврилы. В смысле, «старого» Гаврилы.       — Большое спасибо, уважаемый, но всё обошлось. Просто кошка приняла мою подругу за свой завтрак, но быстро поняла, что эта рыбка ей не по зубам. — Курусу порядком обалдел, услышав вырвавшийся из собственных уст каламбур, в присутствии Меро звучащий попросту пошло. Должно быть это из-за духов русалки, чей лилейный аромат уже начинал кружить ему голову. А возможно и из-за накатывающей усталости — чтобы удерживать подругу в более-менее пристойной позиции, требовалось прилагать немало усилий. Впору было усадить монстрицу обратно в коляску, но какой смысл, если они вот-вот погрузятся в лодку? Приходилось превозмогать дальше, благо, русалка больше не пыталась душить юношу, ни руками, ни бюстом.       — Добрый утро, Китано, дорогой ты мой товарищ, как живётся тебе на суше? — выпустив кошку, «журавль» переложил трость-костыль в освободившуюся руку и с доброжелательной ухмылкой протянул правую для приветствия.       — Доброе утро, гражданин лодочник. Погода сегодня благоприятствует и земле, и воде, надеюсь, вы хорошо проведёте время с вашими новыми знакомыми. — Названый Китано церемонно пожал руку, но когда ладони расцепились, Курусу на миг заметил в пальцах смотрителя мелкую бумажку, подозрительно смахивавшую на свёрнутую купюру. Или же она ему только показалось?       — Слушай, не в службу, а в дружбу: окажи этой молодой паре услугу — возьми на временное хранение коляску госпожи Лорелей. И будь так добр, покорми Матроскину, пока она ещё на кого глаз не положила, хе-хе. — Гаврила ласково подмигнул тёршейся подле ног бестии. Долговязый явно любил эту животину, настолько, что смотрелся сейчас мальчишкой младше Курусу, только в сажень ростом и с отросшими усами.       — Извольте. Я услышал вашу просьбу и считаю её разумной и укладывающейся в рамки моих обязанностей. — Обстоятельный тон сотрудника службы портового контроля походила скорее на формальность, чем следование протоколам. Курусу показалось странным, что его соотечественник общался с русским на родном языке так, словно так было и надо. Видимо, они с Меро недооценили познания матроса, и ведь всего лишь из-за его неправильного говора и языковых предпочтений. — Граждане, будьте так любезны оставить свою подпись в реестре вверенных моему посту предметов. Вас, как владельца кошки, это тоже касается, гражданин лодочник.       Три подписи были поставлены в столбец на красноречиво пустующей странице: короткая Гаврилы, изящная Мероне и косая Курусу (орудовать поднесённой ручкой ему пришлось левой, продолжая удерживая русалку надёжной правой). Дело несколько застопорилось во время погрузки — на предложение матроса передать ему рыбодеву, когда он взойдёт на лодку, юноша ответил вежливым, но решительным отказом, даже не успев обдумать этот план. Что-то с ним сегодня творилось странное, действия шли вперёд мыслей из-за каких-то неописуемых порывов, так или иначе связанных с Меро.       Но прежде, чем размышления привели к чему либо, Курусу покрепче прижал к себе русалку и, надеясь, что раздавшийся тоненький стон ему лишь только почудился, аккуратно запрыгнул в моторку. Та, вопреки дурным предчувствиям, не перевернулась, днище не пробилось, лишь слегка заскрипели кранцы о стенки причала. Но без происшествий всё равно не обошлось — Курусу не рассчитал силу инерции от прыжка, и при приземлении глупейшим образом оступился. Рефлекторно перенеся вес на спину, дабы уберечь подругу от всякого ушиба, юноша чуть ли не на крейсерской скорости врезался левым локтем в уключину. Боль прошлась ударной волной по всему телу, оставляя за собой выжженную землю, не считая чудовищного пожарища на месте «эпицентра взрыва».       — Добрый Сэр, вы целы? Святой Боже, да вы повредили руку! — испуганно воскликнула Меро, снесённая так, что её «благоухающие бутоны» нависли прямо над глазами горе-носильщика. Охваченная тревогой, монстрица бросилась проверять «рану», даже не обратив внимания, что прошлась своей грудью по всему лицу перенапряжённого юноши. Словно припаркой провели. Проклятые лилии…       — Фшо хршо, Мро. Мнн боно, — проскрипел сквозь сжатые зубы Курусу, пытаясь придать себе самый бравый вид. Но, похоже, его широченная улыбка оказала эффект прямо-таки противоположный.       — Gospodin Челкаш, я прошу вас, достаньте аптечку. Моему другу нужна первая медицинская помощь! — Меро решительно взяла ситуацию под свой контроль. Бросив взгляд на локоть, столь бережно приподнятый влажными руками русалки, Курусу с тихой радостью отметил, что образовавшийся синяк мог оказаться и пострашнее. При такой-то боли.       — Сейчас всё устрою. Ish ti, dʼArtanyan kakoy nasholsya. Vechno takie vperyod batʼki v peklo lezut… — «журавль» быстро, но без лишней спешки, забрался в лодку со стороны мотора и, повозившись с раздвижными потайными стенками, достал на свет плотный металлический ящичек зелёного цвета с узнаваемым красным крестом на крышке. — Так, «мушкетёр», показывай свою клешню.       Внимательно и аккуратно оглядев и ощупав повреждённое место, матрос расслабленно хмыкнул, да искренне так, что у Курусу отлегло от сердца. Да и Мероне заметно успокоилась, хотя и не до конца. Если уж бывалый моряк не видит ничего ужасного, значит, так оно и есть. А синяк до свадьбы заживёт. С кем бы она ни была…       — Ну, что, дʼАртаньян, поздравляю — будешь ты жить долго и счастливо, если перестанешь такими выкрутасами заниматься. А то знавал я одного такого: шёл по улице, упал, очнулся — гипс. А у него там не закрытый, а открытый перелом. Ну и видали его после этого в одних белых тапочках, — поведал Гаврила с такой ухмылкой, что захотелось скинуть его в воду. Тем не менее, аптечку он всё же открыл и, пытливо копаясь в содержимом, неожиданно задал Меро вопрос. — Госпожа Лорелей, вы, часом, компрессы ставить не умеете?       — Компрессы? Говоря по чести, сударь, опыта у меня немного, но этому я всё же обучалась, общие правила помню хорошо, — несколько растерянным голосом ответила Меро, не без интереса наблюдая за процессом внутри ящичка.       — Парень ваш, конечно, крепок, а синяки мужиков украшают, но такие вещи лучше на самотёк не оставлять. Забота о пострадавшем это обязанность капитана судна, но в этом случае, думаю, будет правильнее, если этим займётесь вы. В моральном плане, имею в виду, — разъяснил свою мысль Гаврила, передавая на руки русалке затейливо собранный компрессом с резким травяным запахом, пробиравшим даже сквозь ароматы лилейных духов Меро. Следить за работой или ждать её завершения русский не стал, а просто приступил к отчаливанию. — Otdat' shvartovi!       Пока матрос при помощи портового смотрителя отвязывал концы и отталкивался от причала, Меро, устроившись поудобнее на коленях Курусу, с самым серьёзным лицом взялась обрабатывать его ушиб. В последнее время юноше очень часто приходилось навешивать на себя всевозможные компрессы на самые разные места, иногда ему бывало больно, иногда не очень, но почти всегда неудобно. Однако таких ощущений, какие получал от искушённых прикосновений русалки, он ещё не испытывал. Компресс обвил локоть мягко и уверенно, и сидел так же естественно, как сидит шарф на шее.       И это не говоря о нежных, но решительных прикосновениях влажных прохладных пальчиков, усердно избегавших надавливать лишний раз на больное место. Курусу представить не мог, где и при каких условиях рыбодева обрела подобные знания, но перестать восхищаться её талантами он не мог уже давно. Наконец, дело было сделано.       — Теперь вам должно полегчать, добрый Сэр. Постарайтесь двигать рукой как можно реже, — с лёгкой довольной улыбкой сообщила Меро, убедившись, что компресс закреплён надёжно и не мешает. — Судя по запаху, в составе есть особые водоросли. Не помню, как они называются у вас, людей, но среди русалок их используют для расслабления и иногда для, хм, утех. Вреда от них нет, но если вы почувствуете себя странно, обязательно предупредите меня.       — Непременно, Меро, большое тебе спасибо. Знай я, что ты и в оказании первой помощи так сильна, я бы обращался к тебе и раньше, — со всей признательностью похвалил Курусу, уже начавший ощущать упомянутую «странность». Не говорить же подруге, в самом деле, что шум залива стал напоминать какую-то ритмичную мелодию, словно наигрываемую на некоем струнном инструменте, вроде арфы. С Мероне и так хватит тревог, а ему, вроде бы, даже и приятно. — Так, теперь давай-ка мы тебя усадим, как надо…       — Великодушный просьба мне простить, я прежде ни разу не катал полулюдей, и специальных сидений для них у меня, дурня такого, не предусмотрено. Вам, госпожа Лорелей, скамья наверняка покажется жёсткой, — извиняющимся тоном уведомил Гаврила, наглядно треснув себя по лбу. На обветренном лице забрезжила столь несвойственная суетливость, что русскому захотелось искренне посочувствовать за выявленные неудобства. — Если позволите, я дам вам свой бушлат, он плотный, тёплый и в меру мягкий, вы его постелите и..       — Меро, тебе ведь и так удобно, правда? Ты можешь остаться у меня на коленях, если пожелаешь… — Курусу сам не верил своей дерзости. Определённо, с ним что-то случилось. Может, тоже подцепил какую заразу, только бьющую по мозгам? Вроде как некоторые лихорадки на такое способны. Может, именно из-за этого ему так остро чудится аромат лилий и песня моря? Нет, не может же из-за болезни ТАК влечь к девице, пусть даже к такой молодой, умной и соблазнительной…       — Благодарю за предложение, добрый Сэр, но не стоит мне злоупотреблять вашим благородством, я и так изрядно утомила ваши ноги, не хочу, чтобы и на них появились синяки. — Меро, похоже, поняла, в каком противоречивом хаосе мечутся мысли Курусу, и переползла на скамью, к счастью или к несчастью, позволявшую им сидеть вдвоём без особой тесноты. Без ёрзавшей над самым предательским местом русалки стало легче, но ненамного, так как монстрица была всё ещё слишком близко, настолько что касалась юношу плечом к плечу, удерживая его возбуждённость в подвешенном состоянии. — Вам тоже bolʼshoe spasibo, gospodin Челкаш, но у нас нет нужды мять вашу добротную форму. И не переживайте, что сочту вашу скамью жёсткой — я ведь rusalka, а мой народ издревле выбирался на прибрежные скалы для отдыха, а они куда твёрже и грубее.       — Ну, воля ваша, сударыня. Вам виднее. О, пока не забыл: знаю, что вы русалка, и вам он ни к чему, а парень ваш наверняка отменный пловец, но на всякий случай — спасжилеты находятся прямо под скамьёй, если ещё не заметили, — с неохотой отказавшись от спора, предупредил Гаврила и аккуратно перебирался к носу лодки, где находилась ещё одна скамья, как раз для гребца. Непринуждённо вставив в уключины пластиковые вёсла, матрос умелыми движениями, едва задевая гладь воды, задал моторку нужный маршрут. — Kurs na Tamu!       «Журавль» не лукавил, его «Крузенштерн» и впрямь скользил по волнам с грацией, достойной балерины на льду. Конечно, этому во многом способствовал спокойный нрав дремлющей стихии, но понять, что русский в гребле не новичок, мог и такой салага, как Курусу. Юноша помнил, что в работе с вёслами важно работать спиной, чтобы не перенапрягать руки, упираясь при этом ногами в пол для устойчивости. То, что Гавриле хватало и одной опоры, не могло не вызывать уважения к его умению. Так, гребок за гребком, под мерный плеск барашков отдалялся причал, а вместе с ним таяла тревога за плавание.       Спустя некоторое время Гаврила вновь вернулся к светской беседе, и Курусу в этот раз был ему даже благодарен — так он мог отвлечься хоть на что-то, помимо прислонившейся Мероне. Ощущения тепла её восхитительного тела и мягкости струящихся по плечу розовых локонов и так с лихвой хватало, чтобы «вызвать капитана на мостик», но последней каплей едва не стала ладонь русалки, которую она как бы невзначай положила поверх кисти Курусу. Поэтому рассказ Гаврилы про некоего Стеньку Разина стал самой настоящей отдушиной в дурманящем царстве лилий.       Легенда о лихом казачьем атамане-разбойнике и его несчастной возлюбленной княжне явно пришлась Меро по вкусу, столь падкой на истории о трагической любви. Курусу, впрочем, такой романтизм не оценил: решение бросить свою любимую в реку только чтобы не выглядеть несправедливо присвоившим общую добычу по разбойному «закону чести» казалось сущим безумием. К тому же смахивающим на варварское жертвоприношение. Но, какой бы сомнительной не была с точки зрения этики и морали история, рассказывал её Гаврила интересно, с душой. А уж когда русский предложил изложить её в песенном варианте на родном языке, юноша согласился с не меньшей радостью, чем его подруга.

Iz-za ostrova na strezhen', Na prostor rechnoy volni Viplivayut raspisniye, Stenʼki Razina chelni.

Viplivayut raspisniye, Stenʼki Razina chelni.

      Хрипотца придавала низкому глубокому голосу матроса завораживающий шарм, загадочные слова лились звучно и протяжно, и было всё равно о чём они, ведь песню слушают не ушами, а душой. И было в ней нечто такое, что унимало, нет, облагораживало влечение Курусу к русалке. Прибавилось светлое, чистое чувство, желание не обладать, а беречь и лелеять. Неожиданно пришло понимание, что этим утром они всё же встали слишком рано, и невольно пришлось прикрыть враз потяжелевшие очи. Через какое-то время Курусу запоздало и лениво осознал, что обнимает подругу рукой и заботливо прижимает к себе, словно и нет, да и не было никакой боли и синяка. Только взявший своё аромат морских лилий, разбавленный резковатыми нотами водорослей из компресса и морского солёного воздуха…

Na perednem Stenʼka Razin, Obnyavshis', sidit s knyazhnoy, Svadʼbu novuyu spravlyaet, On, vesyoliy i hmelʼnoy.

Свадьбу новую справляет, Он, весёлый и хмельной.

      Открыв глаза, Курусу с довольным радушием уставился на удивительные пейзажи за бортом. Залив остался далеко позади, и теперь они плыли по долгой и широкой реке, самой родной на свете. Светло-зелёные воды отражали причудливые, бурно заросшие елью и соснами холмы и утёсы вдоль всей видимой береговой полосы. Встречай же нас, своих сынов с похода дальнего, о, Волга-матушка, да проводи к отцу нашему славному, Дону-батюшке!       Вот сбоку показался пологий склон, а на вершине его вокруг путевого каменного столба отдыхало сборище людское. Три знаменитых казака — долговязый умник Грай, весёлый коротышка Око и добрый здоровяк Тур — три гостя запорожских, они сидели, развалившись на зелёной мураве, и внимали великобородому старцу-гусляру в белоснежном одеянии. То был легендарный Боян, и это его музыка звучала в заливе, а вовсе не арфа неведомая, как думал прежде Курусу. Арфа? Залив? Минуточку!       Волга? Дон? Казаки с Бояном? Кто это? Откуда Курусу знает эти имена? И что это за места, по которым они плывут? Неужели они действительно знакомы ему? Ласковый южный ветерок, жаркое ясное солнце и удивительно свежий воздух убеждали Курусу, что он здесь не чужак, но сомнений это не развеяло.       Выглянув из-за борта, вскочивший юноша озадаченно всмотрелся в собственное отражение на зеркально-чистой и, вопреки ходу лодки, безмятежной поверхности воды. Его лицо обзавелось добротной кучерявой бородой с усами, причём, как ни странно, они ему очень даже шли. Помимо этого Курусу увидел на себе красную рубаху, подпоясанную алым же кушаком, а поверх неё был наброшен старинный тёмно-зелёный кафтан. Застигнутый врасплох своим внешним видом, Курусу не сразу понял, что находится на носу лодки, где прежде сидел Гаврила с вёслами, а теперь не было ни Гаврилы, ни вёсел, да и сама моторка была не моторкой, а целым парусным кораблём! Правда, небольшим.       Оглянувшись, Курусу увидел на скамье, с которой поднялся минуту назад, Мероне, словно застывшую в той же самой позе, в которой была рядом с юношей на моторке. Даже ладонь и ту держала поверх отсутствующей ныне кисти. Но только разодета русалка была диковинно, не хуже самого Курусу. Хотя он не мог не признать, что бирюзовое шёлковое платьице ближневосточного фасона с полупрозрачным подолом более, чем подходили рыбодеве. И это не говоря о цветастой шали, маленькой золотой диадеме, всевозможных бусах и браслетах, украшавших монстрицу как затейливая рамка шедевральный портрет.       Русалка сидела и молча улыбалась, бросая мечтательный взор на своего сопровождающего. Прежде Курусу от такого бы смутился, да и сейчас бы стыдливо потупил голову, если бы его не встревожила картина, творившаяся на корме корабля. Там вокруг мачты с косым парусом столпились, почивая на сундуках с сокровищами, дорогих тканях, роскошной утвари, трофейном оружии и прочей добыче… его знакомые девушки-монстры.       Мия, Папи, Церия, Суу, Рахнера и Лала, все в таких же странных старинных нарядах, прежде виденных лишь в исторических передачах о народах Восточной Европы, они о чём-то друг с другом переговаривались. Жарко, но негромко, то и дело бросая на Курусу и Меро возмущённые и осуждающие взгляды. Вот от ЭТОГО было и впрямь неуютно. Но стоило юноше сделать шаг навстречу подругам, как те, будто набравшись решимости, сами устремились к нему, что-то ему говоря, но разобрать их речь Курусу почему-то не мог.

Позади их слышен ропот: «Нас на бабу променял, Только ночь с ней провожжался, Сам на утро бабой стал».

      Гаврилы здесь не было и в помине, но его голос звучал так, словно долговязый матрос стоял прямо за спиной юноши, напевая свои куплеты в такт музыке, играемой каким-то седобородым меломаном с далёкого холма. Но возможности найти объяснение этому феномену Курусу не дали. Ему и прежде доводилось быть объектом ссор между взятыми под его же крыло монстрицами, но никогда прежде они не были так едины в своём порыве.

«Только ночь с ней провожжался, Сам на утро бабой стал».

      Отчаянно заламывала руки и рвала на себе белую рубаху с затейливой вышивкой на воротнике Мия, обнажая и без того выпиравшие груди. По-детски сердито топала лапами взлетевшая на фальшборт Папи, то и дело неуклюже поправляя сползавшие синие широкие штаны и наплечный патронташ, успешно прикрывавший маленький бюст гарпии. С плеч Центории до самого крупа спадал густой меховой плащ-безрукавка, напоминавший медвежью шкуру, а под ним виднелась алая рубаха с застёжками, главным образом благодаря самым заметным «прелести» воительницы. Несмотря на столь неподходящую по погоде одежду, кентаврица держалась хладнокровно, лишь изредка что-то добавляла к общему гомону, не спуская, тем не менее, руки с эфеса меча, напоминавшего катану, только без гарды. Суу же, похоже, просто подражала подругам, по крайней мере, Курусу надеялся, что слизница не понимает, что делает, потрясая перевёрнутым старинным мушкетом. Сменив дождевик на жёлтый длиннополый кафтан, не позаботившись его застегнуть хотя бы на пару пуговиц, она смотрелась бы комично и соблазнительно, не будь у неё такого насупленного лица.       Но наибольшую тревогу и даже страх внушала парочка, стоявшая позади прочих девушек, и сложно было сказать, кто выглядел грознее — арахна или дуллахан. Рахнера в своей белой сорочке с узорами на рукавах и подоле казалась совершенно довольной, но от её улыбки стыла кровь в жилах. Равно как и от висельной петли, которой она поигрывала в руках, а также от служившей паучихе сиденьем корабельной пушки, недвусмысленно направленной дулом на Меро. Но Лала от своей подруги не отставала — даже её чёрный кафтан, более строгого, можно сказать, военного образца, вещал о мрачном исходе. И это не говоря об убийственно холодном взгляде и длинном топоре с абсурдно искривлённым лезвием — более, чем «достойная» замена её ужасающей косе.

Этот ропот и насмешки Слышит грозный атаман И могучею рукою, Обнял персиянки стан.

      То ли под волной всеобщего негодования, то ли ещё из-за какой неведомой силы, но Курусу вдруг ощутил, как его словно оттолкнуло на скамью. Едва не слетев при посадке, он рефлекторно ухватился левой рукой за талию Меро, прижав её к себе так резко и властно, что она не сдержала волнующего стона.

И могучею рукою, Обнял персиянки стан.

      С содроганием понимая, что обстановка накаляется с каждым его вздохом, юноша попытался урезонить подступающих девушек-монстров. Но к собственному изумлению он не услышал своих речей, даром что уста двигались шустрее, чем у иного певца на сцене. А затем ему открылась ужасная истина, когда зазвучал новый куплет чудовищной песни.

— Ничего не пожалею, Буйну голову отдам! — Раздаётся голос властный по окрестным берегам.

Раздаётся голос властный По окрестным берегам.

      Это был бред, бред с самого начала, но именно сейчас он превращался в настоящее безумие. Курусу словно смотрел на себя со стороны, неспособный повлиять на свои действия. Юноша неспешно поднялся, и возникло на его бородатой роже нечто такое, отчего по-хищному приближавшиеся подруги вдруг остановились и замерли в пугающем ожидании. Тогда он повернулся к русалке и вгляделся в её умиротворённое, словно погружённое в дремоту лицо. Казалось, Мероне будет всё равно, что сейчас произойдёт, она всецело отдавала себя на волю, нет, не Курусу, а разбойного атамана из песни, невольным участником которой он стал.

А она, потупив очи, Ни жива и ни мертва, Молча слушает хмельные Атамановы слова.

Молча слушает хмельные Атамановы слова.

      Курусу-Разин недобро ухмыляется и ласково берёт русалку на руки, будто невесту. Обречённую невесту. Меро это понимает, не может не понимать. Не может не слышать радостное гиканье ревнивых подруг, когда её безумный возлюбленный поднёс её к самому борту корабля. Русалка не молит, не плачет, только улыбается своей привычной снисходительной улыбкой. Она слишком любит своего господина, чтобы перечить его воле, следующей суровым законам вольной разбойничьей ватаги. Так пусть же она достанется резвым водам чужбины, чем позволит судить любимого атамана!

«Волга, Волга, мать родная, Волга, русская река, Не видала ты подарка От донского казака!»

«Не видала ты подарка от донского казака!»

      Ужас и горечь сдавили сердце Курусу, отказывавшего верить собственным глазам и ушам. Верить в то, что он творит собственными руками. И в то, что этот бред не желает заканчиваться, не смотря на все его молитвы. Бородатый юноша, такой нелепый и такой устрашающий, запрокинул голову и решительно поднял Мероне над собой, будто она ничего не весит. Будь она хоть трижды русалкой, Курусу интуитивно понимал — из пучин этой проклятой реки девице не выплыть. Никогда и ни за что…

Мощным взмахом поднимает Он красавицу-княжну

      Почему это происходит с ним?! Что за безумие творится с девушками?! Почему Меро должна пострадать из-за несправедливого приговора?! Как они все могут позволить этому случиться?! Мия, Папи, Церия, Суу, Рахни, Лала — опомнитесь! Опомнись, проклятый дурак, Стенька Разин ты или Курусу Кимихито, ты не имеешь права на такое преступление! Ты же любишь её, кретин несусветный, ЛЮБИШЬ!

И за борт её бросает В набежавшую волну.

      Нет. Нет. Нет-нет-нет-НЕТ! СТОЙ! НЕТ! МЕРО! МЕРООО!!!

И за борт её бросает В набежавшую волну.

      БУЛТЫХ!