mr. bad guy

Снова. Снова это дерьмо. Снова очередное гундосящее напротив лицо, обросшее щетиной. Снова мерзкое липкое месиво вместо еды. Каждый день. Каждый ёбаный день одно и то же. Как и любой другой заключённый, Микки, по прошествии нескольких месяцев, перестал обращать внимание абсолютно на всё. Он перестал терпеть ломку от нехватки курева, бухла и секса. Он перестал считать дни, делая зарубки ногтем на стене, как в фильмах показывают. Он перестал ждать выпуска. Перестал скучать по Йену. Восемь лет — долгий срок. Первые месяцы было тяжело. Просто пиздец, как тяжело. Каждый сраный день он готов был просыпаться и кричать от того, что проснулся. Кричать от отчаяния. Начистить кому-нибудь морду после обеда. Колотить кулаками и ногами по стене, пока соседи не начнут долбить в ответ, требуя прекратить. Орать на охранников. Устраивать потасовки в прачечной. Дрочить по ночам. Всё это почти не помогало справиться с отчаянием. Несколько раз ему предлагали потрахаться. Мужик лет пятидесяти с гнилыми зубами, залысиной, жидкими седыми волосёнками, но на удивление яркими, пронзительными карими глазами. Он два дня кряду постоянно пялился и показывал непристойные жесты, гримасничая, как обезьяна. Микки выбил ему один из его блядских гнилых зубов. Дядька среднего возраста без особых примет. Маленькие глаза, тонкие губы, прямой нос. Чёрные волосы. Про людей с такой внешностью обычно говорят «никакой». Микки отхерачил его головой об стол в столовой, когда тот сел рядом и положил руку ему на бедро, противно шепча на ухо и обдавая отвратительным запахом изо рта. Тогда его и заперли первый раз в одиночке на трое суток. Какой-то парниша с, мать их, блядскими рыжими волосами. — Классные татушки, — было первыми его словами. — Гм, — хмыкнул в ответ Микки. Никто никогда не делал ему комплиментов насчёт татуировок. Как правило, люди просто пялились и сразу отворачивались, когда Микки, заметив взгляд, раздражённо сжимал пальцы, оставляя лишь средний с буквой «С». Он был даже симпатичным. Микки даже не знал, почему согласился. Отчаяние. Они договорились встретиться после ужина в блоке А, но когда он внезапно наткнулся взглядом на рыжего ублюдка, который уже вовсю тёрся в душевой об какого-то бледного дрищеватого подростка с торчащими передними зубами, то лишь злобно сплюнул. Восемь лет — долгий срок. Микки потерял счёт дням. Он принял тюрягу как дом, из которого выйти можно ещё далеко не скоро. Воскресенье отличалось от других дней недели тем, что охранники обходились с заключёнными менее жёстко, чем обычно, и даже улыбались — заканчивалась их недельная смена. Он научился выделять воскресенья из остальных дней. Микки копил своё раздражение всю неделю. Терпеливо дожидался воскресенья. А затем — кто не спрятался, он не виноват. Все хотят отдыхать. Всем нужно расслабиться в конце недели. В воскресенье утром Микки, как и в обычные дни, вставал по сигналу, затем их вели на проповедь священника, и это было ещё одно отличие воскресенья от остальных дней. Затем он шёл в столовую, через силу проглатывал мерзкую съестную массу, работал четыре часа, затем обедал... собственно, следовал распорядку обычного дня, долго и тщательно выбирая жертву, и в подходящий момент на несчастного обрушивалась целая лавина ударов — по шее, по лицу, в живот, в грудь. Он бил, и бил, и бил. Охранники, смеясь, оттаскивали бушующего Милковича от окровавленного счастливчика и хорошенько отделывали его дубинками, а затем сажали на остаток дня в одиночную камеру. Микки лежал на спине на холодном полу, оттирал чужую кровь с костяшек пальцев, пялился в потолок и считал на нём трещины. Восемь лет — долгий срок. Не то чтобы Микки совсем не думал о Йене. Первые месяцы он ждал его. Он чертовски скучал. Ждал, что ебучий Галлагер придёт навестить его, спросит, как дела. Расскажет о своих делах. Как там его новый, дохуя заботливый парень? Про Калеба ему рассказала Света. А может, у него уже появился второй? Или третий? Или, может, пятый? Даже она, жена-проститутка, перестала приходить. Первое время она навещала Микки только ради кое-каких дел, касающихся миграционной службы, и чтобы показать Евгения. Но, поняв, что из ебучего муженька, как правило, не выудишь и слова, потому что Морковкин не явился, так как (она-то понимала) нахуй ему Микки сдался, Светлана решила, что это пустая трата времени, и все дела она будет улаживать сама и с помощью Кева и Ви. Ни отец, ни братья, ни Кев, худший в мире сутенёр и горе-напарник по бизнесу, — впрочем, он был прикольный, и Микки даже считал его в какой-то степени другом, — не пришли ни разу. О Мэнди Микки старался не думать. Он надеялся, что у неё всё хорошо, и не более. Милкович не думал о том, что будет, когда его выпустят. Это казалось каким-то невиданным, светлым и далёким будущим, о котором ещё рано думать. Вроде как ждёшь совершеннолетия в десять. Восемь лет — это, блять, дохера. Он успеет состариться в этой сраной тюряге. Микки отложил встречу с Йеном в самый дальний ящик. Он пытался представить это, но, потерпев неудачу, решил, что лучше не трепать себе нервы этими мыслями напрасно. Йен не пришёл в первую неделю, пришёл во вторую, только потому что Светлана ему заплатила... особой радости и... любви, мать вашу, в его глазах Микки не увидел. На третьей неделе, четвёртой, пятой и далее Йен больше не появлялся. И Микки перестал ждать. Надо смотреть на вещи трезво. Сбросить розовые очки, сквозь которые казалось, что всё ещё может быть хорошо, и растоптать их. Разбить ебучие розовые очки в дребезги. А затем выбрать самый острый осколок и вонзить себе в кожу. Микки иногда разрешал проскакивать в голову таким пидорским мыслям, позволял себе драматизировать, словно девочка-подросток. И он, блять, в глубине души получал от этого удовольствие. По прошествии полутора лет на Микки накатила такая жуткая апатия, что ему осточертело даже бить по воскресеньям. Это как вредная привычка. Как курение. Поначалу вроде вставляет. А когда привыкаешь, то уже не получаешь такого кайфа, как раньше. Шутка ли — полтора года подряд еженедельно портить лица людям. В неделе одно воскресенье. В месяце четыре недели и четыре воскресенья. В году двенадцать месяцев и сорок восемь воскресений. Плюс ещё полгода — где-то двадцать четыре недели. И это, не считая те первые дни, когда было пиздецки тяжко, когда он дрался почти каждый день и когда насилие ещё слегка помогало справиться с отчаянием. И того, Микки набил несчётное количество синяков, выбил примерно дохуя зубов и поставил хуеву тучу ссадин. В тюряге его за глаза прозвали Питбулем. Спасибо, очень оригинально.

* * *

Мерзкий шум тюремной столовки давно стал обыденным звуком. Бесконечный стук ложек об алюминиевые тарелки, хлюпанье, чавканье, чья-то громкая отрыжка. — Ты в прошлое воскресенье никого не отлупил, Питбуль. Сегодня тоже решил отдохнуть, или наоборот, сил набирался для сегодняшней пиздиловки? Старый одноглазый хрыч Брайс по кличке Пират. Сидит напротив и ехидно скалится, отправляя в беззубый рот похлёбку. Брайс уже сам не помнит, какой по счёту срок и год он мотает. Он говорит, что не помнит жизни вне тюряги, что, скорее всего, он тут родился, тут же и подохнет. Брайс давно привык ко всему — к мерзким сигналам по утрам, к мерзкой еде, к мерзким одноклеточникам — как называли друг друга заключённые, — к мерзким взглядам, мерзким голосам, немытым волосам, вонючей одежде, смену которой выдавали два раза в неделю. Брайс говорит, что тюряга стала ему родным домом, и советует остальным чувакам, мотающим срок больше пяти лет, принять её так же. Микки не хотел принимать тюрьму как дом. Но, походу, он уже это сделал. — Бля, мне осточертело лупить этих говнарей. — Милкович агрессивно зачёрпывает ложкой похлёбку и глотает, не акцентируя внимание на вкусе. — Вот и правильно, — кивает Пират. — Больше вероятности свалить отсюда пораньше. Микки вопросительно смотрит на старика. — А как же весь твой пиздёж насчёт принятия тюряги как дом и вся такая хуйня? — Микки ненадолго даже перестаёт жрать, но спохватывается, что обеденное время скоро истечёт, а до ужина он ещё успеет вымотаться на работе, и снова принимается за еду. Брайс загадочно смотрит себе в тарелку и усмехается в нечёсаную бороду. Дверь в столовку распахивается. Чуть жирноватый охранник оглядывает обедающих заключённых и разевает рот, чтобы гаркнуть: — Томпсон, Гарсия, Милкович, Хокинс — на выход. И побыстрее. Весь стол, за которым сидит Микки, как по команде поворачивает головы в его сторону и удивлённо смотрит на него, забыв о еде. Микки пропускает слова охранника мимо ушей, заглатывая остатки похлёбки. Надо будет не забыть прихватить со стола раздачи лишнюю булку. Пират наклоняется через стол и с силой толкает его в плечо. — ИДИОТ! ТЕБЯ ЗОВУТ! — орёт он так, как будто от этого зависит его жизнь. Микки словно просыпается. «На выход». Он оборачивается и видит сотни озлобленных взглядов, в которых читается зависть. Они переглядываются, и сотни мерзких ртов уже начинают шептать, словно мантру, передавая далее, как по телеграфу: Питбуля выпускают. Микки смотрит на охранника, начинающего терять терпение, и путается в эмоциях. Эйфория? Удивление? Чё, блять? Почему так рано? Прошло только полтора года, алло. ...Страх? ...Осталось же ещё шесть с хуем лет сидеть. Почему? Да. О, да, это был страх. Он увидит Йена.