mr. bad guy

В свете энергосберегающих ламп Микки вместе с другими освобождёнными, которые недоумённо переглядываются друг с другом, стоит в душном и тесном помещении. Охранник, покопавшись в гиганском шкафу, в который можно было бы еще пару обычных шкафов поместить, всучивает Микки его одежду, давно разряженный мобильник, ключи от дома, пятидолларовую купюру, три мятные карамельки, сигареты, зажигалку — всё, что можно было вытряхнуть из карманов и отобрать. Полтора года назад. Охуеть, как давно. Дежурный надзиратель, старательно выводя каракули в каких-то бумажках, не поднимая глаз, объясняет: — Тюрьма переполнена. Вы, четверо ублюдков, отсидели десять процентов срока. Будь вы чуть буйнее, вас бы выпустили гораздо позже — года этак через три-четыре. Но вы нормально себя вели почти всё это время, — взгляд охранника поднимается от бумажек и скользит по лицу Микки, но тот лишь усмехается. — Я серьёзно говорю, говна кусок. То, что ты слегка отмудохал тут пару дюжин людей, — это детский лепет. Я проработал тут тридцать лет, это тебе не восемь годочков посидеть, и знаю, о чём говорю. Я многое видел. Зверские убийства, групповые изнасилования, толкотня наркотиков, шумные попытки побега. Поверь, раз в неделю на ком-нибудь выпустить пар — сущий пустяк. Четыре преступника стоят и внимательно слушают своих надзирателей. Они слушают, чтобы не упустить ни одной детали, чтобы не разозлить властных над ними людей. Трое из них едва могут поверить своему счастью. Они стоят и лишь кивают в ответ на слова, уже предвкушая прекрасную свободу. Хэнк Томпсон — толстый добряк, по всем существующим и даже, пожалуй, несуществующим правилам подвергавшийся травле, словно они были малолетними школьниками. Тот едва сдерживает счастливые слёзы, сложив мягкие руки на груди, и бросает взгляды на потолок, шевелит пухлыми губами, благодаря бога за спасение. Одному только этому богу и известно, что он такое сотворил, за что его упекли на около десятка лет. Угарный чел, откуда-то взявшийся в Чикаго португалец с громким именем Иносенсио Гарсия, когда-то со смешным акцентом рассказывавший, что его имя в переводе значит "невинный", "безопасный", стоит, облокотившись на стену, и пощипывает свою отросшую бородёнку. Он даже в тюряге умудрялся ухаживать за собой и всегда ходил зализанный и причёсанный, и хер его знает, как ему это удавалось. Он уже получил своё барахло и теперь с притворно равнодушно-скучающим видом ждёт, когда надзиратель закончит свою возню. Но по нему видно, что его тоже переполняет предвкушение свободы. Микки знает, что Иносенсио (и, блять, не спрашивайте, как он вообще запомнил это ебанутое имя) — тоже любитель пораспускать руки от нечего делать. Ещё он любил побазарить о себе, и по его словам, его повязали за изнасилование двух малолеток. Гарри Хокинс — о, этот вообще супер-парниша. Микки успел даже немного пообщаться с ним, прежде чем убедиться, что тот был просто до крайности надменен, сварлив и жесток. Его история была поразительно похожа на историю Микки до отношений с Йеном. Парень, который портит лица всем направо и налево, грабит мелкие магазины и одновременно обчищает сумочки всяких милых старушек в этих самых магазинах. Самое удивительное было, пожалуй, то, что у него были вытатуированы пальцы в той же манере, что и у Микки, у которого начисто отвисла челюсть, когда он увидел руки Гарри. Отличие заключалось в том, что слова на его пальцах громко кричали «SUCK» и «DICK», а где то на груди притаилось скромное «my», и когда Гарри прикладывал кулаки к груди, и его тело предлагало всем присутствующим пососать его член, то на лице его всегда читалась надменная улыбочка, которая всех так жутко раздражала. В общем, они с Гарри были до безобразия похожи, и Микки это очень пугало; удивительно, что раньше они друг друга не встречали, — впрочем, может, оно и к лучшему. Различие заключалось в том, что тот был убеждённым гетеросексуалом и отъявленным гомофобом. Даже прикольно. Гарри жестоко избивал всех, в ком ему виделись хоть малейшие намёки на «пидорство», так что, когда он был рядом, Микки пускал в ход своё блестящее умение быть любителем женских кисок.

* * *

Микки хмуро принимает свои вещи. Он совершенно не думает о прелестях свободы, совершенно не предвкушает её. Он знает, что радоваться нечему. Встречать из тюрьмы с поздравлениями и объятиями его уже никто не будет. Ни Светлана. Ни братья с отцом. Ни малыш Ев, который наверняка даже уже не помнит его. Ни тем более Йен. Жизнь на свободе будет мало чем отличаться от жизни в тюряге. У него не осталось абсолютно никого, кто его любит. Все, кого он когда-либо любил или просто был с ними близок, отвернулись от него. Если бы Микки был кем-то другим, он бы себя отпиздил до полусмерти. Возможно, его возвращение будет небезразлично только мужикам в баре — но и для них это просто лишний повод выпить. Впрочем, с ними можно надолго зависнуть, послушать, что в мире происходит. А то он, блять, совсем из жизни выпал. Да, Микки твёрдо решил первым делом пойти в бар и в жопу надраться, даже не зайдя домой и не закинув своё барахло. Голос надзирателя заставляет его вернуться к реальности. — Никаких выездов за пределы штата, — нудно бубнит надзиратель, склонившись над бумагами. — Выедете — вернётесь сюда и будете сидеть остаток срока, а взамен вас выпустят других. Никаких наркотиков. Ни грамма. Употребите хоть раз — вернётесь сюда. Не злоупотреблять спиртным. Запрещено ввязываться в неприятности. Вы обязаны в ближайшее время найти работу, зарабатывать деньги и платить налоги. Не выполните — вернётесь сюда. Пленные переглядываются, пожимая плечами. Они согласны на всё. Надзиратель отрывается от своих бумажек, внимательно смотрит на них поверх очков, изучает взглядом. — Каждый день вы должны будете приходить в районное отделение полиции. — продолжает он. — Не будете приходить — вернётесь сюда. На каждого из вас заведено личное дело, которое теперь хранится там. Вы будете получать справку-подтверждение о своём исправлении. Не сделаете, как я сказал, — вам будет только хуже. Вы всё поняли? Узники уже плохо слышат. Они ослеплены близостью свободы. Они глупо кивают головами, посматривая в сторону выхода. — Вопросы есть? Да. Вопросы есть. У Микки есть вопрос, который вертится на языке уже порядка пятнадцати минут и не даёт покоя. Он несмело поднимает руку. — Да? — Разрешены гомосексуальные отношения, сэр? Вопрос звучит громче, чем он рассчитывал. Шесть пар глаз в момент устремляются на Микки, который отчаянно старается не терять самообладания, и особенно удивлённо и даже... оскорблённо на него смотрит Гарри. Коп растерянно отводит глаза и чешет затылок, ища взглядом поддержку своих товарищей. Но те также отворачиваются, делая вид, что заняты бумагами. — Кхм... полагаю, что... кхммм, я уточню у начальства. — Разрешены, — вяло бросает его напарник, надзиратель, который их сюда и привёл. — Ты чё, пидор? — не может поверить своим ушам Гарри. — Серьёзно? — Микки уже чувствует шестым чувством, как сжимаются его татуированные кулаки. — Бля, я от тебя этого не ожидал. Гарри начинает раздражать Микки. Он резко поворачивается. — Да, прикинь, я такой вот не такой, как ты, мудила, — задиристо произносит он, внимательно следя за реакцией, которую не приходится ждать долго. Хокинс налетает на него, словно торнадо, и точным, метким ударом начинает бить. Но Микки в этом деле тоже не промах. Он старается не особо сильно отвечать, всё больше защищаясь. Ясное дело, что продолжается эта схватка недолго — три копа наваливаются на Гарри и заламывают ему руки за спиной. Тот весь красный, рычит и пытается выкрутиться. — Ты — ебливый пиздабол! — начинает орать он на Микки. — Я тебе верил, мудак яйцежопый! Ты нахуя мне столько времени пиздел про то, сколько отменных кисок ты вылизал! Еблан заднеприводный, блять! Ебись в очко со своими пидорасами и дальше, хуесос хренов! Блять, отъебитесь! — Уведите, — кивает главный надзиратель с усмешкой. — Одним меньше. Микки, тяжело дыша, усмехается. Как будто только что возвратился в тот вечер, когда он совершил камин-аут. А потом поцапался с отцом. Воспоминание больно вонзилось в память, вызывая щекотание в животе. Он, Йен, они оба в крови, но оба победители. О, Господи. — На выход, — командует надзиратель. — Распишитесь здесь, — он указывает на полосочку, и каждый заключённый расписывается на бумажке со своим именем. — Забирайте своё барахло и проваливайте. Завтра чтобы были как штыки в участке. Троица, молча переглянувшись, двигается к выходу. Охранник встаёт, проходит к двери, открывает ключом замок на двери. Вчетвером они молча выходят на свежий летний воздух. Охранник отпирает им ворота. Они выходят. Мужчина провожает их медленным, внимательным взглядом. Микки оглядывается, и тяжёлая дверь с грохотом захлопывается. Слышится звук запирающегося замка. Он вдыхает в себя городской воздух, пропитанный автомобильными выбросами. Он на свободе.