mr. bad guy

Весь день и весь вечер Микки держится бодрячком. Он уже почти не замечает потоки непрекращающегося джаза вперемешку с кантри-музыкой, которые льются из динамиков под потолком. Кофе получается делать уже на автомате — он уже не проливает на себя и на всё вокруг сиропы и молоко, вызывая раздражение своих товарищей. Ему удаётся улыбаться посетителям и даже подшучивать и отпускать комплименты, вызывая довольные улыбки на их лицах. Даже озабоченные морщины на лбу у Венди разгладились, и она всё реже и реже бросает эти свои пристальные взгляды на Микки. Он привык к своей клетчатой рубашке и зелёному фартуку. Он перестал обращать внимание на дотошные взгляды на его засосы и синяки. Когда Крис подходит к нему и говорит «хватит с тебя на сегодня, иди отдохни», Микки даже не находит в себе сил удивится. Только поднимает безжизненный взгляд на босса, машинально давя из себя улыбку, и только сейчас он понимает, насколько он устал. Так чертовски устал, что, кажется, прямо тут упадёт и уснёт. Крис хлопает его по плечу и говорит, что Микки хороший работник. Посетителей почти нет, а до закрытия осталось каких-то жалких полчаса. — Могу дать тебе завтра выходной, — говорит Крис. — Да, — отвечает Микки, даже не вдумываясь в эти слова. В голове Милковича мелькает мерзкая и совершенно опустошающая своим содержанием мысль: чтобы пойти в бойцовский клуб, сил совсем не осталось. Но Микки игнорирует мерзкую мысль, скидывает зелёный фартук, с миленькой улыбкой на лице желает Курту и Энджи хорошего вечера и, покинув кофейню, упрямо чешет пешком по направлению к Бойзтауну, даже не заходя домой, чтобы принять душ или, прости господи, отдохнуть. Едва он вдыхает порыв свежего, хоть и не освежающего летнего ветра, в голове тут же проясняется, и парень словно отрезвлённо озирается по сторонам, моргая, как после сна. И тут же апатия наваливается на него тяжёлым мешком с песком. Чем адовей будет день, тем легче будет не думать кое о ком. Чем меньше отдыха, тем больше усталость. Чем больше усталость, тем сильнее желание опустошиться, помахать кулаками и выпустить все мысли в небо, словно ворох бумажных самолётиков. Крайне трудно переступить через себя и тащить свою задницу куда-либо после тяжелого рабочего дня. Впрочем, Микки делает явные успехи в этом. Он опять ловит себя на мысли об одиночестве. Одиночество в совокупности с отвратительным осадком, оставшимся после визитов Йена — это просто полнейший распиздос. Подсчитывая своё ментальное состояние по шкале от одного до десяти, Микки обнаруживает, что он почти 24 часа в сутки находится в той стадии, когда случится какая-то хуйня, и ты просто лежишь под одеялом, плачешь и чувствуешь себя на все минус сто. И даже вчерашний секс с, мать его, незнакомцем из клуба, пожертвованная двадцатка баксов и утренний эмоциональный подъём абсолютно испарились из головы и тела. Блять, надо всего лишь осознать, что этот период жизни скоро закончится, — но это не точно, — и на душе будет не так мерзко и склизко. Микки так увлекается маленькой и сморщенной, как сжатый лимон, жалостью к себе, что даже не замечает, как тёмная рослая фигура, скрываясь в тени деревьев и прячась за углами домов, следует за ним буквально по пятам, не отставая ни на квартал.

* * *

Йен крадётся по ночному Чикаго за своим бывшим парнем и еле осознаёт происходящее. Все его разумные мысли будто бы испарились — пуф, и как ни бывало. Остались будто бы одни только животные инстинкты, желание остаться незамеченным, и, неотступно следуя за Микки, Йен чувствует себя леопардом, преследующим добычу, за которой он следит уже третий час. Он терпелив. Он умеет ждать. Замечая вокруг себя знакомые очертания Бойзтауна, он как-то странно криво ухмыляется. Микки подцепил себе нового, другого приятеля, а значит, Йен обязан помешать развитию этой нелепой, случайной связи. Так не должно быть, это просто неправильно. Что сейчас мешает ему бросить эту затею и поехать домой? или к Тревору? Ничего, абсолютно ничего — только зудящий неумолимый интерес. Йен жаждит драмы, его воспалённый расстройством мозг требует адреналина и эмоций, которые ежедневно приглушаются колёсами. Йен Галлагер уже четыре дня не принимает таблетки. Эти самые эмоции захлёстывают его с головы до ног, словно волна солёной морской воды, от которой жмуришься и отплёвываешься, но она всё равно в кайф. Эмоции... они просто охуенные. Они сносят начисто крышу и заставляют чувствовать себя таким охренительно живым. Йен уже из последних сил пытается ежедневно контролировать и держать себя в руках, чтобы никто не догадался. Никто не должен знать, что колёса лежат на полке нетронутые уже несколько дней. Последний раз он пил их в тот день, когда позвонила Светлана, сообщив о Микки. И с тех пор ему удавалось мастерски обводить вокруг пальца Тревора, который приносил таблетки и, не проследив как следует, думал, что Йен исправно принимает их каждый раз. Микки, почему-то воровато оглядевшись вокруг, ныряет в ближайший поворот, и Йен едва не проскакивает мимо, но краем глаза всё-таки успевает заметить, что Милкович, поздоровавшись за руку с какими-то костоломами, скрывается за мощной железной дверью под яркой вывеской, слепящей глаза. Выждав около полминуты, он решительно сворачивает в этот же поворот и направляется к двери, щурясь от неоновых огней. От синих мигающих лампочек приближающиеся лица стоящих около двери мужчин тоже синие и мерцают в полумраке. Один из них курит ароматную самокрутку, облокотившись на стену; второй, бородатый, выпятив пивной живот, стоит, засунув руки в карманы огромных широченных штанов. Йен делает вид, что не замечает ни того, ни другого, и его рука тянется к двери. И тут же перехватывается железной хваткой. — Ты в бар? Йен поднимает глаза и видит над собой на вид вполне дружелюбное хлебало — другого слова и не подобрать. В глазах под нависшими мохнатыми бровями бегают задорные искры, между мясистых губ тихо тлеет мастерски скрученная самокрутка. — Или ты новичок в Клубнике? — настаивает хлебало. Йен не был готов к такому. Он стушёвывается, не зная, что ответить. Он даже не знает, куда направляется Микки. Йен просто шёл за ним, не думая ни о чём. Идиот. Идиот, идиот. — Я в бар, — растерявшись, отвечает он, запоздало чувствуя, что это не то, что нужно. Он готов поклясться, что может рассмотреть каждый волосок на небритом подбородке. — С тем парнем, который передо мной зашёл, — неуверенно добавляет Йен. — С Микки? — усмехается второй бородач, отрываясь от стены. — Микки-то как раз в Клубнику топал, стало быть. А ему-то уж адъютанты не нужны, он и так боец что надо. И жопного друга уже нашёл. — Йен ощущает лёгкий, щекочущий, пробегающий в животе холодок и встречается глазами с бородачом. — Ты что забыл тут, парень? Сюда парочками не ходят. В другой раз. Хлебало пускает в воздух струю густого дымка, похохатывая. Йен чувствует себя так, словно его только что окатили ведром холодной воды. — То есть, — спрашивает он почти утверждающе, — мне нельзя войти? Бородач прищёлкивает пальцами и посылает Йену нежный воздушный поцелуй. Галлагер стоит, обескураженно моргая глазами, переводя взгляд с металлической двери на двух мужиков, которые насмешливо делают вид, будто их ни капли не касается его присутствие. Повисает молчание, нарушаемое только гулом автострады где-то вдалеке и прыгающими глухими басами, раздающимися из-за двери бара. — Ну пожалуйста, — едва слышно шепчет Йен наконец, не веря своим ушам, губам, а главное —гордости, которая только что разрешила безжалостно через себя перешагнуть. Мужики обмениваются умилёнными взглядами, будто бы Йен только что показал им видео про милых котяток. «Давай пустим, — шепчет бородач одними губами. — Тебе не жалко пацана?» Второй, докурив самокрутку и швырнув ее себе под ноги и затоптав говнодавом, щурится на Йена. — Ты хоть знаешь, что это за дерьмо, в которое ты сейчас хочешь ввязаться? — спрашивает он тоном воспитательницы детского сада. — Нихуя не знаю, — признаётся Йен, чувствуя зашевелившуюся в желудке робкую надежду. Бородач, хохотнув, отходит в сторону от двери и приоткрывает её, приглашающим жестом предлагая ему войти. — Добро пожаловать, и удачно поебаться в жопу! — весело произносит он с широченной улыбкой. — Давай, пока я не передумал. Йен не может скрыть удивление в глазах. Как учили в армии, он отдаёт честь бородачу и небритому и шагает в темноту дверного проёма. Будто бы в портал. Сердце стучит так громко, словно исполняет виртуозное соло на барабанах. Дверь захлопывается, и Йена поглощают огни и звуки ночного бара. Миновав его, он практически наощупь начинает маленькими шажками спускаться по лестнице вниз, в подвал. В лицо ему ударяет запах сырости, затхлости и мужского пота. «Первое правило «Клубники» — мы — не Бойцовский Клуб Тайлера Дердена!» — слышит Йен, едва ступив ногой на облезлый пол. А в следующую секунду — он видит ни круг людей, ни мускулистого парня, расхаживающего по центру, ни обшарпанных стен, — он видит Микки. Йен следит за его расслабленным, блестящим от жары и пота лицом. Он тонет. Он гладит взглядом розовые приоткрытые губы. Микки его не видит. Йен осознаёт, что не хочет, чтобы его кто-то заметил, чтобы кто-то вообще знал о его присутствии. Он не хочет присоединяться к этому действию и становиться участником того, что сейчас происходит, — что бы это ни было. Йен просто хочет, словно маньяк, следить за Микки. И прячется за широкую спину какого-то качка.