И смерть не разлучит нас

Знойная жара, свойственная середине лета, не оставила бы шансов на спасение, не несла бы в себе ничего, кроме духоты и жажды, если бы не маленький пруд, на песчаном берегу которого в этот день было особенно много людей. С каждой минутой, проведенной на солнце, кожа подрумянивается, раскаляется, но за веселой игрой с друзьями не ощущаешь ни жары, ни пекла. Пляж пестрит купальниками, полотенцами и солнечными бликами в отражении мутной воды, шумит детским смехом и строгими взрослыми голосами. Прямо из воды растет многолетнее дерево, склонившее свои черные ветви над поверхностью пруда. Можно забраться повыше и разглядывать весь пляж, как на ладони, но гораздо интереснее прыгать с высоты трех метров, совершенно не думая о том, что так можно и напороться на торчащие ветки, или вообще удариться головой о воду. Но как можно думать о таких глупостях в двенадцать лет, когда все твои друзья-одногодки отчаянно бросаются вниз, через пару мгновений выныривают и вновь карабкаются на старое дерево? В первый раз смотришь несколько долгих секунд на сверкающую в солнечных лучах поверхность, блики даже немного слепят. Ощущаешь легкое волнение перед прыжком с новой высоты, а потом вдруг делаешь уверенный шаг и даже не успеваешь ничего понять. С громким всплеском падаешь в прохладные объятия воды, и детский смех, смешавшись со взрослыми голосами, заглушается ухающей тишиной в ушах. Глаза открыть так и не осмеливаешься, но руки и ноги сами выталкивают тело на поверхность, чтобы ты снова мог услышать веселый плеск воды, чей-то капризный плач, перепалки друзей где-то наверху, и увидеть ослепительный солнечный свет. Сердце екнуло, когда Майкл ощутил пустоту под ногами, соскользнув с края мостовой и устремляясь вниз к темной глади. Раньше он иногда размышлял, о чем человек думает в последние мгновения жизни. В свои последние секунды, оказавшись между краем мостовой и холодной поверхностью реки, ему в голову пришла картинка из детства, как он, с шумом ныряя, оказывается под водой. И в этот момент он не думает, что Темза — конец его жизненного пути, но усмехается противоречивому ощущению дежавю. Инстинкты заставляют зажмуриться, когда тело в полной мере начинает ощущать свободное падение, а до неминуемой смерти остается пара метров. Он не ощущает болезненного удара о поверхность, как не ощущает и пробирающего холода, который приносит речная вода, что стремительно забирается под одежду и касается кожи. Майклу кажется странным, что он ничего не почувствовал. Но при этом он осознает происходящее, нужно только открыть глаза и убедиться, что всё получилось. Набраться смелости и… Фассбендер с трудом разлепил веки, голова гудела так, будто бы через нее пускали звон тяжелых колоколов. Первое, что он увидел — это белый потолок и такие же белые стены. Так и должно быть? После смерти всё становится белым? Он приложил немало усилий, чтобы притянуть руку к лицу и потереть пульсирующий болью висок, но внезапно его внимание привлек бинт, которым было обернуто запястье, и пара ссадин на тыльной стороне ладони. Что за?.. Постепенно пришло осознание, что можно чувствовать не только руки и голову, но и шевелить пальцами ног, двинуть затекшими коленями, спину вдруг прострелило. Майкл скривился и перестал дышать, будто бы это могло помочь унять приступ острой боли. На виски больше не давили, зато загудел затылок, голова казалась тяжелой. Тщетно пытаясь понять, что происходит, Майкл оглядел комнату, и внезапно взгляд уловил темную фигуру слева. С трудом повернув голову, Фассбендер неслышно ахнул: у его кровати в небольшом кресле мирно посапывал Джеймс. Его куртка покоилась на спинке, две верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, черный галстук ослаблен. Сам МакЭвой выглядел уставшим, под глазами наметились бледно-фиолетовые следы. Как давно он?.. Майкл не мог поверить своим глазам: только что он летел с Тауэрского моста, в последний раз оглянувшись на своё прошлое, и теперь непонятным образом оказался явно в какой-то больнице Лондона, с адской головной болью и в полной растерянности от того, что слева дремлет человек, которого он считал мертвым столько времени. Как это возможно?! Может, Майкла спасли, и Джеймс теперь снова тенью следует всюду за ним? Он должен убедиться. Этого просто не может быть, потому что чудес не бывает. Превозмогая боль, Фассбендер медленно тянется к покоящейся на подлокотнике кресла ладони Джеймса, осторожно касается тыльной стороны и судорожно выдыхает, чувствуя чуть шероховатую кожу под подушечками пальцев и…тепло. Но МакЭвой по-прежнему дремлет, склонив голову на бок и тихо посапывая. Тогда Майкл, забыв обо всем, сжимает его руку, насколько хватает сил. Вздрогнув, тот открывает глаза и, поерзав на стуле, сонно поднимает взгляд на Фассбендера, губы растягиваются в радостной улыбке, пальцы в ответ сжимают ладонь. — Я уж боялся, ты не проснешься, — говорит он. Майкл молчит. Он улыбается, подрагивает от переизбытка эмоций, но не может сказать и слова. Джеймс, вполне живой и здоровый, сидит перед ним, крепко сжимает его руку, и это ни черта не похоже на сон или какое-нибудь воспоминание из их общего прошлого. Всё слишком реалистично, чтобы оказаться одним из тех снов. МакЭвой, однако, тоже больше ничего не говорит. А Фассбендер смотрит в его живые синие глаза и не может понять, что случилось. Что это всё вообще было?! Он до конца не уверен в реальности происходящего. — Я… — начинает Майкл, но сиплый голос не позволяет закончить фразу, приходится прочистить горло и откашляться. — Я смог выжить? — Ну, — усмехается в ответ Джеймс, — от падения с декораций еще пока никто не умирал. — С декораций? Но я точно помню, как сорвался с моста… МакЭвой давит смешок. — М-да… Ты и впрямь неплохо головой приложился. Майкл неопределенно пожимает плечами и виновато смотрит на Джеймса. — Вы снимали «прыжок веры», и оторвался страховочный трос на твоем костюме. В растерянности Фассбендер задумывается. «Прыжок веры» ему совершенно ни о чем не говорит. И вообще, одного прыжка с моста, видимо, было достаточно, чтобы проснуться в больничке. На всякий случай, Майкл покосился на своё запястье, чтобы удостовериться в том, что там нет бирки психдиспансера. Ни с того, ни с сего, Фассбендер начал беззвучно смеяться; смех нездоровый, истерический, и вскоре перешел во всхлипывания. МакЭвой не на шутку забеспокоился, он нахмурился и придвинулся ближе, попытался уловить взгляд серо-голубых глаз, словно не знал, что в такой ситуации вообще надо делать. Майкл всё не прекращал смеяться и рыдать одновременно. — Чувак, ты меня пугаешь. — Извини, — поспешил успокоить того Фассбендер и перевел дух, — я не знаю, что со мной было. Я… очнулся с уверенностью в том, что ты мёртв, но увидел тебя и… — Охренел, что ли? — засмеялся Джеймс. — Не дождешься. И вообще, я тебя с того света достану. — Это уж точно, — согласился Майкл и насторожился. А что, если это всё — ложь? Очередной сон, которым он не в силах управлять? Фассбендер ощущал себя измотанным, постаревшим едва ли не на десяток лет, разбитым и растерянным. Как отличить реальность от сна? Нужно проснуться. Но как проснуться, если ты уверен в том, что не спишь? Или не уверен?.. Что из всего, что Майкл помнит, было плодом воображения на фоне травмы? Была ли сном их жизнь до «гибели» Джеймса? Вот здесь Фассбендер ощутил самый настоящий ступор. Он осознал, что не может точно заверить, что это был не сон. И только одно он знал наверняка: его чувства к Джеймсу реальны, и тогда, и теперь. Или ему даже это приснилось?! — Я хочу спросить, — неожиданно для самого себя начал Майкл, но вдруг замолчал. Он что, вот так вот прямо возьмет и задаст вопрос в лоб? — Спросить что? Он должен знать точно. Иначе сойдет с ума. — Мы… Внезапно заверещал смартфон, и Джеймс сконфуженно высвободил руку из ладони Майкла, чтобы найти мобильник в кармане. — Я на минуту, — извиняющимся тоном сказал он Фассбендеру и вышел за дверь. Но даже по отдельным фразам, что доносились снаружи, тот понял, с кем Джеймс разговаривал. И тогда Майкл решил, что будет лучше промолчать. «Ты не можешь!.. Он НАШ сын, а не твой! Что? Да подавай, что хочешь! Я уже сказал…» МакЭвой вернулся хмурый, он зло кинул телефон в кресло и стал расхаживать по комнате, сложив руки на груди. — Разводитесь? — спросил Майкл как можно более осторожно, вот только сам понял, что не очень-то получилось. Джеймс замер и глянул на него подозрительно. — Ты что, вообще ничего не помнишь? Не сводя с него сонных глаз, Фассбендер покачал головой и осознал, что чувствует себя смертельно уставшим. А еще его тошнило. Ему хотелось провалиться в умиротворяющую пустоту, но не хотелось закрывать глаза: тогда Джеймс вновь исчезнет. Только бы не уснуть, только бы не уснуть! — Может, оно и к лучшему, — пожал плечами МакЭвой и, поколебавшись, приблизился. Естественно, от его внимания не ушло состояние Майкла, который упорно боролся со сном. Несколько секунд он сидел на краю постели и смотрел в серо-голубые глаза, которые упрямо сопротивлялись неизбежному, в то же время затаив где-то в глубине потерянность и страх. — Не думай ни о чем, тебе нужно больше отдыхать. Я пойду. — Нет! — вдруг воскликнул тот и схватил попытавшегося встать Джеймса за рубашку, но еще слабые пальцы соскользнули на галстук и уцепились за него, словно за спасительную тростинку. МакЭвой заинтриговано приподнял бровь, губы растянулись в хитрой ухмылке, глаза заблестели столь знакомым огоньком веселья. Чёртов шутник, он и собственную смерть превратит в каламбур, если потребуется! Собравшись уже отпустить один из своих оригинальных и непредсказуемых комментариев, Джеймс открыл было рот, но вся ирония исчезла с его лица, когда Фассбендер обреченно опустил руку на кровать, а его взгляд переметнулся куда-то в сторону и остановился на заигравшем утренними красками небе. Ещё немного, и он точно сойдёт с ума. Если, конечно, этого ещё не произошло, в чём Майкл тоже не уверен. Что, если это сон? Что, если Майкл сейчас позволит Джеймсу уйти, а тот не вернется больше никогда, потому что с его уходом всё вокруг растает, словно весенний снег, и Фассбендер вновь окажется в пустой квартире, один на один с воспоминаниями? Что, если он вообще не проснется? Он так распереживался, что даже сам ощутил, как участился пульс, и сбилось дыхание. Майкл не мог различить реальность, и эта неопределенность повергала в липкий ужас, который помогал заставлять себя не сдаваться пустоте, а Фассбендер упрямо считал, что после смерти всех и каждого ждет пустота. — Я слишком долго… — начал он, однако в изумлении замолчал, когда повернулся обратно, но не увидел Джеймса на краю своей койки. Фраза прозвенела в воздухе и растворилась незаконченной в тишине больничной палаты, не отыскав своего слушателя. Со вздохом он закрывает глаза. — Который час? — Четверть десятого. — Разве у тебя сегодня выходной?.. — Ерунда, всего лишь кошмар. — Говорят, тот, кто умер в твоем сне, будет долго жить. Что ты хочешь на завтрак?..