Проект "Идеальный любовник"

Летний лагерь для подростков «Цубамэ», Мидоригаока, Хоккайдо. Место, куда свозят, как на каторгу, хикки вроде меня. Две недели моря, солнца, пеших походов с ночевкой и, конечно же, разнообразного спорта: от водного поло до эстафеты. Спасибо, дорогие родители. Вы прекрасно знаете, как добить вашего сына. Меня зовут Накамура Рюичи, мне шестнадцать лет, и я НЕНАВИЖУ то, что происходит в данный момент. А происходит вот что: отец и мать решили поехать в отпуск за границу, а меня на это время сдают в лагерь «Цубамэ», чтобы я «отдохнул и поправил свое здоровье». Пока родители беседуют с директором лагеря, я стою с чемоданом в руках и тоскливо разглядываю висящие в коридоре плакаты, фотографии и вымпелы. Рядом открыто окно, напротив него спортплощадка, и две команды играют в волейбол. Мяч летает над сеткой, слышны подбадривающие крики. Я не люблю и не умею играть в волейбол. Да что уж там: я вообще ничего не умею и ни к какому спорту не приспособлен. У меня лишний вес и дикая одышка, из-за которой я никогда не мог даже стометровку пробежать нормально. Не скажу, что я прямо уж очень полный, но я рыхлый и слабый. В школе я позор класса. Уроки физкультуры для меня мучение. Все дразнят меня «жирдяем», и никто не хочет брать в команду, когда начинается игра. Это очень обидно; но я понимаю, что если выйду на поле — подведу всех. Здесь, в «Цубамэ», меня ждут две недели отборного ада. Меня будут дразнить, унижать, заставлять выполнять различные задания, которые я обязательно провалю. Так как я попадаю в старшую группу, мне поручат шефство над младшими, которые так же будут меня задирать и пытаться взять надо мной верх при каждом удобном случае. Две недели изощренных пыток, которые я бы с удовольствием обменял на две недели в своей комнате, в обнимку с подушкой и книгой. Родители выходят из кабинета в сопровождении директора. Мать подходит ко мне, улыбаясь, и треплет меня по щеке. — Не скучай без нас, поросеночек мой, мы вернемся совсем скоро, — сюсюкает она, и я кривлюсь в измученной улыбке. — Директор сказал, что в столовой кормят три раза в день. Но я все равно положила тебе в чемодан твои любимые тайяки. Четыре пакета! Отец смотрит на меня с холодным презрением. Я вижу разочарование в его глазах и привычно втягиваю голову в плечи. Я так и не смог оправдать его надежд. Отец с самого начала хотел воспитать из меня достойного сына и мечтал, чтобы я занимал все первые места в школе; но я раз за разом подвожу его, и он, кажется, совсем махнул на меня рукой. — Только не ной, рохля, — говорит он, заметив наворачивающиеся на мои глаза слезы. — Я тебя совсем не этому учил. Будь мужчиной. Я согласно киваю, но губы кривятся и дрожат. Мама обнимает меня и целует в лоб. — Рю-чан, нам пора ехать… Будь осторожен. В холодной воде не купайся, держи ноги сухими, долго не читай перед сном. И помни: мы тебя очень-очень любим! — Не беспокойтесь, госпожа Накамура, — говорит директор и смотрит на меня примерно как мой отец. — Ваш сын прекрасно проведет время. Мы выходим на улицу. Родители садятся в нашу старенькую «Тойоту». Очертания машины растворяются среди сосен, а потом и сами сосны плывут и превращаются в одно мутно-зеленое пятно. В Мидоригаоке очень красиво, но день тянется невыносимо долго. Ранний подъем, быстрый и прохладный душ, завтрак в большой столовой, где едят все группы вместе. Я отупело вожу ложкой в тарелке с мисо, пытаясь втолкнуть в себя порцию коричневой жижи, но не лезет. Мисо в «Цубамэ» отвратный, и, кроме того, я не люблю его с утра. Рядом за столом сидят мои соседи по комнате — два пятнадцатилетних брата-близнеца. — Слышь ты, жиробас, сопли подбери, а то в суп упадут. Я молча смотрю в миску. Потом встаю и беру поднос. Снизу в него тут же прилетает удар кулаком, опрокидывая остатки завтрака мне на футболку. Началось. Теперь так будет две недели. И я ничего не могу с этим поделать. Потому что не умею ни постоять за себя, ни дать сдачи, ни каким-либо образом сопротивляться этим издевательствам, которые преследуют меня с первого класса начальной школы. Но я уже привык. До обеда у нас занятия по каллиграфии и познавательный экскурс в историю лагеря, которые как-то спасают положение, но после обеда — хоть плачь. Всех собирают на слет, где делят на отряды и назначают шефство. На каждого старшеклассника приходится примерно по четыре-пять младших учеников, и старшие сами собирают себе команду. Я вижу, что многие дети в «Цубамэ» уже не в первый раз и яростно рвутся к тем или иным парням. Видимо, те популярны у них еще с прошлого года. — Накамура Рюичи, — вызывает директор, и я выхожу и встаю с краю шеренги. Ко мне никто не хочет, и, когда всех инструкторов разобрали, мне достаются трое последних, самых зажатых и робких учеников — две девочки и мальчик. Одна девочка — совсем малышка; она мнет пальчиками подол розового платья и топчется на месте, будто вот-вот описается. Вторая — флегматичная толстушка в огромных очках с толстой оправой. А мальчик просто какой-то странный: он молча и пристально разглядывает меня, и мне становится не по себе от этого буравящего взгляда. У него пепельно-белые волосы и такие яркие голубые глаза, что кажется, будто в них застыли кусочки льда. Директор распускает сбор и велит отрядам познакомиться друг с другом поближе в свободной обстановке, а также выбрать себе название. Мне неудобно делать это на виду у всех, поэтому мы бредем за здание общежития и забиваемся в угол забора, за кусты. Там есть скамеечка и маленький столик. Я еще вчера вечером приметил это маленькое укромное местечко из окна, пока разбирал свои вещи. — Меня зовут Накамура Рюичи. Я буду вашим инструктором, — говорю я, совершенно не представляя, как общаться со своими подопечными. — А вас как зовут? И сколько вам лет? Представьтесь. Дети долго молчат, наконец, очкастая равнодушно изрекает: — Окадзаки Харука, одиннадцать. — Савада Наоко, восемь, — потупясь, шепчет малышка в розовом. Мальчик выдерживает паузу и спустя некоторое время тихо произносит: — Ватанабэ… Акира, двенадцать. — Хорошо, попробуем познакомиться поближе, — пытаюсь проломить лед я. — Может, расскажете мне о себе? Что вы любите? Кем хотите стать, когда вырастете? Дети смотрят на меня как на идиота, и я понимаю, что это плохая идея. — Ладно, что насчет команды? Как назовем? Снова такой же взгляд, молчание, и мне хочется провалиться под землю. Наверное, если бы у меня были младшие братья или сестры, я бы смог найти подход. Но я — единственный ребенок в семье, и — будем откровенны — весьма дерьмовый ребенок, который даже со сверстниками поладить не может, что уж говорить о тех, кто младше на пять-семь лет. — Тогда… что ж… я сам придумаю… может, возьмем какого-нибудь героя анимэ? Или животное? Как насчет… тигра? Что-что, а на тигров мы менее всего похожи, и все это прекрасно понимают. — «Акамацу», — внезапно говорит Ватанабэ Акира. — А… эээ… почему именно «Акамацу»? — «Акамацу» — японская красная сосна, сэмпай. Вот эти, которые здесь повсюду растут. Сосна символизирует «молчание» и «уединение», но, будучи вечнозеленой, означает также «бессмертие». Мне кажется, такое название нам подойдет. Я краснею. Отчасти потому, что меня в первый раз в жизни назвали «сэмпаем», отчасти потому, что Ватанабэ Акира, младше меня на четыре года, предложил такое крутое название, до которого я сам вряд ли бы додумался. — Хорошо, пусть будет так. Молодец, Акира-кун. Тогда… на сегодня все? Они уходят, а я сажусь на скамейку и достаю из кармана маленький календарь и ручку. Сегодняшний день можно уже зачеркивать: до ужина осталось два часа, после ужина еще два часа — и отбой. Я забьюсь куда-нибудь с книгой, и меня никто не тронет. Осталось тринадцать дней. В главном здании при входе каждый день вывешивают рейтинг команд, который складывается из количества баллов, получаемых участниками на различных занятиях. «Акамацу» — самая отстающая команда лагеря, но кто бы сомневался. Харука — моя уменьшенная копия: она хорошо рисует и даже набрала нам сорок баллов по искусству, но со спортом — полный провал. Бедняжку Наоко преподавателям приходится буквально тормошить, чтобы вывести ее из ступора, поэтому баллов ждать от нее не приходится. Оказывается, она здесь вместе со старшим братом; но тот не слишком-то заботится о сестренке, упиваясь собственным участием в качестве инструктора команды с нескромным названием «Юнику», которая сейчас на втором месте и активно борется за первое с командой «Чампион». Акира вообще не заинтересован ни в каком соперничестве: делает, что хочет, где хочет и когда хочет, и ведет себя настолько отстраненно, что иногда мне кажется, что в нем есть что-то от аутиста. Если бы не та идея с названием, доказавшая его немалые способности, можно было бы подумать, что он не от мира сего. О себе, пожалуй, промолчу. Я даже меньше Харуки набрал. Яркие и солнечные дни в Мидоригаоке не вызывают у меня ничего, кроме тоски. Вся эта лагерная суета кажется фальшивкой, наигранной жизнерадостностью. Да, не скрою, я хотел бы сейчас быть таким же, как обычные парни моего возраста. Хотел бы зависать с ними, смеяться в открытую, играть в баскетбол. Бегать ночью купаться в море, захлебываясь от восторга и риска быть пойманным лагерной охраной. Тайком покуривать в углу за складом инвентаря и подсматривать за девчонками, когда они идут в душевую. Но я не такой и никогда не стану частью этого общества. Я изгой. И буду им всю жизнь. Для кого-то «Цубамэ» — одно большое приключение, новые эмоции и впечатления. Для меня — мокрая от пота футболка, липнущая к телу, стертые тесными кроссовками ноги, раздирающая боль в легких, когда в состоянии, близком к трансу, я добираюсь до финиша после кросса по дороге вдоль моря. — Наконец-то, Накамура, — говорит Изуна-сан и устало ставит галочку в блокноте. — Ты последний, мы тебя ждем уже пятнадцать минут. Во взглядах учеников — презрение, брезгливость и ненависть к жирному слабаку, заставившему их потратить на него время. После ужина — свободные часы, и я беру книгу, залезаю с ногами на подоконник в коридоре общежития и читаю, читаю, читаю, до тех пор, пока не прозвучит отбой. Мне нравится сидеть на подоконнике открытого окна. Ветерок колышет легкие занавески; заходящее солнце мягко гладит лучами сквозь сосновые кроны; снизу доносятся выкрики и смех играющих в мяч; и иногда я настолько погружаюсь в свои мысли, что забываю о книге и смотрю в одну точку невидящими глазами. Предпоследний день пребывания в «Цубамэ». Силы на исходе, и сейчас меня поддерживает лишь предвкушение приезда родителей. Сегодня у нас итоговые соревнования по волейболу, которые должны дать больше всего баллов командам и решить, кто займет первое место. Подопечные и инструкторы играют по отдельности, в сборных с произвольным составом. Выигравшая сборная получает определенное количество очков, которое делится на всех ее участников, а потом плюсуется к общим баллам команды. Инструкторам дают двойные баллы. Главная интрига сохраняется между «Юнику» и «Чампионом», которые идут практически ноздря в ноздрю, и победа лидеров одного из них подведет итог. «Акамацу» так и не смогла выбиться из отстающих. Мы завалили все, что только могли: и спринт, и сбор мусора на побережье, и викторину по истории Японии. И даже поход с палатками по окрестностям не обошелся без эксцессов: маленькая Наоко попросилась отойти «под кустик», забрела довольно далеко и умудрилась провалиться в темноте в какую-то яму. Полночи инструктора и преподаватели искали Наоко с фонарями; наконец, нашли, испачканную и перепуганную, и с «Акамацу» сняли сто баллов за недосмотр, что составляло почти весь наш резерв. Директор вызвал меня к себе в кабинет и прочел лекцию на тему безопасности; я стоял красный как вареный рак и умирал от стыда. — Ты хоть понимаешь, Накамура, какую ты ответственность несешь за своих кохаев? Наоко Савада — совсем маленькая девочка, ей еще и девяти лет нет. А если бы она сломала ногу? Или разбила себе голову? Ты должен следить за ними, а не пускать все на самотек! Ваша команда — сущее наказание! И когда я склоняюсь перед его письменным столом, все ниже и ниже, меня не отпускает чувство полного дежавю. Соревнования длятся уже несколько часов с перерывом на обед, близится вечер, и сейчас мы вплотную подошли к пятому раунду, в котором бьются инструкторы. Младшие уже отстрелялись; команда Акиры каким-то чудом вырвала победу над соперником, и у «Акамацу» теперь есть пятьдесят очков, но это ровным счетом ничего не значит. У «Чампиона» и «Юнику» количество баллов давно перевалило за две тысячи. Количество игроков неравное, и меня сразу же определяют на скамейку запасных, что дает мне смутную надежду на то, что на поле я сегодня не выйду. Дан и Ю, лидеры «Чампиона» и «Юнику», сверлят друг друга глазами через сетку. Они оба высокие, красивые, черноволосые загорелые парни; девчонки визжат от восторга и поддерживают своих любимчиков. Страсти на стадионе разгораются нешуточные, и больше всего мне хочется присутствовать при этом только в качестве зрителя. Матч начинается. Подача, прием; я смотрю на стремительный полет мяча и понимаю, что мне никогда не угнаться за этой скоростью. Как всем удается так быстро научиться разным играм на уроках физкультуры? У меня к ним не было и нет ни предрасположенности, ни желания… Правила волейбола для меня до сих пор — темный лес; я даже руки не умею правильно складывать. Здесь, в «Цубамэ», никому не интересно, умею ли я то или другое: просто заставляют делать то же, что и всех, а потом с равнодушным лицом не засчитывают баллы, даже не указав мне на ошибки. Хотя, наверное, это правильно… ведь никто не подписывался чему-то обучать меня… Скоро конец. Идет тай-брейк, счет вровень. Я уже начинаю задумываться об ужине, как раздается свисток, на поле какая-то возня, игроки сбиваются в кучку. Что-то произошло. Кажется, кто-то подвернул лодыжку… Дрожащие руки моментально становятся влажными. Сердце екает внизу живота, и я почти ничего не слышу, догадываюсь лишь по губам, когда Савада Ю отделяется от остальных и машет мне рукой: — Иди сюда, жирдяй! Переступая ослабевшими ногами, я выхожу на поле. Ю часто дышит, мокрые волосы слиплись на лбу. — Будешь связующим вместо Дайсуке, понял? Во рту пересохло, и я лишь судорожно киваю. Дайсуке уводят, поддерживая, игроки расходятся по местам. Солнце бьет мне прямо в глаза. По ту сторону сетки я вижу силуэт Дана, который выходит за край площадки для подачи. Для меня он — все равно что шинигами, несущий в своих руках круглое кожаное орудие смертной казни. Свисток, разбег — и дальнейшее действие смешивается для меня в полную кашу. Я бегаю вправо-влево, пытаясь изображать вовлеченность в процесс, но когда мяч неожиданно прилетает мне прямо в грудь, в растерянности прижимаю его к себе, не понимая, что делать. — Сюда кидай! — орет кто-то слева, но судья уже свистит: «Затяжка!» Предупреждение оказывается повторным, и нашей команде снимают одно очко. Ю оборачивается ко мне и с лютой ненавистью шипит: — Я порву тебя на части, свинья, если «Юнику» не выйдет в лидеры… Сжав зубы, я пытаюсь собраться. Игра возобновляется. Теперь противнику достаточно лишь одной грамотно проведенной атаки. Нервы у всех на пределе. И неминуемое чувство приближающейся катастрофы накрывает меня, когда я оказываюсь у сетки лицом к лицу с Даном. Дан улыбается: улыбается неприкрытой, злой, торжествующей улыбкой. Словно в замедленной съемке, я вижу, как его кроссовки отрываются от пола. Прыжок — и мяч впечатывается в пол передо мной с такой силой, что в ушах стоит звон. Матч завершен, и это означает, что победа за «Чампионом». Савада Ю подходит ко мне и молча, резко, бьет кулаком в нос, сбивая с ног. Я падаю на землю, прикрывая лицо. Ю добавляет еще пару ударов ногами, но его оттаскивают. Так сильно меня еще никогда не били. Я лежу и чувствую теплые струи, вытекающие из носа, заливающие горло вязкой рекой. Но это справедливо. Я опять всех подвел. Опять не оправдал возложенных на меня ожиданий. И в глубине души мне хочется, чтобы Ю прикончил меня — прямо здесь, на стадионе, на глазах у всех — и прекратил бы мои мучения навеки. После медпункта я бреду в общежитие. Присутствовать на награждении победителей и подведении итогов — уже явно не для меня. В общежитии никого нет, но, не дойдя до своей комнаты, я сворачиваю и захожу в мужской туалет. Смотрю в зеркало на свое распухшее лицо, на алые потеки на подбородке и футболке. Врач сказал, что перелома нет, но больно все равно. А еще больнее — внутри, в самом сердце, потому что я понимаю, насколько жалок и отвратителен. Слезы сами набегают на глаза, переливаются через край и крупными горошинами катятся по щекам. Я пытаюсь остановить их, но это выше моих сил: из горла вырывается всхлип, и секунду спустя я уже содрогаюсь в рыданиях, отвернувшись от зеркала и уткнувшись лицом в стену. Розовые капли слез, смешанных с кровью, падают на пол. Зачем я появился на свет? Неужели только чтобы страдать? Почему я был выбран для этой участи? В чем я провинился? Почему не могу быть таким же, как все? — Вам больно, сэмпай? — тихий голос выводит меня из этого состояния, и я испуганно вскидываюсь. Акира внимательно смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Я без слов отворачиваюсь. Он проходит и садится на подоконник открытого окна, болтая ногами в испачканных травой белых гольфах. — Мне тоже раньше было больно. Вот здесь, — говорит он, и прижимает руку к груди. — Почему? — выдавливаю я через силу. — Мои родители умерли, — говорит он просто и сдержанно. — Три года назад. И я остался один. Но потом у меня появилась новая семья. И мне кажется, что я смогу справиться и быть счастливым. Я проникаюсь невольным уважением к этому мальчику, в свои двенадцать лет успевшему пережить такую ужасную трагедию и сохранившему присутствие духа. И жгучий стыд за свою слабость охватывает меня, заставляя опустить голову. — Я видел, как над вами издеваются. Следил за вами в столовой, на занятиях, везде. Вы зря позволяете им так с собой обращаться. Вы хороший человек, Накамура-сэмпай. — Спасибо за поддержку, Акира-кун, — бормочу я. — Не такой уж я и хороший человек. Почему ты не на награждении? Иди, а то опоздаешь… — Не хочу. Хочу побыть с вами, пока вы не успокоитесь. — Я уже почти успокоился, Акира, не надо за меня волноваться. Я сажусь рядом с ним на подоконник, и мы оба молчим, чувствуя, как теплый ветер в спину треплет футболки. Последний вечер в Мидоригаоке, завтра уже отъезд; и я внезапно понимаю, что уже привык к этому лагерю, к этим соснам, к мисо на завтрак, к волейболу, к внимательным глазам Акиры, — и что если бы была возможность, то я бы прожил здесь еще две недели, и даже до конца лета. — Я знаю одну хорошую технику, с помощью которой можно расслабиться. Хотите? — А… эээ… что за техника? — Хотите или нет? Лицо Акиры не выражает ровным счетом ничего. — Ну давай… — Тогда повернитесь спиной. Я в недоумении поворачиваюсь к нему спиной и чувствую, как маленькие, но цепкие руки оттягивают мне ворот, на секунду замирают, потом ложатся на плечи и начинают не спеша массировать мышцы. — Массаж, Акира-кун? — Ага, — односложно отвечает тот. Пальчики у него тоненькие, но удивительно крепкие; размяв плечи, он переходит к шее, проводит по ней ладонями, похлопывает. Я чувствую, как к коже приливает кровь, и становится действительно приятно и хорошо, даже на душе полегчало и слезы высохли. — Где ты так научился? — Понравилось? — оставляет он мой вопрос без ответа. — Понравилось, спасибо. — Я рад. Я поворачиваюсь и вижу, что он улыбается — слегка, только краешком губ, — но Боже мой… это самая очаровательная детская улыбка, которую я когда-либо видел в своей жизни. — Завтра уезжаете, сэмпай? — Да. А ты? — Меня заберут в понедельник. Он соскакивает с подоконника. — Как вы думаете, мы еще когда-нибудь увидимся с вами? — А ты хотел бы? — Возможно. По его лицу все еще ничего не угадать. — Где ты живешь? — В Токио. — А я здесь, на Хоккайдо, в одной деревне. Далековато… Хочешь, я как-нибудь напишу тебе письмо? Он покачивает головой и идет к двери, такой изящный и хрупкий, как маленький принц, одетый в грязную белую спортивную форму. На выходе я окликаю его. — Послушай… У меня к тебе огромная просьба. Если что… мало ли… в общем, не рассказывай никому, что ты видел, как я здесь плакал, хорошо? И про то, как ты меня успокаивал, тоже не рассказывай… Акира оборачивается: сама серьезность, в глазах — голубые льдинки. — Я сохраню в тайне ваш секрет, сэмпай. И из его уст эти слова звучат сильнее, чем клятва на крови.