Atsushi, watashi ni kisu te kudasai!

Вечернее платье неудобное — слишком вызывающее, слишком откровенное, с разрезом на юбке ровно до середины бедра, а чуть выше — и заметна была бы портупея. Волосы, забранные в пучок, стягивают кожу у висков, и вдвойне невыносимо понимание, что такой, ну, красивой ей приходится быть не для Акутагавы-семпая. Возможно, было бы лучше, откажись Ичиё от этого задания, но в предновогоднюю ночь все кадры оказались заняты; даже Гин — и та получила от высшего руководства заказ, поэтому выход оставался только один. Хигучи искренне и от всего сердца ненавидела задания в сочельник. Рождество для неё всегда оставалось семейным праздником, поводом уйти пораньше с работы, накрыть праздничный стол и провести вечер со своей маленькой сестрой. Но мафия не знала выходных, и праздники обычно становились отправной точкой для реализации сложных тактических схем босса. Впрочем, этому мало кто удивлялся. Хигучи вздохнула и одёрнула платье: вырез постоянно оголял её коленку, и девушка видела, как водитель бросает красноречивые взгляды в зеркало заднего вида. Ичиё с радостью бы сломала ему челюсть, но сегодня она — леди, и выбивать пулей мозги ей придётся в последнюю очередь. По крайней мере, хотелось на это надеяться. Сегодня её приказ — наблюдение и сбор информации, и если случится эксцесс — а почему-то думалось, что он случится, — вряд ли Хигучи отделается только наказанием от семпая: миссию курировал сам босс, так что в случае провала на её костях обязательно станцуют сальсу. Автомобиль остановился. Хигучи ещё раз нервно оправила платье и выдохнула: чувство тревоги её не покидало с того самого момента, как она узнала о задании. Не хотелось никуда двигаться; на миг даже появилось постыдное желание попросить водителя увезти её отсюда куда-нибудь подальше, но прежде, чем Хигучи действительно произнесла бы это, дверь машины открыли, и улыбчивый швейцар подал ей руку. Ичиё неуверенно поджала губы — и протянула ладонь в ответ. Под каблуком плаксиво хрустнул снег. Хигучи подавила в себе желание выругаться и чуть сжала пальцами край манто. Зима в Японии обычно была не снежной, ещё чаще она была тёплой и даже мягкой, но именно в этом году, словно потешаясь или навёрстывая упущенное, неожиданно наступили заморозки, и снег укрыл собой вечно живую, бессонную, беспечную Йокогаму. Поначалу Ичиё была даже рада такой погоде: это напоминало ей о родном Хоккайдо, улыбчивой матушке и уютным вечерам с сестрёнкой под котацу, когда они пили чай и уплетали мочи; но после нашумевшего инцидента, когда Мафии пришлось бороться с финансовым кризисом и отделением нескольких мелких группировок, переметнувшихся под крыло другой организации, стало совсем не до погоды. По крайней мере, именно она являлась причиной частой бессонницы и недосыпа. А сейчас нагнетала лишь тоску: предпраздничного настроения совершенно не чувствовалось. Швейцар проводил Ичиё до холла, где гостей уже встречали улыбчивые официанты. Молодой мальчишка в униформе подскочил, помог снять манто — и упорхнул к гардеробу, заставив Хигучи неуверенно передёрнуть плечами и двинуться дальше. Это было волнительно. Настолько волнительно, что невольно закружилась голова: все эти дамы в соблазнительно-откровенных нарядах, мужчины в строгих смокингах и накрахмаленных рубашках, расторопные официанты и улыбающиеся швейцары — Хигучи подумала, что действительно попала в чью-то рождественскую сказку, случайно, с лёгкого мановения руки безымянной феи-крёстной. Только портупея на бедре, тонкими шнурами стягивающая кожу, приводила в чувство. Ичиё на задании. И если она с ним справится, то семпай однозначно будет доволен. Эта мысль грела. Хигучи расправила плечи и вздёрнула подбородок, пытаясь расслабить напряжённые пальцы: если она не хочет выделяться из толпы и привлекать к себе внимание, то ей надо быть столь красивой и соблазнительной, как учила Коё-сан. Это было не так сложно — для начала хватило бы просто взять себя в руки и выровнять дыхание; ступать — легко, изящно, не забывать об осанке и томном взгляде. Улыбаться едва ли заметно, но — с намёком. У неё есть повод довести это задание до конца — и она с ним справится. Хигучи была уверена в себе как никогда. И, когда она подошла к главной зале, уверенность уже била через край; движения — отточенные, но плавные, не лишённые лёгкой манерности; губы — в улыбку, не излишне любезную, но очаровательную. Ичиё была уверена: она приковывает взгляд, и, возможно, это несколько тешило самолюбие девушки, обделённой вниманием семпая. Пожилой мэтр, встречающий у дверей, скупо, но любезно улыбнулся Хигучи в ответ, принимая карточку с приглашением. Его серый невыразительный взгляд скользнул по серебристым буквам — и метнулся к Ичиё. Она едва подавила желание нервно передёрнуть плечами. — Не подскажете имя Вашего кавалера? — Его лицо не выражало любопытства, это был профессиональный вопрос. Хигучи неуверенно хлопнула глазами. — Простите? — Обычно на званые вечера дамы приходит с кавалерами, но Вы одна, и... — начал было мужчина, и Хигучи мысленно запаниковала: не проколоться, но быть столь близкой к провалу... Недаром сегодня её никак не покидало то неприятное чувство: знала же, знала, что непременно что-нибудь произойдёт, и она не сможет придумать, как выкрутиться. Но чья-то уверенная ладонь вдруг легла на талию. — Простите, задержался. — Знакомый, но совершенно неожиданный голос прозвучал прямо над ухом, и Ичиё внутренне вздрогнула. — Пожалуйста, мой пригласительный. — Тонкая рука, почти не мужская, но красивая, аккуратная, облачённая в изысканно-белую перчатку, протянула мэтру карточку. Хигучи невольно сглотнула и опустила взгляд на свою талию: чужие пальцы слегка сжимали, но не делали больно. Мэтр осмотрел оба пригласительных — всё с той же скупой бесцветной улыбкой — и, вернув их обратно, сделал приглашающий жест: — Приятного вечера, господа. Всё ещё прижимая девушку к себе, незнакомец утянул Хигучи за собой в сторону зала. Ичиё чувствовала, что ладонь — пусть и в перчатке, пусть и отделяла её от кожи ткань платья — была неестественно горячей, и сильной, и... очень-очень знакомой. Девушка не удержалась и всё же вскинула голову, цепляясь взглядом за тонкий, почти точёный профиль. Дыхание едва не сорвалось. — Человек-тигр?.. — Мальчишка, член детективного агентства, напарник и соперник Акутагавы, тот самый, которого она проклинала с горя, и тот самый, кого она мысленно молила спасти семпая в особенно тяжёлые битвы. Она не видела его почти год — после войны с Гильдией организации приводили своё положение в порядок, закрепили непрочный, но всё-таки мир, даже вознамерились друг другу помогать, но было уже не до того, чтобы пересекаться; и за это время, за какой-то ничтожный год, из угловатого, тщедушного мальчишки превратиться в привлекательного, статного парня... Ичиё действительно не была уверена, что знает его, но юноша тут же доказал обратное: — У вас с Акутагавой есть одна противная черта. — Тигр скосил на неё взгляд, блестящий, даже игривый, и улыбнулся так тонко и соблазнительно, что у Хигучи задрожали колени. Ей не верилось, определённо не верилось, что этот парень — тот самый тигр-оборотень. Но если она сейчас спросит — голос подведёт, и это будет постыднее, чем провалить задание. Вот только мальчишка улыбнулся — чёрт, снова! — и тихо, наклонившись к её уху, произнёс: — Вы не называете меня по имени. Тонкая ладонь скользнула по талии — слишком медленно и томно, как показалось Хигучи, — задержалась на пояснице, и Тигр, бросив короткий, но уже спокойный, даже строгий взгляд, направился прямо к гостям. Ичиё сглотнула: это совершенно точно не мог быть мальчик-оборотень. Только не этот уверенный, гордый парень с обольстительной улыбкой и гипнотизирующим взглядом. Хигучи не верила в такие метаморфозы. Она повторила про себя это несколько раз, пока неспешно изучала зал и прибывающих гостей — многих она знала по досье, предоставленным из архивов, — но почему-то невольно пыталась выискать в толпе лишь конкретного человека; она даже прокрутила на языке: не может, не может, не может, но образ, застывший в сознании, доказывал совершенно обратное. Хигучи мысленно выругалась. Значит, всё же недаром у неё целый день было это противное предчувствие. Ладонь невольно скользнула к бедру, к вырезу, за которым портупея плотно прилегала к коже — и это странное ощущение действительно успокаивало: так Ичиё ощущала себя в безопасности. — И всё же... — низкий голос снова прозвучал у самого уха, и Хигучи вздрогнула, неловко обернувшись. Мальчик-оборотень стоял почти вплотную, осматривая её, изучая — внимательно, цепко, с каким-то странным интересом, и от этого бросало в жар, хотелось скрыться от любопытных глаз, но при этом — оказаться наедине... Хигучи себя одёрнула. Эти мысли явно не к добру. — Всё же? — несмело переспросила она, принимая у мимо проходящего официанта стакан шампанского: надо просто показать, что с ней всё нормально, что она не волнуется, и что совершенно не заинтересована во внимании какого-то там Тигра. Парень — Накаджима Ацуши, да, Накаджима Ацуши — неуверенно улыбнулся. — Почему Вы здесь? — Он склонил голову чуть набок, по-кошачьи — по привычке, и Хигучи едва не прыснула, вовремя спрятав улыбку за стеклом бокала. — У меня к тебе такой же вопрос, человек-тигр. Его глаза, по-настоящему тигриные, звериные, чуть сощурились, но во взгляде не было укора, лишь какая-то вымученная усталость. Парень подошёл ещё ближе, едва не впритык, наклонился близко-близко — Хигучи ощутила его тонкий запах, терпкий, даже горьковатый, с лёгким цветочным оттенком: вряд ли это был дорогой парфюм, возможно — обыкновенный одеколон, но Тигр пах так соблазнительно, что Ичиё нервно сглотнула: ей начинала нравиться столь странная близость с этим мальчишкой. — Хотите, чтобы нас раскрыли? — Его дыхание не касалось кожи, но у Хигучи внутри всё затрепетало. — Меня зовут Накаджима Ацуши, поэтому, пожалуйста, называйте меня хотя бы по фамилии. — Он смотрит, смотрит очень внимательно, пронзительно, немного — очаровывающе, и Хигучи не может не поддаться обаянию этого привлекательного парня, не может не оказаться пойманной в ловушку его цепкого взгляда. Ичиё знает, что голос может подвести, но всё равно произносит: — Ацуши... кун. Накаджима, этот чёртов демон-искуситель, расплывается в лёгкой улыбке и забирает из её пальцев бокал, не глядя ставя на поднос мимо пробегающему официанту. — Так-то лучше. — Его ладонь — всё ещё невыносимо горячая — касается её пальцев, скользит к тонкой талии, и Хигучи не может не вздрогнуть: в его уверенных руках она кажется самой себе такой маленькой, такой хрупкой, способной рассыпаться жемчужными осколками, но вместе с тем она чувствует себя сильнее, смелее — и у неё всё же срывается дыхание, когда Накаджима, бросив лукавый взгляд, шепчет ей на ухо: — Так что насчёт обмена информацией? Хигучи думает о том, что этому демону-искусителю не грешно будет и душу отдать задаром, лишь бы он только продолжал кидать эти смущающие взгляды и заставлял одной своей улыбкой подкашиваться колени. Она не пытается прильнуть к нему, но что-то заставляет податься вперёд, упереться ладонью Накаджиме в грудь — и застыть так. Кажется, что под пальцами бьётся чужое сердце — быстро-быстро, на разрыв, — и только спустя мгновение Хигучи понимает, что это её собственный пульс зашкаливает. Всё кажется таким неправильным, таким давящим — и она разрешает себе на секунду забыть, что она на задании, что кожу на бедре разрезают кожаные шнуры кобуры и что, чёрт, это не Акутагава держит её за руку и делает медленный шаг навстречу. Хигучи не слышит музыки — та вообще играет? — но плавная, меланхоличная мелодия проникает в её разум, и голова начинает кружиться от запаха терпкого парфюма, от горячей ладони над бедром, от того, что Накаджима, этот чёртов мальчишка, задерживается взглядом на её губах чуть дольше, чем на секунду, и вновь тонко, соблазнительно улыбается. Ей кажется, что он вот-вот произнесёт «Ты сегодня красивая» или что-то вроде этого, но он продолжает смотреть на неё — ровно, без малейшего всплеска эмоций, — и делает шаг, уводя за собой, вновь сокращая расстояние — и тут же оставляя между ними пространство. Она не замечает, как следует за ним — вообще не понимает, что делает. Лишь замечает, как чужие взгляды — завистливые и восхищённые — стреляют ей прямо в позвоночник. Накаджима сжимает её пальцы в своих — чёртова перчатка не даёт почувствовать жар его кожи, не даёт ощутить полный контакт, — подаётся вперёд, ближе, заставляет Хигучи сделать шаг назад, поддаваясь своему ведущему. Музыка укутывает их в кокон, ласково нашёптывает ритм движений. Это не похоже на вальс. Не похоже на трепетную нежность, не похоже на бурную страсть, но это нечто тревожное, нечто соблазняющее — ему хочется поддаться, ему хочется довериться, побыть слабой — в конце-то концов, ей это позволено. Люди за их спинами сливаются в однородную пёструю массу: на них не хочется смотреть и не хочется чувствовать — и Хигучи готова закрыть глаза, потому что образ Накаджимы уже выжжен под её веками, потому что все чувства сосредоточены на кончиках пальцев, и потому что тёплое дыхание в этот раз касается кожи. — Его зовут Дэниел Киз... Хигучи чувствует, что что-то в ней обрывается, и непонятно — от его ли голоса или от его же — таких не подходящих к ситуации — слов. — ...эспер с необычной способностью: способен менять внешность после непосредственного контакта. Полминуты тактильного взаимодействия — и он совершенно другой человек. Взгляд у Накаджимы чуть затуманен: он смотрит куда-то сквозь неё, за неё, но даже так — Хигучи не может отвести взгляд от его тонких губ и думает, что, возможно, целовать их было бы... — ...сегодня ему нужно забрать документы. Документы Портовой мафии. — Музыка всё ещё играет, она течёт по их венам, задаёт ритм — они движутся так неотрывно, будто знают друг друга дольше, чем прошедшие двадцать минут. Движения Накаджимы — отточенные, но в них нет напряжения: он двигается так легко и так же достойно, властно сжимает чуть сильнее пальцы на её талии — и продолжает улыбаться. Хигучи кажется, что ещё миг — и они сорвутся в пропасть, оба, неделимые, слившиеся, вросшие друг в друга. Она не может его не слушать, но всё, что он говорит, проходит мимо, становится слишком незначительным. Её внимание сосредоточено на губах — тонких и желанных. Чужое сердце бьётся под ладонью Хигучи, и она не знает, что кружит голову больше: этот странный вальс и горячая ладонь Накаджимы, скользнувшая к пояснице, или его же голос, щекочущий ухо. Хигучи не может сдержаться и нервно облизывает пересохшие губы. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? В его глазах лишь на секунду отражается удивление — достаточно яркое, чтобы его можно было прочесть, — но Накаджима быстро берёт себя в руки — и вновь подаётся вперёд, вплоть, почти прижимается сильным телом к её, тонкому и хрупкому. — Вы ищете информацию и предателя, мы же давно его вычислили. — Он так близко, его голос так интимен, что Хигучи едва сдерживает себя от одной сумасбродной идеи. — Почему бы нам не сотрудничать?.. Это не сотрудничество, хочется ответить ей, это контракт с демоном, где плата — душа. Вот только с Накаджимой такой контракт заключать не совестно. Хигучи понимает, что оступится, что пути назад точно не будет, что этот чёртов искуситель может всё понять неправильно, но она позволяет себе слабость, сжимает ладонь на чужом плече чуть сильнее и шепчет: — Если я помогу тебе?.. — Обязательно поможете, — тихо смеётся он, так и не дослушав фразу, и Хигучи кажется, что это слишком, что она сходит с ума, что если игра ещё хоть на миг затянется — она проиграет не только Накаджиме, но самой себе. — Наша цель сейчас — мужчина, на вид лет тридцати, светлый костюм, стоит у колонны у середины зала. — Он ведёт её по кругу за собой, на миг опускает руку с талии — и Хигучи отстраняется, кружит — и всё кружится перед глазами, толпа сливается в аляповатую панораму, чужие лица кажутся похожими и скучными, со скупыми натянутыми улыбками и блёклыми глазами. Но она не успевает опомниться — горячие ладони вновь опускаются на талию, ближе к бёдрам — и замирают. Чужое дыхание чувствуется макушкой, и Хигучи бы закрыла глаза, вжалась бы спиной в крепкую грудь, отдалась бы своим постыдным чувствам, но она лишь скользит пальцами по руке Накаджимы — ласково, почти откровенно соблазняя — и из-под полуопущенных ресниц наблюдает за гостями. Они смотрят. Они зачарованы — Ичиё знает, и если не ей, то этим демоном-искусителем за её спиной, чёртовым мальчишкой с тонкой улыбкой и пронзительным взглядом. Она делает шаг назад — чтобы вплотную, телом к телу, и Накаджима хрипловато смеётся ей в макушку. Хигучи помнит, что она на задании. Конечно же помнит. Просто маленькая слабость не повредит — ощущать кого-то так близко ей давно не доводилось, и, боже, ей действительно хочется быть первой, с кем Накаджима ведёт себя так (потому что ему чертовски идёт быть обольстителем). Она теряется в эмоциях, теряется от ярких образов людей перед глазами — таких зачарованных, пленённых — и видит. Их цель на месте. — С этим лицом он может продержаться час, — шепчет Накаджима ей на ухо и вновь поворачивает лицом к себе, обнимает за талию, цепляет её ладонь пальцами, — если не будет использовать способность ещё раз — продержится два. — Он смотрит поверх её головы, на того мужчину, и Хигучи кусает губы: ей мало, слишком мало времени, мало его внимания и ощущений. — Когда ему передадут посылку, он уйдёт через служебный выход на кухне. Вы должны будете меня прикрыть. — Бездействовать? — Ей не нравится этот план: он вроде бы прост, но будто бы пробит насквозь дырами, только Накаджима сегодня внушает доверие — и ему хочется подчиняться... во всех смыслах. — Прикрыть, — с нажимом повторяет он. — Вы заберёте манто из гардероба и уйдёте через чёрный ход, там открыто — мы это планировали. — Хигучи знает, что значит «планировать» у Агентства — и ей на миг кажется, что сегодня — сейчас — даже каждая улыбка Накаджимы была всего лишь тщательно продуманной стратегией. — Если я упущу его, Вы будете моей страховкой. Вы же не думали прийти сюда безоружной? Хигучи отводит взгляд: она никогда не ходит без пистолета на задания, и уж кому, как не детективам, об этом знать. И, быть может, не будь Накаджима сегодня таким обольстительным, таким... чёрт возьми, таким сексуальным, она пустила бы пулю ему в голову. Ичиё закусывает губу. Спрашивает: — Если ты упустишь цель, как я его узнаю? Накаджима улыбается — который раз, господи, — и опускает на Хигучи взгляд. — Даже при использовании способности он не может скрыть ранения. Если он ускользнёт, я успею его ранить, поверьте. Хигучи верит, беспрекословно верит, потому что этому мальчишке невозможно не верить. Сегодня он её направляет, сегодня она зависит от него — и, наверное, это правильно, потому что сегодня впервые за долгие годы Ичиё чувствует себя по-настоящему ломкой и слабой, но вместе с тем — невероятно сильной, способной помочь в самый напряжённый момент. Она не замечает, как музыка смолкает. Накаджима останавливается. Его ладонь всё так же сжимает тонкие пальцы Хигучи, и она видит в этом свой сакральный смысл — и тут же мысли путаются, когда парень наклоняется и касается сухими и едва тёплыми губами её руки. Сердце делает кульбит — и замирает на миг. Кожа вспыхивает от этого целомудренного прикосновения, от обыкновенного незначительного прикосновения, и Хигучи готова провалиться сквозь землю, когда Ацуши поднимает на неё взгляд — лукавый и очаровывающий — и шепчет, едва шевеля губами: — Удачи. Встретимся внизу. Хигучи не слышит, как рукоплещут гости, как какая-то незнакомка порывается подойти к парню — и застывает, когда Ичиё кидает на неё уничижительный взгляд. Накаджима исчезает в толпе ровно тогда, когда мужчина, их цель, скрывается за дверьми кухни. Вздох разрывает грудную клетку, и Хигучи, пытаясь протиснуться сквозь толпу гостей, опускает руку, нащупывая за тканью платья шнуры кобуры. Она чувствует, что чужие взгляды — блудливые, оценивающие, пытающиеся облизать её нагие плечи — прожигают насквозь, и Ичиё, напряжённая до предела, едва не выхватывает пистолет. Этим ублюдкам она потом как-нибудь врежет. Не сейчас. Сейчас она следует плану Накаджимы: возвращается в холл, к гардеробу, где уже знакомый мальчишка-официант помогает ей надеть манто, улыбается на прощание и просит приходить ещё; пересекает весь этаж — помпезный, ещё сверкающий огнями предстоящего празднества — и, проскользнув мимо зазевавшегося швейцара, выбегает за дверь чёрного выхода — там, как и говорил Накаджима, действительно открыто. На улице тихо. Возможно, в этом плане были ещё какие-то пути, но она не знает, как Накаджима выведет сюда того типа — впрочем, других путей, чтобы не затронуть гостей, не было — в этом Хигучи почему-то была уверена, как уверена и в том, что у детективов всё просчитано. Она спускается по ступенькам. Снег, пусть притоптанный и подтаявший, хрустит под каблуками. Хигучи поджимает губы: она не знает, сколько здесь придётся стоять и стоит ли ждать появление мальчишки вообще, но там, внутри, уже слышна какая-то шумиха. Ичиё замирает; пальцы застывают у бедра. Дверь скрипит — и Хигучи, готовая ко всему, выхватывает пистолет из кобуры, взводит курок и выставляет перед собой. Она чувствует себя натянутой струной: собранной и готовой сорваться. Ей не страшна мысль, что сейчас на пороге появится враг — Ичиё лишь гулко сглатывает, когда дверь ударяется о стену, и к ногами, прямо в грязный вытоптанный снег, сваливается тщедушный, избитый и явно бессознательный мужчина. Следом, утирая запястьем разбитую губу, появляется и Накаджима — ничуть не уставший, даже несколько довольный, но — и это действительно важно — всё такой же очаровательный. Хигучи нужно совсем немного времени, чтобы опомниться и опустить пистолет. Она слышит, как где-то за дворами уже вопят полицейские сирены. Возможно, Ацуши Накаджима действительно спланировал чуть больше, чем осталось исполнить Ичиё, и, возможно, это немного сбило её адреналиновый запал, но то, что сегодня было на вечере, ей действительно хотелось бы повторить ещё раз — только без свидетелей и, быть может, без вмешательства Агентства и Портовой мафии. — Куникида-сан уже едет. Всё в порядке? — Накаджима оказывается близко, снова, и с его губ срывается пар. Даже это выглядит столь соблазнительно, что Хигучи опускает туманный взгляд и медленно качает головой. Ей хочется сказать глупость, хочется попросить о запредельном, и Ацуши — его имя трудно произносить, ибо оно похоже на молитву — находится так близко, что у Ичиё путаются мысли и сбивается дыхание. Хотя бы немного сил, немного смелости ей бы сейчас не помешало, но она только сжимает кулаки и закусывает губу. Она дура. Она определённо дура. — Тигр... — Накаджима хмурится на такое обращение, но Хигучи сейчас не может иначе — нужно собраться с мыслями. — Я могу тебя кое о чём попросить? Морщинки в уголках его глаз разглаживаются, и Накаджима снова выдыхает. На его губах заметна лёгкая улыбка. — Да?.. Хигучи невыносима сама мысль о том, что она выглядит перед ним, как глупая девчонка, но ничего не может с собой поделать. Она давится своим желанием и произносит робко, почти беззвучно: — Ты... поцелуешь меня? Он ничего не отвечает, и Хигучи думается, что, возможно, Накаджима просто считает её сейчас идиоткой, ненормальной, ведь, господи, кому в голову придёт просить поцеловаться с почти незнакомым парнем — но этот чёртов Накаджима Ацуши снова ломает её ожидания, снова она чувствует его дыхание у своего лица, и зажмуривается в ожидании, когда чужие сухие губы прижмутся к её рту, как сомнут и обожгут, и как ладони — горячие и надёжные — вновь окажутся у её бёдер. Накаджима так близко, что у Хигучи кружится голова, и она подаётся вперёд... Когда чужие губы касаются её лба. Хигучи вздрагивает и распахивает глаза. Накаджима, этот маленький соблазнитель, улыбается широко и так ярко, так заразительно и по-детски, что Ичиё чувствует себя обманутой. — С наступающим, Хигучи-сан. Ичиё не уверена, что не убьёт Накаджиму. Но пока только выдыхает «Ты идиот, тигр» и сама прижимается к чужим улыбчивым губам.