Полнолуние, цепи и серебро

      Тяжелое, прерывистое дыхание загнанного хищником зверька постоянно перебивается испуганными всхлипами и хриплым визгом. Ноги уже гудят от усталости, наливаются свинцовой тяжестью, подгибаются и постоянно спотыкаются. Бешено вращая зрачками в поисках выхода, Диппер думает лишь о том, как бы выбраться отсюда. Из этого леса. Из загона, состоящего из строгого ряда сумеречных, черных деревьев. Хвойные лапы стройных сосен бьют по щекам, оставляя тоненькие кровавые полосочки. Руки судорожно, до боли и вмятины на старой красной обложке сжимают дневник, изредка царапая его ногтями. Углы книги смяты и Паинс беспокоится о том, как бы не выронить ее.       Рычание перебивает все его мысли. Здравый смысл укатился к чертям, руки уже были готовы вот-вот выбросить тяжелую, давящую на ладони книгу. Осталось лишь одно чувство: паника. Всепоглощающая, охватывающая все больше частей разума испуганного Диппера. Особенно остро он ощущает страх, когда он слышит глухое рычание и топот тяжелых, мощных лап по земле. Кажется, еще чуть-чуть и он упадет. Зверь схватит его за ноги, протащит по грязи и вцепится ему в глотку, вырывая позвоночник. Сколько он уже бежит так? Задыхаясь от судорожно сужающихся легких, слыша, как зловещий и громкий стук сердца бьет по ушам, заглушая рычание за спиной. И от этого становится еще страшнее. И больно. Сердце стучит так сильно, словно прижимает легкие к ребрам, сминая все в мерзкую, противную кашу. Бок безумно колит, сил бежать больше не остается. Ноги подгибаются, ступни подворачиваются и он уже действительно, не смотря ни на что, хочет упасть и просто принять то, от чего пытается убежать. Он продержался всего лишь семь минут, казавшиеся ему, как минимум, часом. Тем не менее, он не может просто так взять и упасть наземь, подставляя всего себя голодному вервульфу. Но и удары огромнейших лап по земле словно колотят не по пыльной тропе, а по его спине, дробя позвонки, смешивая спинной мозг с осколками костей и внутренними органами.       В глазах темнеет, а голова кружится. Диппер теряет равновесие и падает, царапая свои колени и ладони, растягивает запястье. Книжка выпадает у него из рук, приземляясь где-то рядом. Паинс не замечает ни пропажи, ни того, что пару листов оторвалось и упало где-то рядом. У мальчика нет сил встать, он весь оцепенел и напрягся, а затем и повалился на бок, краем глаза видя, что темно-серое нечто уже неторопливо подходит к нему, беспомощному, содрогающемуся в плаче. Страх словно колотит его изнутри, прорывая диафрагму, смешивая грудной и пищевые отделы. Он не сдерживается и блюет от страха. Отвратительная серо-коричневая масса пачкает его щеки, жилет и кофту.       Диппер видит, что вервульф остановился. Свет луны падал на него так, что Паинс мог бы насладиться видом огромного, статного и серебристого зверя, если бы тот не пытался сожрать его. Огромные, длинные передние лапы были почти похожи на человеческие, не смотря на деформированные плечи. У него широкая грудная клетка и узкий таз. Ноги у него звериные, длинные, с широкими ступнями. Морда, как у самого настоящего волка, длинная и узкая. Но больше всего Паинса поразили его глаза. Красные, с маленьким, теряющимися в алом свете его глаз, зрачками. Глядя в эти красные огни Дипперу почему-то резко стало все равно. Плевать на то, что он задыхается от страха, плевать, что у него растяжение двух конечностей из четырех, плевать, что дневник валяется где-то в земле, плевать и на то, что сейчас он станет ужином. Ему даже все равно, будет ли вервульф убивать его сразу, или будет медленно и мучительно дробить его кости и выедать куски мяса. Глаза этого существа затягивали, завораживали, заставляли забыться в страшном оцепенении, смириться с неизбежным. Паинс переворачивается на спину и опустошенно смотрит на огромного волка, пачкаясь в грязи и собственной блевотине, чувствуя, как в нос ударяют запахи крови, пота и каши непереваренной пищи у него под головой.       Вервульф медлит. Смотрит и выжидает. Диппер на секунду подумал, что мог бы воспользоваться этой его медлительностью и сбежать. Но руки и ноги попросту не двигаются и Диппер, тихо хрипя, чувствует, что выдыхать удается только через раз. Он думает, что у него сломаны ребра. Впрочем, это уже не важно. Оборотень медленно склоняется над ним и рычит, дергая ушами и издавая странные, горловые звуки. Диппера это не удивило, он вообще не обратил на это внимание. Он, с трепетным страхом, наблюдает, как медленно раскрывается слюнявая пасть серебристо-серого волка, наблюдает за тем, как его взору открывается ряд огромных, острых зубов. Из пасти оборотня воняло гнилью и от всего этого на глаза наворачиваются слезы и режет глаза. И…       ХРУСТ!       Диппер кричит, мечась в грязи и пыли, вырывая траву с корнями и подминая под себя комки земли. Огромные, острые резцы зверя впились прямо в предплечье, Паинс почувствовал, как огромные звероподобные запястья волка сжимают его руки и бока до противного, неприятного и болезненного хруста. Вервульф вцепился мертвой, бульдожьей хваткой, прогрызаясь сквозь мышцы, до самой кости, царапая ее, а затем и проламывая. Собственный громкий визг, поднявшийся над лесом, сверлит уши. Боль заставляет глаза закатываться, заставляет ногтями копать под собой землю, ломая их о камни, всаживая в ладони занозы от веток и опавших хвоинок. Его всего перекореживает, он чувствует себя полумертвым и прекрасно осознает, что вскоре он умрет.       Оборотень разжимает свои челюсти и поднимает морду, приближая ее к самому лицу полуживого мальчишки. Из открытой пасти стекает почти черная кровь, ошметки мяса застряли между его зубов. Кровь на его морде словно немного светится из тусклого света его глаз. Впрочем, Диппер уже ничего не видит. Просто… он же умирает.       Смерть — это непередаваемое ощущение. Паинс словно чувствует лишь слабенькие отголоски боли и огромнейшее облегчение. Легкость вселяет в Диппера радость от того, что эти пытки прекращены. И он уже просто устал. Устал от насмешек сестры и Стэна, устал от своей любви к Венди, устал от своей слабости. И никчемности. Ужасное чувство своей никчемности и беспомощности разливается по усталым клеткам мозга, отравляя разум, делая еще слабее, еще более хрупким и жалким. Впрочем, сейчас это не имеет значения. Он наконец-то уходит…       Уходит туда, где его никогда никто не побеспокоит…