If you're wasting your life, say hi

На следующий день Чоромацу с утра пораньше побежал на станцию. За Ичико теперь могли присмотреть родители, школы не было — всё в порядке. О предстоящей разборке с Осомацу парень старался не думать, потому что вчера слишком устал от перебирания возможных вариантов развития событий, а сейчас решил пустить всё на самотёк. Наверное, всё-таки неправильно будет говорить так. Чоромацу заранее продумал все слова, которые стоит сказать Осомацу, а в зависимости от реакции он станет импровизировать. Парень ещё не был уверен, насколько его друг загнал себя самобичеванием за эти два дня, так что не мог утверждать, что легко справится. Чоромацу также понимал, что со стороны кажется, будто ему не составляет труда усмирить Осомацу. На деле, конечно же, всё было совершенно иначе, но доказать это не представлялось возможным. А нужно ли вообще — Чоромацу не знал. Дверь открыл отец Осомацу. Вид у него был потрёпанный, будто бы разбитый, что совершенно не соответствовало его обычному приподнятому настроению. Увидев парня, мужчина устало улыбнулся и пригласил того войти. Чоромацу держался вежливо, как соответствует традициям, но старался побыстрее проникнуть в комнату возлюбленного. — Вы не на работе? — спросил парень, разглядывая прихожую. Всё чисто, примерно так же, как он оставил, когда приходил в прошлый раз. Только чуть больше пыли. — Я хотел дождаться тебя, — ответил мужчина, завороженно наблюдая, как Чоромацу снимает обувь. — Иначе кто бы открыл дверь? — Я понимаю, — спокойно добавил парень, — вы волнуетесь за Осомацу? — Да… — проговорил мужчина и опустил голову. Кажется, ему было в некотором роде стыдно признавать такое. — Он никогда меня не слушает… А ты… С тобой, кажется, ему более комфортно… Мужчина грустно засмеялся и почесал затылок. Чоромацу чувствовал царившую в воздухе неловкость, и вместе с тем он немного расстроился. Ему было жаль человека, стоявшего перед ним, который за всю жизнь не имел возможности уделить достаточно внимания своей семье, будучи занятым на работе. Чоромацу знал, что именно из-за этого от него ушла жена, оставив ребёнка, и что сейчас она обзавелась новой семьёй, не поддерживая контактов со старой. Вряд ли Осомацу много волновался по этому поводу, ведь ему тогда было порядка пяти лет. Единственное, что могло беспокоить Чоромацу, — что скорее всего парень плохо относится к своему отцу, потому что винит его в уходе матери. Но осознаёт ли это сам Осомацу? — Всё в порядке, — заявил Чоромацу, — я поговорю с ним. Парень уверенным шагом направился в комнату Осомацу. Предупредив, что входит, он открыл дверь. Несмотря на довольно-таки солнечную погоду, в комнате царил полумрак. Шторы были задёрнуты, и поэтому из-за них в комнату пробиралось совсем малое количество света. Но лучше бы Чоромацу и вправду не видеть царившую теперь обстановку. Вещи были разбросаны по всей комнате, постельное бельё на кровати совсем скомкано, подушка валялась на полу, а одеяло, в которое обернулся Осомацу, лежало вместе с ним на полу рядом. Сложенные когда-то в ровную стопку учебники вместе с тетрадями теперь оказались скинутыми и распинутыми по углам, судя по всему, в истерике. Чоромацу было неприятно видеть это и осознавать, что же сделал с собой Осомацу, если за такой короткий период убранная комната превратилась в хаос. Чуть позже он должен помочь с уборкой. И комнаты, и головы Осомацу. — Привет, — послышалось из одеяла. Голос был приглушённым и хриплым, будто бы он давно не говорил или же наоборот — долго кричал. Чоромацу хотел подойти к Осомацу, но наступил на карандаш и остановился, чтобы поднять его и положить на стол. Сложно пытаться пройти в темноте. — Прости, — продолжил парень, — я не успел прибраться до твоего прихода. Злишься, что я тут всё раскидал? Чоромацу снова попытался подойти к Осомацу, в этот раз ногами нащупывая «безопасный» путь. Подобравшись ближе, он понял, в каком положении находится парень под одеялом — сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, а руками держит своё прикрытие так, чтобы в любой момент можно было высунуть голову. Чоромацу опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с Осомацу. — Нет. Чоромацу положил руку предположительно на плечо Осомацу, ожидая, пока тот покажет лицо, чтобы можно было говорить. Но парень только вздрогнул от прикосновения и, кажется, зарылся ещё больше. — Осомацу. Чоромацу решил попытаться самому «обнажить» лицо возлюбленного и несильно потянул одеяло на себя. Он практически не встретил сопротивления, поэтому не останавливался, пока не добился цели. Лицо Осомацу выглядело побитым — огромные мешки под заплаканными глазами, грустная улыбка, растрёпанные грязные волосы. А ещё он усердно отводил взгляд, будто бы боясь быть пойманными Чоромацу. Несомненно, это удручало. Чоромацу взял лицо Осомацу в руки и приблизился. — Посмотри на меня. Сглотнув, Осомацу подчинился. — А теперь скажи, — наконец начал Чоромацу, — это потому, что ты не справился с математикой? — Да. — И Ичимацу помог тебе? — Да. — И ты не сказал мне? — Да. — Это не проблема. Я сразу сказал, что ты мог попросить помощи. — Я знаю. — Но ты не сказал, потому что я слишком обрадовался результату? — Да. До этого Чоромацу считал, что ничьей вины здесь нет. Но теперь он убедился, что ошибался. Если бы Чоромацу не возложил на Осомацу все свои надежды, то всё было бы иначе. Он не должен был так идеализировать возлюбленного и ожидать от него высоких результатов практически без подготовки. Осомацу точно почувствовал бы себя увереннее, если бы Чоромацу просто сразу объяснил и помог с решением, а не заставлял того справляться самому без напутствий. Несомненно, парень должен был быть более компетентным в этом вопросе. — Прости, Осомацу, — прошептал Чоромацу, отвёл взгляд и, опустив руки, чуть отстранился, — это я виноват. Осомацу резко дёрнулся, так что одеяло теперь висело на согнутых руках, обнажив его голую грудь. Заметив это, он частично укрылся и начал возражать: — Ты не должен извиняться! Ты же не виноват! Это я, не видишь? — Нет, Осомацу, — продолжал возражать Чоромацу, — я прекрасно знал твой уровень, но почему-то надеялся, что принижаю тебя. Я должен был сразу… — Заткнись, идиотина! — обиженно завопил Осомацу, удивив тем самым возлюбленного — он и правда не помнил, когда тот в последний раз обзывался. — «Должен был», «знал» — кому какое дело? Я просто тупой, не видишь? В этом нет твоей вины! Да даже я не виноват, что родился таким! Может, мне следовало бы больше заниматься, но это же не… Чоромацу вдруг резко обнял Осомацу, так что тот даже замолчал от неожиданности. Парень сжимал возлюбленного всё крепче и крепче, будто бы не желая отпускать и вовсе. Это сильно успокоило Осомацу, не прекращавшего волноваться на протяжении двух дней. Он всегда ненавидел себя за то, что остро реагирует на любые события в жизни, что в конце концов привело к ужасному самочувствию. Из-за этого часто парень даже засыпает с трудом, что уж говорить о еде и ванной. Но именно сейчас, в данный момент, Осомацу понял, что может больше не волноваться об этом, если рядом есть Чоромацу, который более сильный и готов заботиться о нём, несмотря ни на что. — Теперь лучше? — спросил Чоромацу, немного ослабив хватку. Осомацу облегчённо улыбнулся. — Конечно. Чоромацу отстранился и медленно провёл рукой по шее Осомацу, после чего она стала влажной. — Тебе же жарко. Может, примешь душ? — Я не могу найти свою толстовку, — тихо заявил Осомацу, сильнее укрываясь одеялом. Чоромацу озадачило такое поведение друга. Он встал и, наступив на тетрадь, раскрыл шторы. Комнату и парней озарил яркий свет, отчего они сощурились. — Ты что, меня стесняешься? — усмехнулся Чоромацу, начав подбирать вещи с пола. — Если забыл, мы спали вместе, а ещё мы оба парни. — Нет, — замялся Осомацу, не двигаясь с места, — я просто… просто… Проходя мимо кровати, Чоромацу заметил капли крови на скомканной простыне и остановился. Положив собранные с пола учебники и письменные принадлежности на стол, он расправил ткань и стал рассматривать пятна. Некоторые были похожи на капли, а некоторые — будто простынёй вытирали рану. Чоромацу всё понял. — Только не говори, что ты случайно порезался. Осомацу резко повернулся, увидел оставленные им следы и сразу сделал виноватый вид. Скрываться больше не было смысла, и он опустил одеяло, снова отвернувшись к окну и закрыв лицо руками. С места Чоромацу открылся прекрасный вид на красные отметины на запястьях Осомацу. Он тяжело вздохнул и сел рядом с другом. — Давно ты это делаешь? — Прости, Чоромацу, — начал приглушённо повторять Осомацу, не отрывая от лица рук, чтобы скрыть выступившие слёзы, — прости, прости, прости… — Не извиняйся, лучше рассказывай давай. Осомацу согнулся сильнее и стал трястись и шмыгать носом, судорожно вытирая слёзы изрезанными руками. Чоромацу не мог видеть такую болезненную картину, и поэтому мягко приобнял возлюбленного и медленными и лёгкими движениями убрал его руки от лица, не встретив сопротивления. Парень стал рассматривать жутко израненные запястья друга. Видно было, что Осомацу не мыл руки, поэтому засохшая кровь располагалась практически везде. Такие порезы вряд ли можно сделать лезвием или обычным канцелярским ножом. Раны были довольно глубокими, но Чоромацу недостаточно хорошо разбирался в этом, чтобы сделать какие-либо выводы. Возможно, от них останутся шрамы. Вероятно, Осомацу до сих пор очень больно. — Чем резал? — задумчиво спросил Чоромацу, когда его друг практически прекратил содрогаться и откинулся головой на кровать. — Ножом… — прохрипел Осомацу, а затем прокашлялся, чтобы наконец привести голос в порядок, — кухонным. — И давно ты так? — повторил свой вопрос Чоромацу, легонько проведя по ранкам пальцем. — Когда за тобой следил, начал, — ответил Осомацу. Он прижался ближе к Чоромацу и положил голову ему на плечо. — А почему я не видел тогда? — Они были неглубокими и быстро зажили, даже шрамов не осталось, — сонно проговорил Осомацу. — Тебе было больно, когда я обнял? — неожиданно спросил Чоромацу. Осомацу даже улыбнулся от такой заботы. — Мне при любом движении больно, так что всё нормально. — Не хотелось бы заставлять тебя снова думать об этом, — осторожно начал Чоромацу, оставив осмотр запястья и теперь просто скрестив свои пальцы с пальцами Осомацу, — но зачем ты это сделал? Осомацу сразу изменился в лице и снова почувствовал себя виноватым, потому что приносит столько беспокойства Чоромацу. Ему показалось, что причина нанесения себе увечий слишком дурацкая и незначительная, а вместе с тем и глупая. Осомацу никак не мог оправдать себя и свои действия и скорее предпочёл бы и дальше страдать в одиночестве, чем увидеть в глазах Чоромацу разочарование и отвращение, которые, он не сомневался, появятся, если попытаться объяснить причину. — Я думал, — начал парень, останавливаясь практически после каждого слова и обдумывая дальнейшую речь, — мне было плохо… Я думал, что если порежу, то забудусь немного… отвлекусь… Ещё я ненавидел себя… подумал, что я заслужил… А кто, если не я… Прости. — Прекрати уже, — снова приказал Чоромацу. Как ни странно, это не звучало ни озлобленно, ни устало, ни разочарованно, ни обиженно — скорее, успокаивающе, будто он хотел уверить, что нет причин просить прощения и волноваться. — Хочешь сказать, что не злишься на меня? — грустно улыбнувшись, предположил Осомацу. — Да, — подтвердил Чоромацу, — но в следующий раз буду. Осомацу не ожидал такого, даже поднял голову и стал смотреть на ни капли не изменившегося в лице парня. Сколько раз за эти два дня Чоромацу утверждал, что не злится? Необычно теперь слышать обратное, хотя и более логичное. — Ты прекрасно знаешь, что это могло закончиться плохо, — продолжал с некоторой жёсткостью в голосе утверждать Чоромацу. — Представь только, как я испугался, когда увидел у тебя на кровати кровь. Может, по мне и не видно, но я правда беспокоюсь о тебе. Иногда мне кажется, что я заменяю твою мать… Чоромацу вдруг понял, что сказал лишнего, и поспешил извиниться. Осомацу, кажется, стал выглядеть ещё более грустным. Сложно сказать, повлияло ли это заявление на парня, но Чоромацу был совершенно уверен, что это далеко не лучшие слова, которые могли прозвучать в данной ситуации. — Я понял, — более бодро заявил Осомацу, — я не хочу, чтобы ты злился, поэтому не буду… — Погоди, — вдруг перебил его Чоромацу, осознав кое-что важное. — Что? — Я не то хотел до тебя донести. Он замолчал, подбирая подходящие слова. Осомацу уже знал, что услышит, и умиротворённо заулыбался. — Ты не должен делать это, потому что… твоё тело не должно страдать… не нужно делать себе больно… — Слова не складывались в предложения, и Чоромацу напрягся. Осомацу хихикнул. — У тебя такая красивая кожа… — Он стал задумчиво перебирать пальцы возлюбленного в своей руке. — Не думаю, что её украсили бы шрамы. В следующий раз лучше сразу позвони мне. Даже если думаешь, что я буду злиться или беспокоиться. Тебе станет лучше, если я окажусь рядом. Осомацу рассмеялся. Звонко и безостановочно — сразу понятно, что он соскучился по смеху. — Что не так? — озадаченно спросил Чоромацу. — Ты… такой… такой самонадеянный, — прерываясь на смех, еле выговорил Осомацу. Глядя на своего возлюбленного, Чоромацу тоже заулыбался. — Хочешь сказать, это неправда? Осомацу всё продолжал смеяться. В конце концов он согнулся, схватившись за живот, и скатился на колени Чоромацу, содрогаясь в приступе хохота. На глазах выступили слёзы, а воздуха оставалось всё меньше. Вдруг он резко вздохнул и более-менее успокоился. Чоромацу не мог отвести глаз от такой прекрасной картины и незаметно для себя стал поглаживать Осомацу по волосам. — Я такой жалкий, — наконец проговорил парень, вытирая слезинки в который раз за день. — Тогда я тоже, — заключил Чоромацу, нежно убирая пряди грязных волос, упавших на лоб Осомацу. — Теперь ты пойдёшь мыться? — Пошли со мной, — хихикнул Осомацу и широко улыбнулся. Эта улыбка будто бы ударила прямо в сердце Чоромацу, так что он почувствовал, что готов отправиться с ним хоть в ванную, хоть на край света. Но важно взять себя под контроль, ведь сейчас не время для этого. — Нужно найти аптечку, чтобы забинтовать руку, — как бы ни было сложно отказывать, Чоромацу пришлось снова включить правильного парня, — я видел её, когда убирался в гостиной в прошлый раз. — К чёрту руку, — выругался Осомацу, — мне и так нормально. — Нет, нужно забинтовать, если не хочешь, чтобы кто-нибудь увидел. Ты же не хотел показывать даже мне, так? — Осомацу расстроенно кивнул. — К тому же, пока ты будешь мыться, я успею убраться здесь, а потом мы займёмся чем-нибудь. — Лицо Осомацу медленно приободрялось. — Я рассчитывал на то, что останусь у тебя до завтра. Ты же разрешишь? — Правда?! — радостно удивился Осомацу, будто бы не веря своим ушам. Чоромацу уже трудно было сдерживаться, чтобы не повести себя, как последний идиот, и не затискать любимого. Разве мог кто-нибудь в тот момент выглядеть милее, чем это солнышко? Чоромацу позволил себе только поцеловать Осомацу в кончик носа. — А теперь беги в душ. Осомацу подорвался со своего места, отправляясь в ванную. Чоромацу взглянул на свою руку, которой только что гладил волосы парня, и улыбнулся. Приятные ощущения.

Maybe the night seems so dark because the day is much too bright for us to see that we are cured.