Till forever ends

Хеллоуин почти стучит в окно — и даже в Новом Орлеане сменяется ветер. Здесь двадцать градусов тепла даже в ноябре, но Клаусу кажется, что он притянул все стылые ветра из Лондона, который покинул в надежде на то, что морок, душащий его который месяц, растает под южным солнцем. Или не мог устоять перед уговорами Ребекки, канючившей ему в трубку едва ли не каждый вечер с просьбами вернуться к семье хотя бы на глупый праздник. Элайджа был не лучше, и даже Кол снизошел до сообщения с отвратительными сокращениями и эмодзи; и вот канун Дня всех святых, а он в Новом Орлеане и его опьяняет запах пряностей и жженого сахара, поздних цветов, что пышно цветут возле старого особняка, и духов Ребекки, которая повисает на его шее и тараторит без умолку. Младшей сестре едва ли удается хоть в чем-то отказать, слишком уж она похожа на него самого, и Клаус с вымученной улыбкой соглашается помочь ей с покупками, которые она отложила до последнего дня. Кол подмигивает ему и стаскивает очередной пакетик с конфетами, приготовленными для соседских ребятишек, Элайджа давно расслабил узел своего галстука и выглядит до непривычного беззаботным. Клаус все чувствует себя на этом празднике жизни — или смерти, как уж смотреть, — лишним, но Ребекка не позволяет ему молчать, цепляется за его ладонь своей, совсем как в детстве, и атакует сотней вопросов, так что ему нехотя приходится начинать говорить с ней. Ей, правда, не расскажешь о том, что вдохновение, та искра, что прежде наполняла его картины, исчезла и теперь из-под его кисточки выходит лишь бездушная мазня, или о беспокойных снах и мучающих его кошмарах, но Ребекка так умеет смотреть на него, что даже дышать становится легче, а кончики пальцев, кажется, начинают теплеть. Они заканчивают покупать алые яблоки и конфеты — Ребекка что-то бормочет про то, что они будут раздавать самые вкусные сладости, а Клаус едва сдерживает ухмылку, понимая, что сестра опять с кем-то соревнуется, но молчит, ибо себе дороже вставать у маленькой бестии на пути. И остается последний, не вычеркнутый из списка покупок пункт — тыквы. — Я думал, это надо покупать первым делом, — замечает Клаус, но Ребекка лишь заговорщически улыбается ему и тянет его к Французскому кварталу, а не к фермерскому рынку. Вечный праздник, который царит в квартале, вызывает у Клауса улыбку, но Ребекка не дает ему времени все рассмотреть и тянет в небольшой магазин, каких в Новом Орлеане полным полно — очередной аутентичный магазин очередной местной сумасшедшей, считающей себя ведьмой. Магазин, впрочем, не похож на барахолку всяких древностей и квази-магических вещей. Здесь пахнет крепким кофе и, совершенно ожидаемо, тыквенными кексами, а все безделушки тщательно рассортированы и, если бы не тыквы на полу и пучки трав, свисающие с потолка, это место вполне бы сошло за обычную туристическую лавку. Клаусу хочется съязвить, и единственное, что его останавливает, — восторженное личико Ребекки, которая с упоением рассматривает ловца снов, а затем, пихнув его в бок, показывает на тыквы с уже вырезанными улыбками и глазами, которые расставлены по периметру магазина. — Ребекка, — раздается звонкий голос, и его сестра бросается обниматься с хозяйкой магазина. У нее, как и у его сестры, светлые волосы и голубые глаза, но в отличие от Ребекки, от которой всегда исходил прохладный лунный свет, она источает золотистое сияние. — Я думала, ты уже не придешь, — улыбается она и с любопытством смотрит на Клауса, а его сестра спохватывается. — Это мой брат, Ник, — представляет его Ребекка. — А это — Кэролайн, мы покупаем тыквы только у нее. — Приятно познакомиться, — Кэролайн протягивает ему руку, и Клаус осторожно пожимает тонкие пальцы. — Взаимно, love, — вырывается у него само собой, и Ребекка довольно усмехается за его спиной. — Зови меня Клаус. Кэролайн чуть щурит глаза, но кивает, а затем предлагает ему осмотреться, а Ребекку расспрашивает о ее делах. — Все здорово, — доносится до него шепот сестры. — Но это не значит, что нам не нужно немного чудес. — Посмотрим, что я могу сделать. — Кэролайн склоняет голову, рассматривая ярко-оранжевые тыквы. — Но для Кола и Элайджи у меня уже кое-что есть. Идем, покажу. Ребекка едва не хлопает в ладоши от восторга и уходит за Кэролайн в подсобное помещение, а Клаус остается один и без особого интереса рассматривает расписные чашки из обожженной глины, связанные суровой ниткой букеты специй и руны, вырезанные на маленьких деревянных квадратиках. Искусный рисунок Иггдрасиль заставляет его улыбнуться и потянуться к деревянной коробочке, но взгляд его падает на стену между двумя стеллажами и Клаус ошеломленно застывает, с изумлением рассматривая картину, которую он написал еще в колледже. Она была выставлена на самой первой его выставке и куплена тогда же, вспоминает он, бережно прикасаясь к холсту и чувствуя острый приступ ярости и злости на самого себя. Он давно не рисовал с таким упоением, как тогда, когда работал над этой глупой снежинкой, и чувство разочарования в самом себе возвращается, а идиотская картина будоражит его демонов. Клаус стискивает челюсти, а Ребекка и Кэролайн возвращаются, каждая держит по тыкве в руках. — Ник, посмотри, у этой тыквы даже галстук точь-в-точь такой, как у Элайджи, — щебечет Ребекка, и он лишь криво улыбается в ответ, что не остается незамеченным Кэролайн. — Я отнесу их в машину, — сухо цедит Клаус, практически вырывая оранжевое чудище из рук хрупкой ведьмы. Ребекка бросает извиняющийся взгляд на подругу и торопится вслед за братом, едва осмеливаясь сказать, чтобы он был осторожным с бедными овощами. — Мы можем наконец поехать домой? — ему не хочется быть резким с Ребеккой, но в груди так и пылает яростный огонь, и он едва сдерживается. Правда, сестра ему спуску не дает. — Нам нужно еще две, — вскидывает голову Ребекка и больно тычет указательным пальчиком ему в грудь. — Ты прекратишь быть грубияном и выберешь одну, понятно? Пожалуйста, Ник, — добавляет она, умоляюще складывая ладони, и ее нижняя губа начинает дрожать. Клаус прекрасно знает все ее уловки, но согласиться с бестией проще, чем спорить, потому он нехотя возвращается за ней в магазин. Кэролайн как ни в чем не бывало улыбается, а Ребекка, присев на корточки, перебирает тыквы, пока не находит то, что ей по душе. Кэролайн кивает ей, и Ребекка, расплатившись, идет к машине, заявив, что будет ждать его там. — Тебе из готовых ничего не понравится, — отзывается Кэролайн, смилостивившись над ним. — Я просто вижу это по выражению лица, — торопливо добавляет она и выносит на прилавок целую, тяжелую тыкву темно-оранжевого цвета. Ее пальцы скользят по толстой кожуре почти ласково, Клаус на мгновение заворожен этим жестом, а когда поднимает взгляд на нее, кажется, что ее глаза мерцают. — Эта? Но на ней ничего нет, — насмешливо тянет Клаус. — Может, тебе стоит самому вырезать ей лицо, — пожимает плечами Кэролайн. — Бекка говорила, что ты художник. Тебе лучше всех знать, что тебе по душе. Клаус хмыкает, но не спорит с ней. — Откуда у тебя та картина? — спрашивает он, указывая в сторону стеллажей, и Кэролайн в ответ сияет улыбкой. — Она прекрасная, правда? Я купила ее несколько лет тому назад, когда была в Англии. Увидела и влюбилась в нее с первого взгляда. Эта снежинка — грустная и одинокая, но вместе с тем… Она полна какой-то силы. И магии, в том числе, — мечтательно произносит Кэролайн, а Клаус чувствует странного рода воодушевление, и кончики пальцев зудят, словно им не терпится взять в руки кисть. — Ты знаешь, кто художник? — голос звучит неожиданно хрипло, а Кэролайн смотрит прямо ему в глаза, и он даже разглядывает зеленые крапинки в радужке ее глаз. Ее пальцы постукивают по тыкве, когда она отвечает: — Понятия не имею. Надеюсь, что он и дальше будет создавать что-то, отчего так сжимается сердце. Возьми ее. — Она подталкивает к нему тыкву, и Клаус сдается. Кэролайн провожает его до двери и желает счастливого Хеллоуина, а ее восторженные слова продолжают звенеть в его ушах, пока они едут домой. Сумерки настают, и каждый из Майклсонов зажигает свечу в своей тыкве. Кол устраивает свою прямо на газоне, Бекка облюбовывает подоконник и даже Элайджа, от которого Клаус не ожидал такого ребячества, зажигает свою и ставит ее на лестнице, ведущей в дом. Его же сияет жутковатой улыбкой в мансарде, где когда-то была его мастерская. Ему не спится ночью Самайна, но это не та измывающаяся над телом и разумом бессонница, что преследовала его в предыдущие недели, нет. На этот раз его не оставляют в покое образы в его голове и кисточка просится в руку. В итоге Клаус сдается и отыскивает мольберт и холст, которые, казалось, только и ждали его, а картины одна за другой вспыхивают в его голове, и свет в мансарде горит до самого утра. Зубастая улыбка тыквы, которую он вырезал, чуть мигает в темноте, но Клаус, увлеченный набросками, этого не видит. Во Французском квартале Кэролайн облегченно улыбается и салютует бокалом пунша снежинке, что поблескивает острыми гранями.