Забытый эдикт

23

(С главы 22 прошло несколько дней, может, неделя. Рокэ чувствует себя уже намного лучше) Дик во дворе дома Алвы мается ничегонеделанием. По улице спешит всадник. Стук в ворота, суета, с коня валится усталый гонец, который рассказывает последние новости: Люра разгромлен, претендент Альдо убит, Эмиль Савиньяк и Робер Эпинэ со своими солдатами двигаются к Олларии. Кэналлийцы счастливы, гонца спешат проводить к соберано. Дик, в общем-то, тоже рад. Он думает об Альдо, которого не знал, о Робере — и что тот сейчас чувствует. Возвращается в дом, в свои комнаты. Внезапно он осознает, что все опасности обошли его стороной — Фердинанд умер от чужой руки, мятежники разбиты вдали от столицы, Ноймаринен не устроил преследования, — а это значит, что он может написать Айрис и успокоить ее. Конечно же, мысли об Айрис влекут за собой мысли о гвардейце Генри, который среди прочих остался охранять сестер Дика. Письмо забыто. Дик страдает и ненавидит себя из-за измены. Как ни крути, нужно признаваться — и Дику физически плохо от этого, потому что... ну что за злой рок, у них же все так чудесно, они с Рокэ вместе, им никто не мешает, Дик наконец-то разобрался в своих приоритетах и не шарахается от всего, что связано с их отношениями, неужели обязательно портить такую идиллию?! Да, обязательно. Твердо и незыблемо Дик дожидается вечера, когда Рокэ освободится от дел, и идет с повинной. Дик: Герцог, я вам изменил. Рокэ: Сдается мне, весной мы это уже обсуждали, Ричард? От стыда Дик не может поднять глаза — он слышит, что Рокэ отвечает насмешливо, но выражения его лица не видит. Поняли его или нет? От мысли, что просто выпалить «Я изменил, я виноват» — мало, и сейчас ему, чего доброго, придется описывать всю глубину своего грехопадения, Дику хочется провалиться сквозь землю. Рокэ (продолжает насмешничать): Что, опять? Ужасно, Ричард. Какое распутство. Какая невоздержанность. Я, пожалуй, обращусь в церковный суд, чтобы тебя поставили к позорному столбу. Или накажу сам... Говорится же у пророка Алфонзия: «Жен неверных плетью поучать надобно». Это немного разряжает обстановку. Дик (фыркает): Я не жена. Рокэ: Не придирайся к словам. Дик мнется, вертит пуговицу, краем глаза смотрит на Рокэ, но опять не может прочитать эмоции на его лице. Дик: Вы меня простите? Рокэ: Только если покаешься как следует. Голос его звучит уже не очень-то и насмешливо — или Дику только так кажется? — словом, Дик напрягается. Его накрывает вина. Пока Рокэ пытался перехитрить Фердинанда, был в смертельной опасности, пока страдал в Багерлее, Дик переспал с первым, кто под руку подвернулся. Со всех сторон некрасивая ситуация. Оправдать такое нельзя. Дик и не пытается. Дик: Я готов на что угодно. Что вы посчитаете достаточным для искупления. Рокэ долго молчит, а потом вызывает слугу и просит принести плеть. (Если на этом моменте вы напряглись, как Дик, то спешу вас заверить — никакого треша не планируется!) Ему приносят затребованное. Плеть новая, ей еще не пользовались; гладкая деревянная рукоять, хвосты из мягкой кожи. Рокэ взвешивает ее в ладони и спокойно говорит Дику раздеваться. Дик: П-полностью? Рокэ: Конечно. В голове Дика полный хаос. С одной стороны, он не ожидал, что Рокэ применит силу, и сейчас медленно смиряется с новой действительностью. С другой стороны, телесные наказания — это то, что ему понятно, хоть они фактически и ставят Рокэ на одну ступень с надзирателями Дорака; телесные наказания — то, что приемлемо в их обществе, плетьми отхлестали солдата, который оскорбил самого Дика, и пусть порка унизительна для Дика, как для герцога (о физическом ущербе он не хочет даже думать), своей изменой он ведь тоже унизил Рокэ, и если тот считает, что такое наказание справедливо, Дик его стерпит... В общем, размышляя обо всем этом и еще тысяче вещей, Дик раздевается и укладывается на живот. Все его тело каменеет в предчувствии боли. Рокэ: Перевернись. Дик: Что? Рокэ повторяет просьбу. Дик подчиняется. Он изо всех сил зажмуривается, чтобы не видеть, не смотреть, абстрагироваться. Рокэ подступает к кровати и проводит кончиками плети по его груди. Дик лежит чуть живой, боится дышать. А Рокэ продолжает: мягкие кончики плети выписывают узоры на коже Дика, на его шее, руках, плечах, касаются живота, гладят бедра. Дик теряется, он не понимает, ни что с ним делают, ни чего ждать, но немного расслабляется, прислушивается к себе и наконец начинает чувствовать — щекотку и приятное волнение. Рокэ не останавливается — и Дик, сам того не желая, возбуждается. Он распахивает глаза, пытается понять, что на уме у Рокэ, но тот стоит спиной к огню, его лица опять не разглядеть. Дику приходится спрашивать. Дик: Вы будете меня бить? Рокэ (роняет плеть): Разве у меня поднялась бы рука? Дик: Но я думал... Он путано и сумбурно пересказывает все, что думал. Рокэ ошарашенно молчит. В результате дальнейшего разговора выясняется: 1. Для Рокэ это с самого начала была игра, и он считал, что Дик все понимает; 2. Дик ужасно смущен тем, что подумал о Рокэ плохо. Говорит, что ему нужно больше доверять Рокэ; 3. Рокэ возражает, что доверять ему не нужно, нужно сразу пресекать, когда с тобой хотят сотворить что-то не то (даже если это творит он); 4. Дику сложно уложить в голове сказанное, он считает, что просто выставил себя дураком; 5. Рокэ отвечает, что дураком быть всяко лучше, чем нечутким чурбаном, спрашивает, правда ли Дик позволил бы исхлестать себя, а когда слышит утвердительный ответ, говорит, что, если боль Дика принесет ему удовлетворение, это будет значить лишь то, что он превратился в чудовище, недостойное даже доброго слова; 6. Чтобы прекратить этот эмоциональный стриптиз, Дик притягивает Рокэ к себе, они целуются, и Рокэ говорит, что, если Дик хочет быть с кем-то другим, ему не обязательно принимать его знаки внимания из ложного чувства долга или по каким бы то ни было иным причинам; 7. Дик очень убедительно заверяет, что он не хочет никого другого и ни с кем другим, и вообще. Очень! Долгий! Секс! Рокэ еще слаб после болезни, так что инициативу проявляет, в основном, Дик. Его недавний страх переродился в уверенность, и Рокэ нравится поощрять это в нем.

24

Торжественное сборище в Ружском дворце. Тронный зал полон людей. Присутствуют Карл, Катарина, Рокэ, Дик, королевские министры, Эрвин, Лионель, Робер с эпинцами, Эмиль, прочие кавалеры и дамы. В начале церемонии Рокэ присягает Карлу. Текст присяги ему передали курьером из дворца. Рокэ клянется быть добросовестным и самоотверженным на посту регента, в речах — прямым и беспристрастным, в поступках — сдержанным и благоразумным, всегда ставить интересы короля и Талига выше своих, поддерживать власть короля, представлять его перед послами и подданными, советовать ему только наилучшее, воспитывать в нем истинного правителя, уважать его волю и превосходство. Рокэ: И порукой тому — моя честь. Катарина (принужденно улыбается): Мне кажется, вы немного ошиблись, герцог. Карл (которому осточертели все эти малопонятные бла-бла, но который помнит, что полагается говорить, когда бла-бла закончатся): Герцог Алва, мы принимаем вашу службу! Рокэ, все еще стоя на коленях перед Карлом, очень внимательно смотрит в лицо Катарине и видит на нем тень досады. В тексте клятвы, которую ему предлагалось заучить, значилась не «честь», а «кровь» — и теперь Рокэ понимает, кто ее составлял. Кто пытался опять посадить его на цепь. Он в бешенстве, хотя внешне не подает виду. Катарина быстро справляется с чувствами. Ей нужно сообщить подданным своего сына важное известие. Она понимает, что нарушает нормы приличий, но когда речь идет о будущем государства, не до деликатности. Всем известно, что в последнее время она не ладила с покойным супругом, но как добрая и благочестивая жена, настойчиво пыталась с ним примириться, забыв о растоптанной гордости. Результатом одной из таких попыток стало то, что она сейчас носит во чреве дитя Фердинанда — и она просит всех талигойцев молиться, дабы это был мальчик, чтобы династия не прервалась, случись что с Карлом. Дамы Катарины пораженно переглядываются. Никто из них и слыхом не слыхивал ни о каких попытках примириться, а некоторые (не будем показывать пальцем на Аделаиду Феншо-Тримэйн) так и вовсе были свидетельницами противоположного. Так или иначе, никто не уличает Катарину во лжи. Звучат поздравления и пожелания счастливо разрешиться от бремени, особо впечатлительные особы вытирают слезы умиления. (Лионелю, наблюдающему всю эту сцену, просто хочется самовыпилиться. Ему максимально мерзко и плохо, но уйти с церемонии он не может. Ребенок Катарины на самом деле от него — но он не знает об этом, сомневается, в его представлении, Катарина вполне могла спать одновременно и с ним, и с Фердинандом, и, может, еще с кем-то третьим) Тем временем Карлу присягают министры. Все проходит без эксцессов, разве что Мевен просит отставки, потому что не чувствует себя вправе исполнять обязанности капитана королевской охраны после отравления Фердинанда. На его место Рокэ назначает Эрвина, поскольку тот служил в королевской гвардии и Ноймариненов нужно приближать к трону, чтобы они не обиделись. Рафиано возвращается на дипломатическую службу, в награду за разгром Люра ПМом становится Эмиль, прочие остаются при своих постах, места начальника разведки и обер-прокурора пока вакантны. Берет слово кардинал. Он объявляет, что по его приказу священнослужители перерыли все архивы, но так и не нашли эдикта, на основании которого был заключен брак между герцогом Алва и герцогом Окделл. Видимо, злые советники ввели в заблуждение покойного короля Фердинанда, и дабы не пятнать светлую память о нем этим скандальным деянием, брак провозглашается незаконным, несвершившимся. Публика гудит, но быстро успокаивается. Ликтор зачитывает указ, что герцог Эпинэ и герцог Окделл полностью восстанавливаются в своих правах. С них снимаются все обвинения, им возвращаются в собственность все отнятые после мятежа земли и ренты. Робер присягает Карлу. Тот выслушивает его с кислой миной, но когда наступает очередь Дика, Карл заметно оживляется, спрыгивает с трона и подбегает к нему. Карл: Господин мятежник! Публика посмеивается. Дик краснеет как помидор, но тоже улыбается. Карл не скрывает своей радости — наконец-то знакомое, да еще и молодое лицо среди всех этих унылых физиономий! Он оббегает вокруг Дика (церемониймейстер Манрик тихо воет в углу), останавливается и заглядывает в глаза — Дик в это время стоит на коленях, так что их лица практически на одном уровне. Карл: Где Эдит? Дик: Она в Надоре, ваше величество. Карл: Мне скучно без Эдит. Привезите ее, господин мятежник. Я приказываю! Дик теряется с ответом. Эдит при королевском дворе, полном интриганов и неприятных людей, он себе не представляет. К тому же у него нет знакомых женщин, которых он мог бы попросить позаботиться о ней. Рокэ: Ваше величество, вам следует пригласить в Олларию маркиза и маркизу Ноймар, чтобы они устроили ваш двор. Юная герцогиня Окделл сможет прибыть к нему, когда ее брат найдет ей наставницу. Карл не сильно доволен таким предложением, но делать нечего. Долго и нудно присягу приносят остальные вельможи. В конце Рокэ встает из своего кресла. Рокэ: Ваше величество, долг короля не только раздавать почести и восстанавливать справедливость, но еще и карать. Какое наказание вы бы избрали для человека, который замыслил навсегда разлучить вашего отца и вашу матушку? Карл: Я не желаю его видеть. Никогда! Рокэ: Так тому и быть. Колиньяр, как дворянин, получивший титул и земли из рук Олларов, лишается того и другого и высылается из страны без права помилования. Его брат Фернан и Жюстен Маран, брат Ивонн, — то же самое (я не понимаю, почему не казнила их, наверное, мне хотелось поменьше крови? гуманистический такой вот финал... пиши я его сейчас, все, конечно, отправились бы под нож). Земли Лэ и Колиньяр отходят короне, земли Маран и Эпинэ разделяются, герцогство Маран понижается в ранг графства и тоже отходит короне, гербы Колиньяров и Маранов будут разбиты. Жена и дочь Колиньяра могут последовать за ним в ссылку, а могут остаться в Талиге — корона не будет их преследовать и назначит подобающий пенсион. Эпинские дворяне, восставшие против Альбина Марана, признаются не мятежниками, а поборниками прав законного герцога и могут свободно возвращаться в свои поместья (кроме тех, кто намеревался присоединиться к армии Люра). Церемония заканчивается тем, что из толпы придворных выходит подозрительно знакомый старик и опускается на колени перед Карлом. Гвардейцы хотят схватить его, но Рокэ их останавливает. Это гоганский банкир Ламбиоль Гавионн — наверное, он заплатил немалые деньги, чтобы проникнуть в Ружский дворец. В толпе сумятица. Пользуясь этим, старик громко просит убежища в Талиге для себя и своего народа.

25

Лионель в эмоциональной яме. Эмиль пытается его тормошить, отогревать, но ничего не выходит. Предполагается несколько сцен, где Лионель как будто бы ведет себя нормально, но на душе у него — холод и мрак — детально я их не прописывала. В один из дней к ним домой приходит Аделаида Феншо-Тримэйн. Она на краю отчаяния: после разгрома Резервной армии ее брат Оскар арестован и брошен в Багерлее, ей не разрешают с ним увидеться, она боится, что его казнят без долгих разбирательств, хотя он ни в чем не виноват, она готова поклясться самым святым, что он никогда не думал предавать Олларов. Ли (отмороженно): Если ваш брат изменил присяге, то он должен понести наказание. Таков закон. Аделаида: Он не изменил! Его вынудили! Помогите мне обратиться к регенту, я ведь рисковала жизнью и репутацией, когда вам было нужно. Эмиль непонимающе смотрит на брата. Лионелю мерзко и даже больно вспоминать, при каких обстоятельствах Аделаида рисковала, так что он отвечает с холодом. Ли: Сударыня, надеюсь, это не шантаж? Аделаида (уже в слезах): Хорош шантаж, когда тайна способна утопить нас обоих. Лионель смягчается и обещает помочь ей. Они едут на улицу Мимоз, где встречаются с Рокэ — и тот в благодарность за то, что Оскар после Варастийской кампании не побоялся стать громоотводом для гнева Фердинанда, решает его помиловать. Договариваются, что Оскар лет на пять отправится в Торку, чтобы смыть позор со своего имени на поле боя, и если нареканий на его службу не будет, его дальнейшей карьере никто не станет препятствовать. Эмиль, как ПМ, одобряет это решение — сам он пообщался с Оскаром, пока конвоировал его до столицы, и выслушал все печальные обстоятельства, толкнувшие его в лагерь Люра. Рокэ чувствует со стороны Лионеля некоторую напряженность и прохладцу. Он просит его задержаться, благодарит за письмо, в котором Лионель предупредил его об аресте, расспрашивает о подковерной борьбе при дворе, но лед не трескается. Рокэ не может найти к Лионелю подход. В конце концов он прекращает попытки — ну что же, может, Ли просто не в настроении, он всегда был сдержан и молчалив, мало ли почему на этот раз хочет держать дистанцию. Когда наступает пора прощаться, Лионель просит освободить его от придворных обязанностей, он хочет уехать из столицы, а может, и из Талига на несколько лет. Рокэ озадачен, но разумеется, исполняет просьбу друга.

26

Робер приезжает в дом к маркизе Фукиано, чтобы просить руки Анны-Ренаты. Та играет в саду с левретками. Дом погружен в скорбь: Урсула Колиньяр не выходит из своих комнат, оплакивая разбитые надежды, бабуля Элинор не может перестать думать об Ивонн, которую не успела спасти. Робер делает предложение, Анна-Рената соглашается. Дело только за одобрением регента, и через несколько лет они смогут пожениться. (Эта глава прописана с минимальными подробностями, поэтому так. Главная мысль Робера: когда он считал себя мятежником, а Анну-Ренату — дочерью ближайшего советника короля, он не смел и думать о таком союзе, но когда колесо судьбы крутнулось, вознеся его вверх и опустив Анну-Ренату, все его внутренние возражения исчезли)

27

(Флаффная повседневность, несколько недель из жизни Рокэ и Дика) Осознавая, что Дика рядом с ним больше ничего не держит, Рокэ приглашает художника, чтобы тот написал его портрет — на память обо всем хорошем, что Дик принес в его жизнь. Дик позирует, художник работает, Рокэ пытается заниматься делами — разбирает какие-то бумаги, пишет письма, но взглядом постоянно залипает на Дике. Отмечает, какие у него волосы и как на них ложится свет, как розовеют его щеки, когда он сидит у огня, как расслабленно и умиротворенно он выглядит... Короче, весь рабочий процесс коту под хвост. С каждым днем картина оживает. Сцены позирования чередуются со вставками-флешбеками из их будней: вот Дик играет для Рокэ на лютне печальную надорскую колыбельную, вот они что-то едят, и Рокэ залипает на руках Дика, вот на Рокэ нападает кашель посреди ночи, и Дик прижимается к нему, крепче обнимает, чтобы унять его, вот они о чем-то шутят. Вот Дик возмущается, что Рокэ намерен оставить своим наследником Салину, «сына предателя», а Рокэ говорит, что других-то у него все равно нет, Луиса-Альберто он хотя бы знает. Вот перед каким-то выездом Рокэ выбирает кольца из шкатулки, а Дик играет локонами его парика, Рокэ спрашивает: «Нравятся?», Дик отвечает, что они конечно мягче, чем свои волосы Рокэ, но пусть лучше поскорее отрастают настоящие. И так далее, и тому подобное. Наконец портрет готов. Он — воплощение тепла и света. На полотне Дик сидит у огня в белой расшнурованной рубашке, босой, подобрав под себя ногу. Его кожа и волосы будто сияют изнутри. Живой Дик потрясен — он понимает, что это Рокэ приказал художнику изобразить его именно таким, и он не может поверить, что именно такой в глазах Рокэ. Дик набрасывается на Рокэ с объятьями и поцелуями. Они перемещаются в постель, где Рокэ медленно и с большим чувством доводит Дика до оргазма руками и ртом. Дик (уже после секса устало бормочет): Мне ведь придется уехать. Я так не хочу уезжать... Рокэ: Не уезжай. Дик: Нет... Там же сестры, там Надор, люди... Я уеду... Рокэ: И вернешься. Я найду причины тебе вернуться.

28

Ивонн Маран покончила с собой в тюрьме, не выдержав угрызений совести. Кардинал и королевские министры видели ее тело в гробу и засвидетельствовали, что перед ними действительно та самая отравительница, сведшая в могилу их короля. Семью покойной на опознание не пригласили. В последствии гроб запечатали и отправили в один из монастырей, где монахини будут отмаливать ее грехи. Дик читает об этом в газете за завтраком. Новость не особенно его трогает — ну подумаешь, убийца покончила с собой, туда ей, в общем, и дорога. Они с Рокэ говорят о планах на будущее. Преодолевая неловкость, Дик делится тем, что хотел бы построить новую резиденцию на месте руин Надора. Рокэ одобрительно кивает. Когда с едой покончено, он приглашает Дика последовать за собой. Они поднимаются на третий этаж и сворачивают в коридор, где Дик прежде никогда не был. Рокэ останавливается возле одной из дверей, стучит. Дик мимоходом удивляется, зачем ему стучать в собственном доме, но из комнаты звучит тихий, неразборчивый голос, и они входят внутрь. В комнате темно. Шторы задернуты, камин заслонен ширмой, в кресле у столика сидит девушка в черном, она держит в руках Книгу Ожидания, но не читает — для чтения недостаточно света. Рокэ: Вы позволите, сударыня? Дик ничего не понимает. Девушка скользит по ним равнодушным взглядом, глаза ее красны от слез. Рокэ (говорит мягко, как будто боится испугать): Наверное, сперва я должен представить вас друг другу? Графиня Маран, это герцог Окделл. Ричард, это Ивонн Маран. Дик: Но она же наложила на себя руки! Рокэ: Как видишь, нет. Он объясняет, что смерть Ивонн была инсценирована. Когда велось расследование по делу о государственной измене братьев Ариго, в качестве их подельницы была арестована актриса Мадлен Дамарк, которая отыгрывала роль Катарины по указке Штанцлера. Когда братья были казнены, она осталась в тюрьме — и Рокэ, сочтя ее достаточно похожей на Ивонн, распорядился совершить подмену. Рокэ: Дело в том, Ричард, что графиня ждет ребенка. Так докладывает тюремный лекарь. И ты совершенно верно понимаешь, что это дитя покойного короля... еще одно. Положение весьма щекотливое. Посуди сам: младенцу предстоит жить со славой королевского бастарда и ребенка цареубийцы. Нелегкое испытание для кого угодно, потому я решил избавить и графиню, и ее дитя от этой участи. Вдобавок, я не хочу, чтобы этот ребенок, родись он мальчиком, смущал склонные к интригам умы. Дик косится на Ивонн, но видя ее полное равнодушие, решает говорить прямо. Дик: Вы избавите преступницу от заслуженного наказания? Рокэ (пожимает плечами): Выходит, так. Ричард, я склонен думать, что графиня не отвечала за свои действия. Она была доведена до крайней точки своими родичами и самой... гм... жертвой преступления. Так или иначе, но для публики Ивонн Маран мертва, и я спрашиваю у тебя, поможешь ли ты мне ее спрятать подальше от любопытных глаз? Дик: Да... Но как я могу? Рокэ: Ты заберешь ее в Надор. Дик: В Надор? Ивонн: Я хотела бы принять постриг, господин регент. Дик вздрагивает от звуков ее голоса. Рокэ: Не спешите, сударыня. Согласитесь, что сначала вам следует произвести на свет ребенка. Ивонн начинает плакать. Рокэ некоторое время молчит, потом обращается к Дику. Рокэ: Теперь я регент. У меня дома будут толпиться просители и жалобщики, шнырять шпионы, я не смогу держать ее здесь больше полугода, а тем более прятать младенца. Устроить ее в столице слишком опасно — многие знают Ивонн Маран в лицо. В Кэналлоа светловолосая девушка будет привлекать к себе слишком много внимания, к тому же я не могу быть уверенным, что Бланка Салина не задумает отомстить мне, используя графиню и ее дитя. Одним словом, мне кажется, разумнее всего отправить ее с тобой в Надор, где она поживет в уединении, спокойно разрешится от бремени и подумает о своей будущей судьбе. Ты мог бы нанять для нее домик и несколько слуг, большего не нужно. Дик: Но ее дитя неизбежно припишут мне, а ее саму назовут моей любовницей! Рокэ (смеется): Разве это плохо? Дик (крайне смущен): Как будто нет... Рокэ: значит, ты согласен? Дик: Да. Рокэ: Давай условимся, на год ты возьмешь на себя все хлопоты о графине Маран. За это время ребенок родится и немного окрепнет, если графиня не передумает удаляться в монастырь, ты поможешь ей добраться до избранной обители, а ребенка устроишь в порядочную семью. Справишься, Ричард? Дик (вспоминая матушкину молочную сестру Вивьен и кэналлийца Маливейроса, которые очень тепло принимали его в Надоре): Справлюсь. Рокэ: Сударыня, вы поняли, что мы решили на ваш счет? Ивонн судорожно кивает, вытирает слезы. Рокэ: Вы не имеете возражений? Ивонн: Нет. (Отдельно хотелось бы уточнить, что никаких намеков на будущий пейринг Дика и Ивонн здесь абсолютно не подразумевается, только помощь попавшей в беду девушке) Через несколько дней Дик отбывает из Олларии. Он садится в карету, куда тайно поместили Ивонн со служанкой — и откуда он собирается выбраться сразу, как только они минуют пригороды. Позади кареты выстраиваются надорские гвардейцы. Кучер понукает лошадей, и процессия трогается. Рокэ смотрит им вслед.

Эпилог

Лето. Может быть, начало осени. Рокэ перебрался во дворец, чтобы дом на улице Мимоз остался его «тихой гаванью», куда можно сбежать на вечер-другой. Хорошо знакомый гонец приносит шкатулку с письмом от Ричарда. Рокэ распоряжается, чтобы к нему никого не пускали, усаживается за столик возле окна и ломает печать. Дик взахлеб рассказывает о сватовстве виконта Рафле к Айрис, какое приятное впечатление Гектор Рафиано, отец жениха, произвел на герцогиню Мирабеллу (которую Дик забрал из монастыря, чтобы она занялась религиозным воспитанием Дейдри), как Айрис вне себя от счастья, как портные шьют ей платья, а ювелиры предлагают украшения. Рафиано настаивает, чтобы свадьба состоялась в Олларии, после коронации Карла — и Дик намекает, что догадался, кто вложил ему в голову эту идею. Читая это, Рокэ улыбается. «Положим, вы придумали, как задержать меня в столице на лишних несколько недель, — пишет Дик дальше, — но моей второй сестре только двенадцать, вдобавок она хочет полностью посвятить себя вере, мне интересно, что вы придумаете в следующий раз?» Улыбка Рокэ становится шире, он выхватывает из стопки чистый лист, макает перо в чернила и набрасывает ответ. «Признаться, Ричард, уже сейчас соблазн призвать тебя в свой регентский совет слишком велик. Боюсь, что скоро я просто не смогу противостоять ему. Его величество согласится с тем, что тебя при дворе очень не хватает. Свободны должности королевского сокольничего и егермейстера. Знаю, что ты ни кошки не смыслишь ни в соколах, ни в охоте, но я найду людей, которые обучат тебя всему необходимому, будь на то лишь твое желание». Дальше Рокэ рассказывает о своих делах: «Мы с маленьким королем — большие друзья. Я иногда выделяю денек, чтобы поиграть с ним в шары и поговорить о государственных делах. Конечно, его это не очень занимает, он предпочитает устраивать догонялки с младшим сыном супрема и внуком покойного тессория или самому управлять лодкой, но я стараюсь рассказывать ему, какие решения мы принимаем, кто наши враги, а кто союзники и почему. Дамы, приглядывающие за этим детским сумасшедшим домом, находят наше общение очень трогательным. «С твоей сестрой Эдит все благополучно. Она по-прежнему королевская любимица и сообщница во всех каверзах. Графиня Рафиано заботится о ней, как о собственной внучке, маркиза Ноймар относится к ней с материнской теплотой. Кое-кто даже подшучивает, что мы видим нашу будущую королеву — что, разумеется, не доставляет удовольствия королеве нынешней (Катарина еще не родила, и Дамоклов меч эорийной генетики еще не опустился на ее голову). Кому же будет приятно слышать, что время ее власти и влияния подходит к концу. В любом случае, пока это лишь разговоры. Карл слишком мал, чтобы думать о женитьбе, но тебе следует отнестись к этой перспективе со всей серьезностью. Эдит пока не хватает манер, но с возрастом, под влиянием графини Рафиано и маркизы Ноймар, она исправится, и если для Карла не найдется более выгодной партии из иностранных правящих домов, учитывая склонность самого Карла — если она к тому времени сохранится — твоя сестра станет первой претенденткой на корону. «Что же касается более близких планов — в год семилетия Карла я хочу отправиться со всем двором в путешествие по Талигу. После смутных времен подданным будет полезно увидеть своего короля, а королю — своих подданных и свои земли. Очень рассчитываю на то, что ты присоединишься к нам — ведь у меня перед тобой еще столько не выполненных обещаний, например, выйти в море на лодке под парусом...» Рокэ мечтательно жмурится, его рука замирает над листом, пока в мыслях вереницей возникают соблазнительные картины. А потом он снова берется за ответ: «В следующей части письма, Ричард, я намерен говорить с тобой о делах государственной важности (он беззвучно посмеивается на этих словах), так что, пожалуйста, убедись, что за тобой никто не подсматривает, запрись на все замки, желательно еще и заберись под одеяло...» (Эпилог оканчивается чувственным описанием какой-нибудь фантазии Рокэ. Новая встреча не за горами. Все хорошо)