Забытый эдикт

Столица жила в напряжении. Засыпала, боясь проснуться от грохота пушек; пробуждалась и глядела со стен — не потемнел ли горизонт от пехотных и кавалерийских порядков. Рокэ тянуло в сутолоку: объезжать укрепления, говорить с людьми, осматривать пороховые погреба. Оборона Олларии была долгом Первого маршала, но болезнь вынуждала его руководить всем из дома. Имея другого противника, он тревожился бы, готовится ли к штурму гарнизон, однако Люра не внушал ему страха — стало быть, интендантскую рутину можно доверить и Килеан-ур-Ломбаху. Тюремная лихорадка лишила его сил, а еще — пропустила через сито мысли и чувства. Рокэ ощущал себя рожденным заново. Отчаяние и злоба, объявшие его в Голубиной башне, отсеялись, будто сор, а вниз ссыпалось все простое, безыскусное. Удовольствие от того, что он спит на пуховых перинах и белых простынях, дважды в день меняет сорочки, в его комнатах трещит камин, а ужин подают на серебре и морисском фарфоре. Блаженное осознание, что ему никуда не нужно мчаться чуть свет и что он наконец-то сам себе хозяин. Радость вернуться в родные стены, к родным слугам. И Ричард — естественно, Ричард, с которым он навсегда распрощался в Тронко, — занимал его полностью, так что не хотелось зря бередить дурное. Ричард изменился. Без смущения командовал слугами — хотя еще летом их сторонился. Обзавелся свитой — и Хуан рассказывал, что надорцы «малость диковаты, но слушают дора беспрекословно». Спорил — о, дерзости Ричарду и раньше было не занимать, но если до Кагетской кампании он огрызался как капризный мальчишка: «Нет, потому что нет!», то теперь возражал взвешенно, с уверенностью в своей правоте. Он перестал стыдиться их близости — ночевал в постели Рокэ, вкушал с ним пищу и позволял видеть их вместе, что в прежние времена считалось абсолютно недопустимым. Откуда взялись такие метаморфозы, Рокэ не знал. Просто благодарил судьбу за нечаянные милости и наслаждался ими. Если бы не докучливые бумажки и визитеры, жизнь его и вовсе напоминала бы сказку. Рокэ обмяк в кресле, вытянул ноги под столом. В ушах еще звенели голоса — старческое дребезжание посла Габайру, лукавый баритон Рафиано и бубнеж Креденьи. Они вчетвером обсуждали условия, на каких Ургот продаст Талигу зерно: высчитывали квоты кораблей, которые смогут беспрепятственно проходить через Астраповы Врата, определяли маршруты для хлебных обозов, торговались, уточняли, назначали королевских инспекторов и выбирали страховую контору... Рокэ быстро выдохся. Его изнуренный болезнью рассудок отрешился от разговора, и он, борясь с ломотой в висках, следил за дипломатами. Но наконец черновик уложения был составлен, и стороны разошлись, чтобы изучить в нем каждую запятую. Впрочем, посол обещал, что, проникшись угрозой голода в Олларии, он немедля отошлет гонца к своему повелителю, а взаимные обязательства они как-нибудь согласуют на ходу. ...Наверное, Рокэ задремал, потому что тихий скрип двери заставил его вскинуться. Шею будто обдали кипятком. Он зажмурился, сжал зубы, под веками заплясали огненные пятна. — Этот пакет прислали из канцелярии, соберано, — Луис в подбитых войлоком туфлях бесшумно пересек кабинет и опустил перед ним сверток, скрепленный черной печатью. — Граф Манрик внизу, просит аудиенции. Что велите передать? — Манрик? — переспросил Рокэ, убеждаясь, что голос не выдает его слабости. — Проводи ко мне. «...И скажи, чтобы нам сварили шадди», — хотел добавить он, но оборвал сам себя. Пальцы все еще плохо слушались. С них пока не сошла припухлость, а воспаленные раны вокруг запястий только подсохли и покрылись коркой, трескавшейся от всякого неосторожного движения. Удержит ли он тонкое ушко чашки-наперстка? Сомнительно. Значит, долой любезности — тем более, Манрик их от него и не ждет. Если покойный тессорий напоминал старого льва, который еще способен припугнуть гиен своим рыком, то его наследнику не досталось и десятой доли отцовского величия. Кислая мина, залысины надо лбом, чопорно поджатые губы... Служба церемониймейстером, который мог невозбранно поучать нарушителей этикета, оставила на облике Фридриха Манрика свой отпечаток. Переступив порог, он поклонился — ровно так глубоко, как подобало при встрече с более родовитой особой, — и посмотрел на Рокэ отработанно пустым взглядом. — Добрый день, граф. Располагайтесь, прошу. Чему обязан случаю видеть вас? — Позвольте мне выразить вам свое почтение, господин регент, и заверить, что моя семья продолжает служить Талигу и его величеству Карлу Четвертому, не жалея себя, — объявил Манрик. — Преданность — наше второе имя, о том говорит и фамильный девиз «Славлю Создателя и Государя!». Мой предок в числе первых присягнул Франциску Великому, продал все, чем владел... Рокэ нетерпеливо поморщился, и Манрик, приученный улавливать легчайшие признаки недовольства у Фердинанда, осекся. Пафос облетел с него, как фальшивая позолота с шапки фигляра. — Вы все же располагайтесь, граф. Помявшись, Манрик опустился на краешек кресла, из которого недавно встал посол Габайру. Нервным жестом расправил полы траурного камзола. Его взгляд больше не был пустым — он стал опасливым, как у горе-снабженца, который провинился и ждет разноса за мокрый порох. — Нет нужды освежать в моей памяти историю восхождения Олларов на трон, — продолжил Рокэ. — Она, как и роль вашего доблестного прародителя, хорошо известна. Могу ли я узнать, из-за чего вы прибегли к его имени — сейчас? Кадык на шее Манрика дернулся, будто ему пришлось проглотить изрядную часть заготовленной речи. К его чести, он быстро нашелся: — Не секрет, что вы с моим батюшкой, упокой Создатель его душу, не ладили. Так бывает, что люди, служа одному государю, преумножая его славу, меж тем не находят общего языка, и это не говорит ни о ком из них худо. «Не ладили»? Да он мастер преуменьшать! — Но нынче не время для разногласий. Для Талига наступил темный час: его величество Карл — несмышленое дитя, половине страны грозит голод, казна пуста. На улицах нашей прекрасной Олларии льется кровь, а у ворот стоят мятежники... Зачем же присовокуплять к этим напастям ссоры вельмож? Господин регент, давайте похороним вражду между нашими семьями, чтобы она не мешала нам вместе заботиться о благе государства. — Вы ее начали, не я, — отрезал Рокэ. Его голова потяжелела, налилась глухой болью (это была не давняя подруга мигрень, а жар, который то уходил, то возвращался), вдобавок парик начал давить, и у Рокэ пропало всякое настроение жонглировать словами. — Я глубоко скорблю по усопшему отцу, — вздохнул Манрик. — а еще глубже — по тому, что не успел отговорить его при жизни от некоторых опрометчивых поступков. Вот, значит, как. Боясь расправы и ссылки, Манрик явился просить прощения за интриги своего батюшки. У него жена в свите Катарины, брат офицер, две непросватанные дочери и двое сыновей, старший из которых только-только закончил Лаик... Враждовать с регентом для них — смерти подобно. Пожалуй, ради того чтобы сохранить чины и придворные должности, можно и унизиться разок, назвав отцовские прожекты ошибкой. — Дабы подтвердить чистоту моих намерений, — заторопился Манрик, — готов открыть вам планы, которые отец лелеял в своем сердце, но не успел воплотить из-за вашей ссоры. Не думали ли вы высадить плантации шелковицы и разводить шелкового червя в Кэналлоа, господин регент? Я понимаю, что торговля тканями обогащает ваших багряноземельских родичей и вам, вероятно, не с руки обижать их. Но наш шелк был бы дешевле. Мы могли бы продавать его Дриксен и Гаунау, наполнить казну, не увеличивая подати. Талигойцы поминали бы ваше имя в каждой молитве, — он выдержал паузу и добавил: — Я охотно вложился бы в это предприятие, если господину регенту будет угодно. Ну надо же — его пытаются умаслить деньгами, как несговорчивого чинушу! Манрики поставили на Фердинанда и проиграли. Наемники покойного Леопольда покушались сперва на жизнь Ричарда, потом на жизнь Рокэ, а он сам полагал, что исполняет невысказанную волю короля; Леонард стал живой ширмой для убийцы в Тронко; Арнольд конвоировал Рокэ в Багерлее. Им есть за что расплачиваться, Леворукий побери, но если принять предложение Фридриха, тот чего доброго решит, что от Рокэ можно откупиться, а это оскорбительно само по себе. Но не стрелять же по руке, поднявшей серый флаг? — В Надоре хорошо было бы построить кружевные мануфактуры... — Ну довольно, — заговорил Рокэ. — Я не против оставить вас церемониймейстером, граф. Это скучное дело, но им должен кто-то заниматься, а вы, в конце концов, недурно справлялись со своими обязанностями. Единственное, чего я требую, — никаких интриг против меня и моих сторонников. — Да разве я мог бы!.. — Манрик просиял от облегчения. — Разумеется, могли бы, — усмехнулся Рокэ. — Вам есть за что меня ненавидеть. — Мы все опечалены безвременной кончиной Леонарда. Но сестра... госпожа Хейл... исчерпывающе описала мне обстоятельства, при которых вы вызвали его на поединок. Рокэ досадливо поморщился. Вспоминать, какие гадости выкрикивал Леонард, чтобы его спровоцировать, было не слишком-то приятно. — Когда вы ушли от Рисвеллов, именно госпожа Хейл обнаружила разорванный приказ о помиловании, — продолжал Манрик. — В нашем родном Каданэре нет обычая кровной мести. Леонард погиб. Погиб честным человеком, как бы ни оклеветывал его всякий сброд, и ваша подпись под приказом — вернейшее тому доказательство. Пусть же почивает с миром. Мы не будем осквернять светлую память о нем. — Да будет так. Я тоже предпочту оставить в прошлом покушения, которые ваш отец устраивал на меня и герцога Окделла. И то, как он с губернатором Уэссом много лет покровительствовал варастийским контрабандистам, возившим в Талиг оружие. — Б-благодарю вас, господин регент, — судя по вытянувшемуся лицу, о последнем Манрик не знал. Пусть теперь гадает, сколько еще секретов унес в могилу его батюшка. — Мой брат Арнольд передает вам самые искренние извинения за ту роль, которую ему довелось сыграть в вашем аресте. Только долг службы помешал ему принести их лично. Прошу, не держите на него зла, он лишь исполнял приказ нашего покойного государя. — Надеюсь, мои приказы он будет исполнять столь же добросовестно? — Конечно, господин регент, — тон Манрика стал заискивающим: — Мой брат сберег вашего коня... Рокэ с прохладцей улыбнулся. Сначала письма, которые не изъяли при обыске, потом конь... Неужто этот Арнольд — и впрямь приличный человек? — Забота о слабых характеризует нас с лучшей стороны. — Я устрою, чтобы коня передали вашим людям, господин регент. — Это было бы весьма любезно. Кстати о слабых, ваш брат Леонард... — Он просил что-то передать мне перед смертью, господин регент? Рокэ сразу же пожалел о вылетевших словах, но глаза Манрика так трогательно озарились надеждой, что пришлось договаривать: — Леонард жив. — Не может быть! — задохнулся Манрик. — Это правда, господин регент? В самом деле — жив? Вы пощадили его? — Он был жив два месяца назад. Но это не должно просочиться в свет. Если хотите повидать его, разыщите Томаса Гира и Джека Бринга, стражей тюрьмы Рамелин в Тронко. Они сопровождали вашего брата до Лешевра и наверняка знают, на какой корабль он сел, чтобы покинуть Талиг. — Я... я... — глаза Манрика повлажнели, и он прижал к ним платок. — Если я найду его, моей признательности не будет границ, господин регент... «Подавись своей признательностью, — подумал Рокэ, сдерживая приступ кашля, — только не интригуй. Не интригуй». Их прощание было скомканным: Рокэ слишком устал, мысли Манрика витали далеко, над заснеженными дорогами и по-зимнему свинцовым морем. На память о нем в кабинете задержался запах сушеной лаванды, которой прокладывают одежду в сундуках. Рокэ остался один и наконец-то занялся отчетам о Резервной армии. Когда он ножом сковырнул черную восковую печать, в кабинет снова заглянул Луис. Прибыла старая маркиза Фукиано. Рокэ не принял ее — он догадывался, зачем она явилась, и не желал, отложив бумаги, выслушивать слезные просьбы пощадить Колиньяра, а тем более — отравительницу Маран. Затем прискакал гонец от Килеан-ур-Ломбаха. Свежее донесение гласило, что в конном переходе от Олларии не замечено солдат Люра. Но где они тогда? Рокэ нахмурился, охваченный дурными предчувствиями. Если разведка проворонит дорогу, по которой к городу скрытно подберется шестнадцатитысячное войско, им придется очень не сладко... Следующим об аудиенции попросил кардинал Берхайм, и, несмотря на нараставшую боль в висках, отказать ему Рокэ не смог. — С нашей прошлой встречи вы стали выглядеть получше, Алва, — кардинал упал в скрипнувшее кресло, где с удобством и расположился. — То есть, простите, господин регент. Его полнокровное лицо от мороза совсем раскраснелось. Брови воинственно топорщились, круглый живот раздувался и опадал в такт дыханию, сапоги масляно лоснились. С такого только и писать назидательные картины о распутных монахах. — Да и вы не подурнели, отче, — хмыкнул Рокэ. — Нашлись ли деньги для раздачи милостыни на королевских похоронах? Берхайм скривился. — Не напоминайте, Алва. Кракл трясется над каждой монетой так, словно я требую от него распродать нижние рубашки его жены, — он ухмыльнулся, обнажив крупные белые зубы — будто видел красотку Людовину и в рубашках, и без. — К сроку деньги будут. Ручаюсь. — Вот и славно. Вы меня крайне обяжете, если изложите цель своего визита без лишних прелюдий, отче. — Я прибыл к вам по поручению вдовствующей королевы, господин регент, — Берхайм посерьезнел. — Считайте меня ее доверенным лицом. Рокэ скептически приподнял брови. — Доверенное лицо? А вы стремительно делаете карьеру, отче. Судя по донесениям прознатчиков, пока Катарина страдала в опале, Берхайм, забыв родственный долг, не навещал ее, не взывал к доброте Фердинанда, не стыдил разлучницу Маран. Хуже того — он участвовал в аресте Катарины, вместе с Мевеном и Краклом сопровождал ее из дворца в Багерлее. Она должна была затаить на него смертельную обиду. Любопытно, какой ценой Берхайм вымолил прощение? — Ее величество — моя кузина, — тот гордо выпятил массивный подбородок. — После казни братьев близкой родни у нее не осталось. Кому, как не мне, представлять ее интересы? Рокэ предпочел это не комментировать. — Она желает посоветоваться, на какой день назначить коронацию его величества, — продолжил Берхайм. — Празднества потребуют долгой подготовки, и чем раньше за нее примутся, тем лучше. — Ей не кажется, что праздновать слегка преждевременно? — Отнюдь нет, господин регент. Это ободрит нас, покажет, что знать, как и раньше, сплочена вокруг Олларов, королевская власть крепка, Талиг богат и благополучен... — Тогда после Летнего Излома. А может, и того позже — когда соберут новый урожай. У вас все? — Неужели до тех пор вы будете управлять государством, не присягнув королю?! — Берхайм подался вперед, понизив тон. Кресло под ним скрипнуло. — Вас могут неверно понять, господин регент. — О чем вы? — Ну как же. Покойный король жестоко преследовал вас, бросил в тюрьму и едва не уморил. Теперь власть в ваших руках, и вы намерены править так, будто бедного дитяти Карла и вовсе не существует? Это дурно пахнет, господин регент. Я не удивлюсь, если разгорится новая смута... — О коронации объявят заранее, чтобы успокоить народ. — Ее величество настаивает, что нужно немедля устроить церемонию, которая покажет ваше полное примирение с Олларами. Возможно, праздновать коронацию и впрямь недальновидно, покуда люди злы и чуть что хватаются за ножи. Но они должны увидеть — раздора между королевской династией и ее самыми могущественными вассалами нет. — Я позволю себе напомнить, — Рокэ кашлянул, — что угроза Люра никуда не девалась. — Королева осознает ее. Она одинока, растеряна, боится за малютку Карла. Вам, как талигойскому рыцарю, подобало бы взять ее под свою защиту, — глаза Берхайма масленно блеснули. — В Кэналлоа ведь бросают плащи под ноги вдовам друзей? Из этого вышел бы до кошек красивый жест, да еще и при всем честном народе... Уверяю, господин регент, ваш плащ не будет отвергнут. Губы Рокэ искривила недоверчивая усмешка. Берхайм, в самом деле, пришел к нему... сводничать? — Мне не до церемоний и не до жестов. Убежден, ее величество была бы оскорблена, узнай она о намеках, которые вы столь щедро расточаете. Берхайм расплылся в улыбке, потер ройю на кардинальском перстне. — Я ее доверенное лицо, не забывайте, господин регент, — он уперся ладонями в подлокотники и тяжело поднялся. — Не смею больше отнимать ваше драгоценное время.