Июль

На следующее утро я тщательно причесалась, выдержала необходимые водные процедуры и, что удивительно, съела соплеподобную и подгоревше-горьковатую овсянку Любонькиного авторства. Обычно, когда за утреннею кулинарию отвечает моя сестренка, я предпочитаю воздержатся от завтрака, но сегодня моя правая рука абсолютно механически черпала из тарелки содержимое и ловко снабжала им мой, всегда стремившийся на левую сторону, рот, а там уже челюсти энергично перемалывали пищу, не кривясь от своеобразного вкуса. Любонька впервые решилась трапезничать со мной за одним столом. Обычно она избегала этого всеми возможными способами. Мои умения в столовых делах отбивали аппетит у лиц аристократического сословия, поэтому семейные приемы пищи у нас не были распространены. Впрочем, сегодня Любонька тоже не ела, не то от невольного отвращения к моему обществу, а не то, от качества предлагаемого к употреблению продукта. Вместо этого будущий доктор наук и свет мировой психиатрии лениво постукивал ложечкой по столу, требуя моего внимания и пытался, в блиц-режиме, провести мне экскурсию по страницам семейной истории. Точнее, той их части в которой упоминалось слово "дед". Безуспешно. Я слушала ее вполовину левого уха. Успела уловить только Любонькин восторженно - влюбленный тон, вырисовывавший мне светлый образ маменькиного папеньки. Не то, чтобы мне совсем не было интересно узнать про родственника, которого я забыла по причине младенческого беспамятства( мне было около двух месяцев от роду, когда мы виделись последний раз), это, скорее, Любонька говорила о чем угодно, но не о том, что я хотела бы знать. Как только я поняла, что профсоюз спасателей послал меня на выручку не в шутку, а всерьез, то озадачилась парочкой вопросов: 1) Почему одинаково любимый и почитаемый предок доживает век не в трехкомнатной квартире своей единственной дочери, а в съемной(!) комнатушке, о благосостоянии которой все доступные источники умалчивают?! 2) За все те семнадцать лет и десять месяцев, которые мы провели в разлуке с дедом, он не обозначил свое присутствие, не то, что в моей, но даже в Любонькиной и маменькиной жизни. Вчера я, честно, очень старалась выудить из памяти хоть что-то зашифрованное под кодовым именем "дед", но тщетно. Ни-че-го! Пустота. Я, как воспитанный человек, дожидалась либо конца Любонькиных воспоминаний, либо какого-нибудь удобного случая, чтобы ненавязчиво переправить рассказ в нужное русло. Но сестра не зря была аспирантом факультета психиатрии. Очевидно, поняв, что меня тревожат какие-то вопросы, по окончанию своего экскурса, она облегченно выдохнула и сказала: - Все! Из ее уст эта фраза вылетела, как острый штырь из старой половицы. Она дала находившуюся у нее информацию в той дозе, в которой посчитала нужной именно для меня. Подобным образом педиатр районной поликлиники выдавал пациентам болеутоляющие. Ностальгия. Страшная вещь. Я так расчувствовалась, что кусок в горло не полез, и спешно прекратила трапезу. Заметив во мне некоторое изменение после ее слов, Любонька чуть мягче добавила: - Иди вымой лицо и мы вместе подберем тебе тот наряд, в котором ты должна появиться перед дедулечкой. - А в пижаме нельзя? Она же вот какая красивая, голубенькая с рюшами. Семья все же. - Я попыталась вяло отшутиться. - Сегодня я в газете прочитала про маньяка-пижамщика, который насилует мамзелей в пижамах. Вот в этом Любонька вся. Ты ей: масло-то свежее, а она тебе: мне одна бабка сказала, что подсолнухи в одеялке. О том и не о том. - При чем тут...- устало вздыхаю я. - Он из Тихоомутовска! - Любонька теряет терпение. - Можно? - обожаю ее доводить. - М.... Можно, но учти, что я провожу тебя только до станции, а в пути тебе самой придется выкручиваться. Ты взрослая девочка, учись. -Э... и до самого пристанища пешком пилить?! - Глаза мои, непроизвольно, вытаращились. - Не-а, заберут. Я договорилась. У нее есть контакты лиц связанных с НИМ?! Но отчего это их нет у меня?! Я, ведь, абсолютно равноценна с ней во внуческих правах. Или... -Ты договорилась? - робко переспрашиваю я, меняя тему. На ее округлом и мягкомчертном лице не дрогнул не один мускул. - Мне нужно проводить с тобой больше времени. Иногда я совсем не разбираю твоей речи. - Сказала сестренка со вздохом. Не знаю как Вас, а меня в болезнях больше всего удручает не то, что за них пытаются спрятаться их носители(хоть и спорное, но право имеют), а именно этот неловкий момент, когда кто-то третий пытается сколотить из них щит. Информация зашифрована. Жаль. ***** Робкий и чуть теплый, но все же согревающий солнечный свет заливал станцию. Первые июльские лучики прыгали по шпалам и чудно посверкивали по линиям асфальта, отделяющего рельсовую полосу от станционной. Здесь даже ветер был какой-то другой. Не сухой и теплый как обычно, а влажный и сладковатый. В нем, как в волшебном котле, смешивались воедино радости встреч и горести разлук, образуя причудливый, но, казалось, такой родной запах. Людей, ожидающих прибытия заветной электрички было мало. Я насчитала около десяти однообразных и не запоминающихся лиц. Всех запоминающихся, наверняка, забрал стройный и белокожий самолет гражданской авиации, чтобы унести с собой. В жаркие страны, где всегда тепло, и нет никаких забот. Пока размышляла о самолетах поймала на себе пристальный взгляд какого-то кареглазого мужика. Он стоял в десяти шагах от нас с Любонькой, но не заметить его было невозможно. Он очень пристально смотрел на меня. Каким-то слишком уж любопытным взглядом. Только на меня. Заметив, что наблюдение обнаружено объектом, мужик попытался перевести взгляд на небо, на носики своих ботинок, на рельсы. Словом, на все что угодно. Но. Его взгляд. Только на меня. Липкий. Неприятный взгляд. Только на меня. Невольно вспоминается зазавтрачный разговор о маньяке-пижамщике и что-то колючие пробегает по пяткам, а мозг, как орган строго рациональный и несклонный к паникерству, дает сигнал о безопасности. В самом деле?! Чего мне бояться? Пижаму с рюшами, по настоянию Любоньки, пришлось оставить дома, и сменить ее на фиолетовую блузочку и темно-синее джинсы, сея цветовая гамма, правда, не очень сочеталась с моими любимыми черными балетками, в которых я всегда комфортно передвигалась по улице, но очень удачно, по Любонькиному мнению, сочеталась с белыми носками, которые она заставила меня надеть, чтобы скрыть от ранимой старческой души исколотые вены, слегка вздувшиеся после предэкзаменационного курса внутривенных инъекции. Носки я просто терпеть не могла, и всегда избегала их ношения, но степень ранимости души близкого родственника, как не парадоксально, не знала и согласилась не шокировать с порога. Не так уж и плохи эти носки. Если хорошо подумать. Трость у меня тоже белая, крепкая, дубовая с позолоченным набалдашником. Так, что с левой стороны я очень даже ничего. Такая. Вот только... Этот несносный туристический чемодан на колесиках! Он буквально выводил меня из себя. Мало того, что был самого нелюбимого моего цвета - пережеванной капусты. Так еще везти его полагалось мне. В правой руке. Как отвратительно он скрипел. До дрожи в зубах. А Любонька, как лицо с интелектуальными нарушениями, вцепилась в это чудо природы, придерживая не то меня, а не то его. Оглушительно - громкий писк разрезает небо на две части. Стоящая по правую руку от меня Любонька, дергает чемодан, пытаясь вернуть меня в реальность, и с размахом уральского кузнеца орет: - Твой! **** Любонька зачем-то обрисовала ситуацию некрасивой тетенке-проводнику и мне "по блату" досталось абсолютно пустое купе. Пыльное. Со шрамами на "ковре" и "потолке" с толстостекольными и и дурно химическо-синтетически пахнущими окнами. Сидения были подобны уличным скамейкам, поставленным в неровный ряд. Семь. Два по левую сторону и еще пять - по правую. Желтенькие. Мой любимы цвет. Пока заветная электричка не тронулась - выбираю себе место. Хочу сяду в начало, а хочу - в конец или в центр. Берег левый или правый?! Смотрю на трость и понимаю, что левый моя судьба. Левый. Центральный у окна. Не спеша постукивая тростью по полу, с грацией полудохлой клячи и упорством муравья тащусь на это место. Попа. Скамейка. Окно, пусть и дико воняющее, но окно! Успела. До самого "троганья" успела. Пока я хватаюсь за сердце и выдыхаю из громкоговорителя доносится механически-бесцветный голос: "Уважаемые, пассажиры! Просьба занять свои места. Через три минуты отправляемся! Счастливого пути!" Этот голос. Он заполняет собой все. Сколько раз я слышала эти слова?! В самолетах, поездах?! Каждый раз они значили одно: больницы, анализы, обследования, заключения. Страх. Липкий и тягучий страх. Он появлялся каждый раз, когда я слышала эти слова. Ударял в голову тяжелой мигренью, оседал внизу живота, покалывал в пальцах. В такие моменты маленькая Верочка крепко сжимала руку маменьки, сидящей напротив нее, и ей казалось, что ни одна беда не сможет настигнуть ее, но, постепенно, таяли за окном знакомые очертания города, унося бедняжку в ненавистные дали. Электричка тронулась. Я подалась вперед от резкого толчка. Все ровно так же, как всегда, но только нет рядом маменьки и за ручку взять некого. А ведь где-то там в далеком Тихоомутовске, куда электричка уносила меня жил человек, которому нужна была помощь. И все равно на эти вопросы без ответов. Время придет - узнаю. Ведь если самому близкому не помочь, как тогда жить?! ***** - Тихоомутовск! - не говорит, а торжественно выкрикивает грубый мужской бас из громкоговорителя. За десять с половиной часов успела произойти смена пажеского караула, а я и не заметила. Задремала. Странно, обычно я если и засыпаю в средствах массового передвижения, то только хрупким, болезненно-бредовым сном, не продолжающимся больше десяти минут. Старею, либо... Память, как назло, воскрешает слова знакомого анастезиолога: "Крепкий сон - отсрочка перед сильной болью". В детстве я еще пыталась спорить с ним, но чем дольше живу на свете, тем отчетливее понимаю - правда. Желудок, оставшись без обеда, расстроился и прилип куда-то к низу живота, напоминая о себе ледо-морозилочной холодиной; руки вспомнили все на свете капельницы, бывавшие в них когда-то, и жалобно заныли; многострадальное левое ухо отказалось воспринимать звуковую картину мира и временно отключилось; ноги налились свинцом и стали неподъемными. На сдачу от веселья буйная головушка стала ходить по кругу. Говорят, что в самый тяжелый момент человеку вспоминается то, что он действительно любит. Я вспомнила Любоньку. Представила, как она, крепкая, белокожая с угольно-черными волосами( копия Белоснежки)приходит в институт в парадно-выходном сером свитере, который купила исключительно для непотребных мест, но никак не для храма науки. От стыда краснеет и робко поправляет черную юбочку-карандаш; с замиранием сердца опускает взгляд ниже и замечает элегантные фиолетовые лодочки. Облегченно выдыхает и мелодично-валерьяночным голосом говорит: - Ну, хоть не пятнадцатиминутка о параноидальной делирии. И с этими словами отправляется на поиски туалетной кабинки, чтобы оценить свои внешневидовые мородоклассовые потери. Интересно, а люди видевшие нас на станции могли догадаться, что мы с ней родились в одной семье, хоть и с разницей в шесть лет?! Не суть. После плановых пар Любонька придет домой усталая, переоденется в домашнее, заварит имбирного чаю, сядет в кресло и будет смотреть одно из многочисленных реалити-шоу. Она любит. Говорит, что как психиатру помогает в курсовых и рефератах, а как девушке - поднимает самооценку. Вспомнит ли она обо мне?! Хоть на секундочку. Хоть на четверть секунды, задумается? Хотелось бы. Довольно меланхолии. Встаем. Подняться. Ну же. Уговариваю ноги идти, а в мозг вслед за меланхоличной волной ударяет эмпатически-историческая. Сравнение. Бреду я по этому купе, как контуженный солдат по лесу. Уставший, не значимый и незаметный для мировой истории человек. У него, наверняка, не было белой трости в левой руке и ненавистного чемодана в правой, но так же гудела пробитая голова, заставляя беднягу невольно постанывать от ненависти к этому моменту. Я не знаю как давно жил тот солдат, образ которого прилип к моему сознанию, но мне показалось, что нас обоих, с вековой разницей, мучила одна и та же мысль. Только бы дойти. **** Не знаю, как там говорят мировые спортивные рейтинги, но самый лучший боец всех стилей - Судьба. Вот ты такой подымаешься после боксерского нокаута, едва-едва на ногах стоишь, а она бодренькая, румяная, крепкая, раз - бросок через мост! С горем пополам я, как полудохлая кляча с душой юной и трепетной лани, все-таки выползла из этой электрички. Тут мучениям конец? Черта с два! Есть в больших супермаркетах такие коробочки-приманки с искушающими надписями. Вот идешь себе такой с багетом в руке, подсчитываешь сколько еще финансов осталось до конца декады и думаешь о чем-то своем. А они. Яркие, красивые, с цветными ленточками, причудливыми звездочками и тэ дэ. Стоят в отделе со всякой дребеденью, который обязательно надо пройти по пути на кассу. Ты смотришь на них в пол-глазу, из, ни к чему не обязывающего, любопытства, но они зовут к себе, манят, как будто бы кричат: "КУПИ МЕНЯ, Идиот!". Сопротивляешься как можешь, а потом думаешь: "Мучное-яд" и меняешь свою запланированную покупку на спонтанную и не нужную. В моих руках, стыдно сказать, оказывались сотни таких коробочек. В лучшем случае, в них оказывалась какая-нибудь безвкусная безделица по типу игрушечных серег, а иногда производитель не брал на себя лишние расходы, тратился только на аляповатые украшательства и оставлял покупателю-идиоту пустую коробку. "Верочка, когда же ты перестанешь напускать романтический флер на суровую реальность и расстраиваться из-за процентного соотношения этих компонентов в природе?!"- качала головой маменька, пытаясь выпустить на волю моего внутреннего реалиста-рационалиста, но эта скотина умела хорошо прятаться. Вчера мой старый мудрый наставник интернет-поисковик сказал, что нужная мне конечная остановка называется "Вокзал Тихий". Вокзал. Это слово таяло на языке, как свежая кондитерская помадка и разливалось медовым теплом по ушам. Вчера я, как наивная провинциалка, намечтала себе киношный вокзал-дворец, который должен был стать отправной точкой в долгую и счастливую каникулярную пору, где все возможно. Однако. Небо над вечерним Тихооумутовском висело не легкое и очаровательно-черное, как вуаль молодой дворянки, а зеленовато-мутное, как огуречный рассол. А вместо белокаменной мощенной дорожки, мне предлагалось спрыгнуть с "корабля" не на "бал", а в самую обычную грязь. Вместо внятной и крепкой дороги была мокрая и вязкая мешанина из глины и чернозема. Полагаю, что изначально дорогу хотели отремонтировать, но как-то.... Зато остались прекрасные строительные кирпичи, который кто-то выставил в красивый длинный ряд, очевидно, через них нужно было перепрыгивать что бы достичь какой-то цели. Какой я пока не поняла. Некогда мне было по сторонам смотреть. Удержаться двумя ногами на прочной и толстой, но маленькой и подтопляемой плотине двумя ногами - то же, что попытаться засунуть слона в спичечный коробок. Хорошо, что я совершенно случайно зацепила первую "ступеньку", когда покидала электричку. Иначе - быть беде. Ортопедическая трость превратилась в бесполезный прибор, ибо она на кирпич не помещалась, и попыталась прикинуться веслом. Безуспешно разгребая мешанину вокруг моего безопасного сухого островка, то и дело грозилась потонуть сама. Наглый толстопуз-чемодан, готов был сгинуть сразу, но как-то не решался. Я не думаю об этом. Не секунды. Не думаю. Только маленькие оранжевые островки, выплывающие из грязи, как морковные кубики из бульона. Только они. Один. Второй. Десятый. Я - герой компьютерной игры и у меня десять тысяч попыток. Только так. Я уже сбилась со счета, когда вместо кирпичика, абсолютно механически перебралась на крепкий графитово-черный асфальт. Он был здесь чем-то вроде необитаемого острова в океане. Маленький, облизываемый язычками моря, находящийся под угрозой затопления, но живой. Опасность миновала и я перестала концентрироваться на чем-то одном и стала изучать остров. На нем как-то разместилась маленькая, некрашеная, грубо струганная скамеечка из трех брусочков, скрепленных между собой; хоть о каком-то творческом подходе напоминали ладные резные ножки, на которых сее чудо архитектурной мысли стояло. Я очень устала, но, честно говоря, слегка опасалась испытать хрупенькую на вид конструкцию своей жэ, так и застыла спиной к этой скамье. - Садись, Веряша. - голос тенора, уволенного из оперы за любовь к холодным десертам, несколько испугал меня. ....Веряша. Она появилась на свет в тот день, когда маменька решила завязать с математикой; в тот день, когда Любонька настойчиво предлагала пришить мне ее язык, но никто не слушал. В тот день, когда я сказала свое первое слово.... - Садись, Веряша, - неизвестный тенор, развеивающий опасения, повторил на два тона громче, и мое левое ухо снова вернулось в строй. И, я наконец, поняла, что "тенор" стоял прямо за моей спиной, отделяемый от нее вышеупомянутой конструкцией. Я, слепо, повиновалась приказу. Скамья оказалась, неожиданно, крепкой. "Тенор" робко коснулся моего плеча, как бы одобряя поступок, обошел скамью и сел со мной рядом, так, что между нами могла поместиться ладонь баскетболиста. Он оказался низеньким седым старичком, с, точь-в-точь маменькиными большими глазами и тоненькими губами. Справедливости ради, надо сказать, что на его исписанном жизнью лице, эти глаза и губы смотрелись даже лучше чем на маменькином. Нос у него был свой - ровный, аристократический, под стать симметричным ушам. Руки. Руки точно мои. "Белорабочие" со вздувшимися крупными зеленовато-синими венами. Правда, от старости чуть сухие. Несмотря на возраст "тенор" был очень аккуратно подстрижен и залакирован, так что его поседевшая шевелюра казалась волшебным новогодним сугробом. Я бы даже подумала, что рассекретила место положение Деда Мороза в летний период, но объект моего внимания был слишком суховато-тощеньким для сказочного героя. Вместо волшебного красного одеяния был одет в жениховский класический черно-белый костюм( страшная догадка: на похороны берег, но ради кого-то решил козырьнуть).Очередное не попадание. И последнее: Деды Морозы никогда не меняют свои валенки, на лакированные стильные туфли, а этот сменил. Не волшебный дед, а обычный. Мой. Одновременно со мной свое исследование закончил и дед, и в отличии от меня даже подвел краткий итог: - Немного выросла,- он отчего-то ободряюще улыбнулся, видимо пытался сострить, но как-то не вышло. Это, как будто Вы очень долго смотрели какой-то сериал и безумно полюбили одного из его героев, а потом случайно оказались рядом с актером, исполнявшим Вашу любимую роль. Совсем рядом. В одном касании. И хочется Вам сделать это касание, но будет оно каким-то неправильным, неловким, незаконным. За него, наверняка, будет очень стыдно. - И на сколько ты в гости? - заметив мое смущение, он, на правах старшего, попытался как-то заполнить пустоту. Обычно я стараюсь не разговаривать в тех местах, где количество незнакомцев на квадратный метр мне не известно. - На шесть,- это даже не шепот, это обычный разговорный тон. - Уже на пять, - констатировал собеседник, многозначительно подняв глаза к небу. Как он понял меня?! Я почувствовала себя, как человек, который страдает Альцгеймером. Дед ведь вел себя так, как будто давно меня знал и я забыла о нем не по своей вине. - А когда... - Фраза застывает на языке, готовая вот-вот сорваться. - Скоро. Сейчас Васютка свою таксю спасет и поедем,- успокаивающе говорит дед. Вздрагиваю, как от укола. Чувствую тепло. Его сухая, шершавая ладонь накрывает мою. - Страдаем вместе? Вдвоем-то оно легче будет. Несмотря на нериторический тон, вопрос ответа не требует, и я молчу. Просто молчу. И все.