Июль

Дедов Васютка оказался жилистым и высоким мужиком под сорок. Настолько высоким, что застиранный спортивный костюм, который он, по-видимому, всегда надевал в мир, а иногда и в пир, смотрелся на нем как пищевая пленка на молодой осинке. По причине возрастного кризиса Васютка-осинка был несколько лысоват, чего, как я подметила, страшно стыдился, ибо прикрывал парихмахерскую осень молодежной кепочкой. "Такся" же была классическая; аккуратная, как игрушка, толстая как именинный торт, ярко-желтая, как лимон и "шахматная", как доска. Такие такси встречали меня всякий раз по выписке из больницы, и любой даже самый мимолетный взгляд на них порождал теплую волну во всем моем организме. Робкую и хрупкую надежду. Сижу на треклятой жесткой скамье, балуясь ролью стороннего наблюдателя. Занимательно. Это как будто бы смотреть кинофильм в замедленной перемотке. Вот, на самом краю "островка" стоит аккуратная ностальгическая "такся", вокруг нее, с трепетом самого юного кавалера хлопочет Васютка, убедившись, что все в порядке, он устало выдыхает, чертыхается кричит что-то в не зоны моего звукового восприятия. Я даже не вздрагиваю. На этот крик реагирует дед, все еще сидящий рядом со мной. Он кивает, с моей помощью, встает, подавляет тяжелый приступ сухого кашля, и со скоростью победителя улиточного марафона стремится на зов. Это очень странно, но как только я разделила участь зайки из докучного стихотворения - воздух снова стал нейтральным на вкус и перестал обжигать и колоть легкие. Впервые выдыхаю с удовольствием, и продолжаю наблюдать за тем как дед упорно продолжает пытаться преодолеть дистанцию. Снова кашель. Да что ж такое! На этот раз такой трескучий, сухой и громкий, словно остатки дров в старом камине. Маменькин папенька едва-едва стоит на ногах и вот-вот упадет. Смотрю на него и ощущаю холодное покалывание в самом низу позвоночника. Закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Считаю до ста. Открываю глаза и замечаю, что в моих руках уже нет серо-бронзовой, но когда-то бело-золотой трости. Видимо, от волнения я совсем отключила все свои чувственные проводники или пренебрегла их информацией, меж тем, пропал и несносный чемодан. Чему я обрадовалась значительно больше и попыталась улыбнуться, но не смогла сделать этого нормально. Спастика. Ненавижу ее! Однако вдоволь поненавидеть мне не дали, а аккуратно подхватили под белы рученьки и повели в таксю. Васютка! Опыта в поводырских делах у него было, явно, не больше чем у меня, поэтому я хромала сильнее своего тросточного периода и те несчастные сто метров, которые отделяли нас от машины, мы преодолели через одну шестую часа. Когда мы, наконец, достигли цели мой поводырь облегченно-громко выдохнул, как батрак дотащивший судно до берега. Так получилось, что одновременно с этим Васюткиным жестом, моя левая рука, которой я крепко сжимала рукав осинкиного спортивного костюма, отяжелела и перестала слушаться. Неловкие, трудноуправляемые пальцы. Они отпускают "добычу", и в следующие минуты я начинаю походить на самого последнего пьяницу и канатоходца-экстримала одновременно. Даже как следует испугаться не успела, спутник заметив потерю автоматически-холодно перехватывает мою безжизненную конечность, я шатаюсь, как шестая кегля при "нуле", но удерживаюсь на ногах. Христиански-честные глаза Васютки становятся изумрудными и озаряются каким-то почти домашним светом, а толстый и горбатый, пролетарский нос задирается до самого огуречно-рассольного неба. Говорила же я Любоньке, что нужно купить новый напульсник, но кто ж меня послушает?! Как только вспоминаю виновато- грешное лицо старшей сестры, в самом низу живота поднимается щекочуще-липкая черная волна. Опять он. Весь кайф обламывает. Во второй раз, за те ничтожные минуты нашего знакомства, простой тихоомутовский таксист Василий, сам того не подозревая, спасает мою душу от тяжкого бремени ненависти. Он, по-хозяйски, дергает элегантно - аристократичную ручку автомобиля большой чернорабочей рукой, дверца, с профессиональной сдержанностью дегустатора, глухо причмокивает, и меня сажают на заднее сидение с левой стороны. Судьба. - Пристегнуть? - Василий впервые являет моему звуковому полю свой хрипловато-прокуренный бас, пытаясь ненавязчиво определить уровень моей самостоятельности. Киваю. Васютка вдыхает, как тяжелоатлет перед решающим подъемом, и в следующую секунду я чувствую, как тугая и жесткая линия "приколачивает" меня к сидению. - Удобно? - любезно спрашивает он, явно довольный проделанной работой. Кресло мягкое, с плюшево-игрушечной оббивкой. После чуда архитекторско-столярного искусства прямо, как в королевские покои без билета. Киваю. Он, считая миссию выполненной, оставляет меня одну. Опять это глухое дегустаторское причмокивание. В следующие минуты думаю насладиться заслуженным одиночеством, в течении которого буду созерцать свой "островок" сквозь тоненькое голубое стекло автомобиля. Черта с два! Угадайте, кто разрушил хрупкое эмоциональное равновесие всего Верочкиного организма?! Простой пролетарий. На "Вэ" начинается на "кайфоломщик" заканчивается. Занимает свое водительское место, тяжело и "густо" вздыхает. Кладет руки на баранку. Поправляет кепочку и зеркало заднего вида, чтоб лучше видеть своего, как ни странно, единственного пассажира, а потом начинает односторонний разговор: - Ты не переживай. Дед до гастронома пошел, у него ребенок. С дороги. Голодный. - Он говорил громче обычного, по-видимому, был предупрежден обо всех моих несовершенствах. Вот зачем он так?! Только что я собиралась вводить новую ветку в антропологию - "Васильлогию", отчего находилась в хорошем расположении духа, а он сказал про бытовой подвиг маменькиного старика.... Я ужаснулась сама себе. Я ведь даже не ищу Его глазами, меня вовсе не пугает его пропажа. Совсем. Ни капли. Нет у меня такой психоэмоциональной "ниточки" - дед. Биологическая - есть, а вот душевной нет. Вмиг какая-то сиреневая пустота "разлилась" внутри меня. Васютка орал еще что-то, но я его не слушала. Пыталась усиленно вычерпать липкую и холодную сиреневую жижу из души. После восьми безуспешных попыток, я поняла, что затея эта столь же эффективна, как травля тараканов сахаром. Стала возвращаться в реальность. Мне повезло. Вернулась я в нее ровно на том моменте, когда снова причмокнула дверца переднего сидения, и моему взору явилась монументальная фигура деда. Он сел в напряженной локтевой близости от Васютки, подавил тяжелый приступ трескучего кашля и ловко положил на мои колени прозрачный кулек с разноразмерными, но явно домашними пирожками, а так же заводскую пачку влажных салфеток. Любонька. Ее консультация. Мелькнуло в голове. - Прости, Веряша, водички не было, - по-школьниковски оправдался, простуженный тенор. -М-м-м...- протянула я в ответ, давая понять, что все равно довольна. Меньше всего я думала о воде. Вы, как хотите, а я верю в то, что цель облагораживает человека, стирает границы уязвимости и страха. Вот еще недавно я была намертво закреплена тугой линией, а завидев замечательный пирожковый куль вспомнила о ледово-сосущей волне в желудке и, пренебрегая болью от хватки ремня безопасности и нормами приличия, варварски разорвала невинный мешочек. Пирог. Домашний. Еще теплый. С печенью. Трапезничаю, как молодой львенок из натуралистической передачи, бегло прожевывая и заглатывая куски. Такся стоит на месте. Дед привычно кашляет и проклинает производителей некачественных сиропов и леденцов. Васютка с застывшим взглядом наблюдает за моим "ужином". Васютка морщит крупный каменный лоб. Он, как будто бы спрашивает себя о чем-то. После третьего пирога я милостиво решила перестать щекотать эстетам нервишки (зря, как будет видно далее) и вспомнила свои знаменитые корни. Правой рукою, пытаясь изобразить изящество и аккуратность открыла заводскую пачку, чинно вытерла ей губы и вернула куль и салфетки деду. Тот принимая "джентельменский набор", ухитрился найти время между приступами на привычное: "Благодарствую". Аристократию не задавишь! Так уж вышло, что ровно в этот самый час, после нашего обмена, "страдать" деду решительно расхотелось, и он тяжело и медленно вдохнул, да прекратил кашлять. Васютка наконец-то завел машину, и она устало двинулась по провинциальной "какаяесть" дороге. В пути, что вполне естественно, всем резко захотелось поговорить, и дедов тенорок участливо-громко обратился ко мне: - Ну, как, внуча, не утомил тебя дядя Вася? Утомил?! Громко сказано. Эх, жалко портить хорошее мнение о себе, но коли дед не пожелал обернуться лицом к собеседнику, предпочтя этому созерцание вида из окна, придется сказать. -Н-е-а, - лениво протягиваю я, подражая гугл-переводчику. - Странно. Он ведь у нас частый предприниматель - кого хочешь занудит.- С ноткой удивления в голосе. - Частный,- тактично поправил, молчавший до этого водитель. - Нет! Частый! - со всей своей стариковской сварливостью и жаром оконфуженного детсадовца настаивал дед,- частный - очень умный и успешный человек, а частый - дурачок, пытающийся часто казаться умным и успешным человеком. - Интересная теория, - Васютка отреагировал на высказывание достаточно толерантно,- А предки говорили, что у нас даже черти водятся. Какая хрустальная дрожь в прокуренном голоске. - Только черти и водятся! - грубо отрезал дед, считая, что возраст и опыт дают ему право на пессимизм. То ли Васютка обиделся, то ли оба миром разошлись, а всю оставшуюся дорогу мы проехали в полной тишине. ***** - Пожалуйте, барин! - саркастически-торжественно объявил Василий и остановил машину. - Дома,- тихо отозвался дед, быстрым и неаккуратным движением сдергивая тугую линию ремня безопасности. Я ненадолго выныриваю из родника фантазий, оставив воображаемого барашка, часом ранее спасенного от дракона, в полном одиночестве. Реальность требует срочной реакций. - Приехали, Веряша. - Дед смотрит прямо на меня. Какой же у него усталый и почти прозрачный взгляд. Киваю. Он открывает дверь и покидает машину. В считанные секунды, с несвойственной старику ловкостью, он успевает оказаться в неловкой близости от меня. Опять это пижонское причмокивание детища отечественного автопрома. Холод. Пронизывающий холодный ветер, забирающий остатки тепла, и только крепчающий от этого. Меня освобождают от тугой линий, бережно берут за ручку и тянут на улицу. Встаю. Маленьким и сильно шаркающим шагом двигаюсь по "направлению ветра", как невесомый воздушный змей. Дорога в дедовом дворике крепкая, заасфальтированная, с характерными трещинками и канавками, которые можно даже не перепрыгивать, успевая делать широкий шаг. Домофона в дедовой многоэтажке не водилось, по-видимому жильцы считали, что ржавая железная дверь, с огромными пузыриками, от некачественной розовой краски(!), по "телу", соблазнит только совсем отмороженного люмпена, а так как сей вид стоял на грани вымирания - в провинции его и с ультрафонарем не найдешь. Зато имелась толстая бетонная лестница из трех ступенек прямо на подходе к этой самой преступно-неприступной двери. Э-э. Кто-нибудь хочет телепортировать двух больных людей прямо в их квартиру, минуя мрак?! "Ктонибудь" не отозвался, и нам обоим пришлось в сумерках преодолевать дистанцию самостоятельно. Аффективный ужас довольно быстро покидает голову, и того как именно мы с дедом оказались в подъезде я не помню. Помню сырой и горьковатый запах в нем, помню полуразрушенные и шаткие лестницы-огрызки, по которым меня тянули почти волоком, помню стены с облупившейся и вздувшейся краской, информирующие всех о том, что Вискас любит Нинку, а Федя Д.- конченный козел. Помню этот неяркий и холодный желто-зеленый свет, доживающие последние лета лампочки - единственной в подъезде. Помню... На на втором или третьем этаже мои ноги загудели и жалобно заплакали, прося отдыха и теплый плед, а эти бесконечный двери с позолоченными цифрами все никак не заканчивались, и бодрый голос деда подгонял и подгонял: "Нам выше!". Легко сказать. Помню... На четвертом этаже я готова была начать молиться о дарований нам света, но безумный марафон кончился. Мы оказались прямо перед аккуратной заводской дверью со стандартной мягкой оббивкой. Не отпуская моей вспотевшей и красной руки, дед сделал пару шагов и потянул дверь за литую ручку. Пролился теплый домашний свет. - Ты знаешь, я недавно читал про доходы черных трансплантологов, и могу сказать, что самая главная ценность этого дома - его сегодня покинула. - Зачем-то сказал он, думая, что я отмечу такой раздолбайский способ защиты жилья. А я ничего не думала и не отмечала, меня раздирало от любопытства, как воздушный шарик от переизбытка гелия, с трудом дождавшись сухого формального приглашения я шагнула в прихожую... Одно из главных разочарований июля - дед снимал не квартиру и даже не комнату, а домик молодшего подъячего печатного приказу, отреставрированный кабацким целовальником, и пропитый нищим стахановцем. Прихожей, в привычном понимании, не было вообще, ибо стены ее откровенно хотели поцеловаться, сужая и без того маленькое пространство. Одно то, что двум людям удалось поместиться в ней уже можно было считать чудом. Благо пустую "пещеру" удалось довольно быстро преодолеть только для того, чтобы застрять в дверном проеме, ведущем в единственную жилую комнату. Комната, в которой мне, по-видимому, предстояло провести весь свой "отпуск"- довольно хороша. Обои были такого милого кремового оттенка. По любимой левой стороне имелся "выход" к естественному источнику света - небольшое пластиковое окно, снабженное нейтральными белыми шторами( люстры на "шрамированном" потолке я не нашла, предположим, что с соц. обеспечением здесь все совсем плохо и\или цены на электроэнергию кусаются.) Ниже окна, располагалось большое, толстое и старое кресло грязно-синего цвета, рядом с ним стоял маленький журнальный столик, полностью сделанный из гладкого зеркального стекла. Хрупкость столика была обманчива, т.к. он почти с легкостью выдерживал стопку разновесных книг( причудливая подборка: от самоучителя французского до "шоколадных" изданий), водруженную на него. В правом углу, за семьдесят два мелких шага от лакированного кедрового шкафа стояла Она. Маленькая и скрипучая железная "раскладушка". Почти аналогичная той, что была в стационаре за номером восемь и заправлена так же... Ей-богу, если поставить кровать казенную и кровать домашнюю - как однояйцевые близнецы, только по постельному белью и отличишь. У казенной - всегда было белым и наждачным со стойким медикаментозным запахом, а у домашней - было с густым зайценаселенным зеленым лугом. На кровать меня и посадили, заставив пройти по ровному и крепкому полу, скрытому под огромным ворсистым ковром, прямо в обуви, пренебрегая правилами хорошего тона. Надолго меня, правда, в уличных балетках не оставили. Дед, вспомнив не то раннее детство, а не то влюбчивую юность, согнулся в три погибели,и с моего молчаливого согласия, помог мне разуться, затем встал в полный рост, перетерпел приступ сухого кашля и, глядя мне прямо в глаза спросил: - Умаялась, деточка? Киваю. - Я пойду вопрос с вещами улажу, а ты приляг, отдохни, - на последних словах деду пришлось совсем трудно, поэтому они прозвучали эдакой скороговоркой, произнеся которую он развернулся и строевым шагом удалился из комнаты. То ли день был такой стрессовый, то ли энергетической ценности продуктов не хватило еще на несколько часов, но как только я попыталась воспользоваться дедовым советом - сразу же заснула. Сон пришел горячий и тягучий, как нуга в шоколадном батончике. Снилось, как коллекция бархатных зайцев из "Киндер-сюрприза", пытается в полном составе покинуть коробку из под хоз. спичек, в которой содержится последние несколько лет, и сбежать в зоопарк. ******* Утро следующего дня далось крайне тяжело. Где-то к восьми часам я, превосходя героя Гоголя по личному упорству, самостоятельно подняла свинцовые веки и наградила потолок внимательным и мутным взглядом. Моя голова, в это время, стала разрываться от липкой и горячей волны, поразившей ее в неравном бою. Руки и ноги оледенели и перестали слушаться хозяйку. Уши засыпало "песком". С добрым утром, Вера! Я забочусь о тебе триста шестьдесят пять дней в году, но сегодня решил преподнести тебе маленький сюрприз! В честь первого личного отпуска! Теперь приступы ВСД будут еще больнее и длительнее! Не стоит благодарности! С уважением, твой организм. Закон подлости номер два: Вы можете сколько и как угодно готовиться к бытовым неприятностям, но они всегда будут на шаг впереди. Я где-то читала, что самым логичным действием после болезненного пробуждения считается продолжение сна. В мой измученный пыткою ум тут же просачивается множество дел, которые я должна сделать после нейтрального пробуждения, а вторая порция сновидений так и не приходит. Опять! Каждый раз одно и то же! Ненавижу! Сейчас, помирившись с неизбежным и, приняв его как данность, нужно попробовать подняться с кровати, походкой пьяного канатоходца добраться до спасительного света, спросить у уважаемого предка о месте положения и состоянии моей любимой тросточки, остальных личных вещей; разузнать про уместность расположение ванной комнаты в данном чуде домостроения, привести себя в порядок и вытребовать свою порцию хоть какого-нибудь завтрака. Ой, блин, как м-н-о-г-о! В голове не помещается. Под тяжестью бытовых дум, взгляд решается проясниться. Хорошо. Пытаюсь пошевелить ногой. Ответа нет, но голова все же светлеет. Скоро. Очень скоро. "И снилось пиво, снились воды. И в этих водах он тонул", - при головных болях всегда вспоминается какая-нибудь мимопроходная ерундовина, но на этот раз... Удивительно! Как точно.