in facie vecordia erat.

Дождь порождает новую жизнь, порой забирая другую взамен. Дождь — это начало и конец. Все люди такие разные. Уже сумерки, но людей на улицах не стало меньше. Наоборот, их даже прибавилось. Они заняты своими делами, не обращая внимания ни на что, кроме себя, не видят тех, невидимых. Проходят мимо и сквозь них, но не видят. Время, когда их боялись, прошло. Время, когда их почитали и читали молитвы. Сейчас не то столетие, не те тысячелетия.

Их время прошло.

Многие из них живут в лесах, горах, близ рек, но остались и те, кто не теряет надежду. Кто ждёт момента, когда их вновь заметят. Когда вновь начнут верить. Они скитаются по городским улицам, деревням, сёлам. Везде, где есть люди. Некоторые из них даже ещё таят надежду на то, что им построят новый храм, как в старые времена. Слушать молитвы людей и получать от них пустяковые, но подарки. Амэ-отоко. Их почти не осталось. Люди утратили веру в них, они исчезают один за другим. С каждым мгновением они растворяются в этом мире. Испаряются в воздухе, оставляя после себя проливной дождь. Они крадут младенцев, забирая их души, но глупые люди упрямо твердят, что это вина похитителей и убийц, но никак не ёкаев.

В веке наук и технологий им не место.

«Их нет, не бойся», — шепчут родители перед сном своим маленьким детям, которым довелось увидеть или услышать их. И они верят им, тем, кто подарил им жизнь, внушая себе, что это всё лишь воображение. Взрослых же, которые утверждали их существование и предостерегали остальных, называют сумасшедшими и отправляют в лечебницы, из которых они уже вряд ли когда-нибудь выйдут. Они будут заперты на веке среди мягких стен. Но легенды все еще живут. Из поколения в поколение передаётся, что амэ-отоко становятся люди, утратившие что-то важное в своей жизни или пережившие отчаяние. Потеряв разум от горя, преображённые бродят по ночным улицам с огромными тканевыми мешками в руках, желая найти то, что у них забрали или они сами утратили, когда они ещё были людьми.

***

Этот дух плавно перемещается по улице. Несколько столетий назад он утратил нечто дорогое, как сейчас утратил свой разум и превратился в того, кем он является сейчас. Бледная кожа неестественно светилась, под глазами залегли мешки, тёмные волосы давным-давно отросли ниже плеч. Его взгляд устремлен вдаль, он безумен. И он знает это. Но за этим сумасшествием скрывается глубокая печаль, плещущаяся на дне тёмных бездонных глаз. Он останавливается посреди улицы. По щекам стекают прозрачные капли дождя, огибая черты лица. Бледная, почти белая рука взмывает в воздух и тянется к хмурому серому небу. Он наблюдает, как дождевые капли плавно стекают по ней, попадая в длинный рукав, и спустя несколько мгновений подносит её к полуоткрытому рту, слизывая языком каждую каплю. С прикрытыми от блаженства глазами, он вновь протягивает руку к небесному куполу. Он водит языком меж пальцев, иногда прикусывая подушечки, где под ногтями задержалась влага. Бесцельно скитаясь по центру старого заброшенного города, он видит хижину. Старое заколоченное здание. Оно сильно обгорело и обветшало, старые балки вот-вот норовят сломиться под собственным весом, но там теплится еле заметный огонёк. Он настолько крохотный, что сквозь окно кажется, будто это маленький белый огарок. Дождь ходит за ним по пятам, и дух боится подойти ближе. Боится, потому что вода задушит огонёк, который сейчас кого-то греет. Чёрное кимоно, украшенное полупрозрачными узорами, уже совсем промокло и нитки на рукавах стали расползаться от постоянной влаги. Дух присел на камень недалеко от хижины и наблюдал за ней, руками обхватив колени и удобно расположив свою голову на них. Он, как завороженный, смотрит на алое пламя. Ноги прожигает боль от постоянной ходьбы на гэтах. Они совсем рассохлись и часто оставляли глубокие занозы и порезы, которые потом ужасно ныли, а этот камень хоть как-то успокаивал раздражённые ступни. Пусть он и низшее божество, он всё ещё чувствует прикосновения к коже.

***

Публичный дом в этом городе уже не тот, каким был раньше. Многие девушки перебрались в более большие города, где они бы могли заработать больше денег, но, если хотелось напиться, двери дома были открыты всегда. Иногда спиваться мешали назойливые дамы, но алкоголь позволял забыть о них. Когда всё идёт наперекосяк и время нельзя повернуть вспять, многим отчаявшимся помогает именно он. Алкоголь помогает почувствовать эйфорию, забыть о проблемах и погрузиться в свой мир, где их нет. Из-за того, что в этом районе редко шли дожди, почти все фермеры, которые только и жили своим делом, были разорены и находили своё утешение в спиртных напитках и любовницах. Чанёль был одним из первых, кто потерпел убытки. Его семья была разорена, они остались втроём без гроша за душой. Старшая сестра, её младенец и он сам. Чанёль не знал, что делать и безумие постепенно начинало накатывать. Он попал в тупик. Он перепробовал все способы, но вода была слишком дорогой, чтобы использовать её. Слабые ростки загибались от недостатка воды, риса и других запасов не было, город начинал голодать. Он сдался и решил обжечь своё горло спиртом и, возможно, утопить свою печаль в какой-нибудь вульгарной девушке. Но опять что-то пошло не так, и он вернулся домой, выпив совсем немного. Идя по заученному пути к окраине города, он заметил сгорбленную фигуру, сидящую на большом камне. В глазах плыло, но он подошёл к этому человеку. Он был весь промокший. Чанёль не понимал причину, но, когда между ними оставалось десять шагов, он почувствовал, как капли воды стали бить ему в голову. Сначала он не поверил. Дождь в этих краях — это нечто непостижимое. Чанёль поднял глаза к хмурому небу и чуть не пищит от радости. Дождь. Да, это именно дождь! Под действием алкоголя к нему ещё добавилось опьяняющее счастье, страх, непонимание происходящего, создавая коктейль сумасшествия, он набросился на парня, всё ещё сидящего на камнях. — Эй, парень, представляешь, дождь! — в носу немного защипало, и в глазах стала собираться влага. — Спасибо небесам! Скоро… Скоро вновь всё начнет расти… Всё это время амэ-отоко рассматривал молодого человека. Грубый, высокий, неуклюжий. И такой счастливый. Странное зрелище. Он так крепко держал его за плечи, что дух замер в его руках. Он считал, что стал невидим, но… Этот парень, неужели он молился, чтобы пошёл дождь? Улыбка сама расплылась на его лице. И теперь в их голове были похожие мысли. Лихорадка охватила оба тела.

«Я верил». «Он верил».

— Слушай, как тебя зовут? Я Чанёль, — спросило высокое создание, наконец, отстранившись от опешившего духа, в глазах поблескивал нездоровый блеск. — Эм… Бэк! Бэкхён! — придумал он за считанные секунды. — Только представь себе. Это просто замечательно! Теперь появится урожай, город не будет голодать, — произнёс Чанёль, мечтательно прикрыв глаза, а на устах заиграла пугающая улыбка. — С чего ты решил, что он не закончится? — Я верю. Да, думаю, я просто верю. — Если бы всё зависело только от веры, — вздохнул «Бэкхён», встав с насиженного места. Парень оказался гораздо выше, чем он предполагал, и из-за этого ему приходилось неудобно закидывать голову наверх, чтобы видеть его лицо. — А что для этого нужно, кроме веры в лучшее? — За всё нужно платить, — выдохнул дух, отступая назад. — Какая бы ни была цена, я хотел бы, чтобы дождь продолжался. Он спасет всех! Если это можно купить, так почему бы не сделать? — лихорадочный блеск и широкая улыбка, пугали и хотелось быстрее бежать оттуда, Бэк стоял на месте, не мог пошевелиться, будто кто-то прибил его ноги к полу гвоздями. — Жизнь младенца, — неуверенно заявил дух почти шепотом, — Нужна жизнь младенца, чтобы продолжить это, — чуть громче придавил он. — Зачем? — Эта плата — жертвоприношение для дождя. Но разве ты отдашь жизнь младенца за дождь? — Я… Я не знаю. Как так можно отбирать чью-то жизнь?! Это ведь бесчеловечно! За что нужно убить младенца? Он лишь недавно познал этот воздух и свет. — А что тебе не нравится? Дождь порождает новую жизнь, порой забирая другую взамен. Дождь — это начало и конец. Я же говорил, за всё нужно платить, — ответил Бэкхен твердым голосом, думая что такой холодный тон отпугнет парня и ему не придется больше убивать, но… — Если это спасёт множество других жизней, то я готов. Амэ-отоко уставился на него, как на умалишённого. Какого черта?! Он собирается убить ребенка ради дождя?! Хотя духу это было лишь на руку, силы кончались и дождь скоро мог исчезнуть и он сам… мог исчезнуть. — Что ты только что сказал?.. — Я принесу своего племянника в жертву. Он станет героем, — глаза вновь загорелись диким желанием, радужки уже не было видно, глаза поглощали и хотелось, чтобы он не медля закрыл их, — Он не сможет выжить при голоде, а он наступит, если не будет дождя. Я хочу, чтобы он стал героем, тогда он не умрет напрасно. — Хорошо. Хочешь дождь? Он будет. Принеси его сюда вечером. Просто принеси, ничего не делай. Я всё сделаю сам.

***

Сильный ветер и дождь превратились в невообразимый ураган. Кругом падали деревья, но это не мешало идти Чанёлю с кричащим на руках ребёнком. Когда он вернулся домой, сестра только собиралась укачивала свое чадо,готовя ко сну, но Чанёль выхватил его из её рук со словами: «Он станет героем». Сестра смотрела на него с непониманием. Её сын, любимый племянник Чанёля, станет героем? Что это значит? Она просила брата рассказать всё, а когда услышала правду, закрыла руками рот от ужаса. Что он творит? Он потерял разум? Что с её любимым братишкой? Да, им было тяжело, но почему должен страдать её ребёнок? Женщина пыталась отобрать своего ребёнка из рук брата, но тот её грубо отпихнул, кидая на пол, и чуть ли не рыча вышел из дома. Все это время улыбка не покидала его лица. Когда он добрался до места, у которого они договорились встретиться, Бэкхён уже стоял там. Он смотрел на Чанёля исподлобья и спросил его серьёзным голосом, считая, что тот передумает. — Ты уверен? — Да. — Зачем ты жертвуешь дорогим для себя человеком ради других? — Если не он, то кто? — глаза и улыбка, больше ничего не было видно, его поглотила тьма. — Хорошо, тогда смотри внимательно, это всё для тебя! — последние слова он прокричал, кружась в некоем танце и широко раскинув руки. Он подошёл к Чанёлю и взял на руки разрывающегося от крика ребёнка. Длинными пальцами он крепко схватил его за шею и за одну секунду свернул её. Плач прекратился. Глаза ребёнка опустели и не выражали совершенно ничего, как у куклы. Бэкхён поднёс его лицо к своим губам, медленно втягивая воздух через рот, в тот момент, когда дождь стал усиливаться. — Чанёль, это всё для тебя! Слышишь?! — кричал он, бегая под дождём. Он остановился рядом с Чанёль, который восторженно смотрел то на него, то на небо. — Скажи мне, ты доволен? — сказал он, переводя дыхание, прикасаясь ледяными пальцами до скул своего собеседника. — Что я должен сделать в благодарность для тебя? — его глаза горели нездоровым блеском. — Значит, доволен. Я хочу, чтобы ты стал моим. — Зачем я нужен тебе? — Хм, мне одиноко? — спросил он, изогнув бровь, улыбаясь, хотя нет, это невозможно было назвать улыбкой, скорее легкий оскал или же ухмылка. В глазах читалась уверенность, что ему не откажут. —Я согласен, — что и требовалось доказать, ни минуты не медля, он тут же приказал: — Тогда поцелуй меня. Чанёль без колебаний поцеловал его, глубоко и настырно, что Бэкхёну пришлось приоткрыть рот, чтобы впустить язык Ёля и получить ещё больше удовольствия. — Я хочу большего, — произнёс Бэкхён после того, как разорвал их поцелуй и убрал, большим пальцем, ниточку слюны с подбородка Чанёля. Он схватил его палец губами, и тот скрылся в горячем рте. Чанёль вылизывал один палец, потом другой и так все. — Знаешь, когда это делаешь ты, то ещё приятнее. Дождь усилился, как и возбуждение. — Забери меня куда-нибудь. Мне надоело мёрзнуть и мокнуть. Слишком много времени я это делал.

И они, безумные, бредя пьяными шагами под дождем мимо граждан, которые светились от счастья и не могли остановить слезы радости, а кто-то вовсе падал на колени, молясь тем, благодаря кому это наконец свершилось. Дождь пошел. За все всегда приходится платить.