Сам становится им

      Остин немигающим взглядом вперился в узкое, изможденное лицо. Усталость, железной горой лежавшая на его плечах, растворилась как и не было; он мертвой хваткой стиснул серый плащ, и ткань мгновенно затрещала.       — Какой черт наколдовал тебя здесь? Отвечай! — ярость бушевала в Остине, как только что бушевало море, она бурлила и требовала выхода, отмщения кому или чему угодно за минуты позора. Голос его по-прежнему срывался, но уже от гнева.       Арман поднял на источник звука бесцветный и бесстрастный взгляд, не продлившийся и секунды: глаза его закатились, воспаленные веки сомкнулись, и голова упала в песок. Остин бросился на колени, ухватил слипшиеся темные волосы и встряхнул.       — Ты тот мерзавец с площади, я узнал тебя! Ты в сговоре с этим беглым колдуном?! — король хлестнул рваной тряпкой по плечам раненого.       — Отойди от него, оставь его в покое! — Юта, до этого бессильно висевшая в оковах, рванулась из них с небывалой силой, обдирая щиколотки и запястья. — Ты хотел избавиться от меня, так считай, что все случилось как надо! Отныне ты вдовец, отгорюешь траур для вида и женись на своей акмалийке! — Юта тараторила как безумная, со слезами на лице и в голосе сейчас она была согласна на все что угодно. — Арман, нет, пожалуйста… — прошептала она, разом задохнувшись, едва размыкая губы.       — Арман, значит? — глаза Остина сузились в две опасные щелочки. Он резво повернулся к офицеру стражи, до сих пор вытянувшемуся по стойке смирно. — Погрузите этого Армана в телегу и везите в темницу, он мне еще расскажет, куда делось мое золото!       Офицер откашлялся, медленно произнес, не смея поднять глаз от песка:       — Ваше величество, мертвецы не выдают чужих секретов.       — Значит, вы довезете его живым или разделите с ним могилу, — Остин говорил тихо, но в ушах Юты его слова отражались барабанным боем. Живым.       — Что встали, как в театре? — король одернул камнетесов, те проворно встрепенулись и похватали свои инструменты поувереннее. — Откуйте королеву и проводите в ее покои! — Остин с ненавистью взглянул на Юту, но этого она не почувствовала: слишком пристально следила за офицерами, переносившими безжизненное тело в повозку камнетесов.       Крестьяне попрятались за скалами, когда Остин чеканным шагом приблизился к лошадям, взлетел в седло и был таков.       Юта не помнила молитв, но молитва — это единственное, на что походило ее судорожное нечленораздельное бормотание в глубине темной кареты. Ее, одолеваемую глубокой истерикой, стража силой закрыла там, и сколько бы она ни билась, ни колотила руками и ногами обитые бархатом стены, все было тщетно.       Обратная дорога показалась вдвое короче: вот остановилась карета, тихо приоткрылась дверца, и предупредительный лакей опустил перед королевой подножку, но Юта не шевелилась. Бледная и утомленная, она сжалась на крае сидения и нервно перебирала окровавленными пальцами рваный край своего савана. Едва ли она почувствовала, как кто-то из слуг обернул ее одеялом и вынес из кареты, ведь все силы разом покинули ее, и бесконечная тревога заткнула в самое горло ком жутких вопросов, которые некому задать.       Остин пулей пролетел через весь дворец, сшибая с ног ротозеев, пинком распахивая те двери, которые не успели отворить перед ним. Он с ненавистью грохнул кулаком по стене королевской опочивальни, в которую с минуты на минуту должны были вернуть Юту. Остин резво схватил какого-то служку за грудки, встряхнул.       — Чтобы здесь через пять секунд стояли два стражника, ты меня понял? И чтобы мышь не проскользнула через эту дверь!       Побледневший лакей страстно закивал. Остин отпустил его, не заботясь, как он там упал, и понесся прочь. Петляя коридорами и маленькими залами, он наконец добрался до самого дальнего и тихого крыла замка — библиотеки.       Сухонький библиотекарь в золотых очках давно отвык от посетителей. Появление самого короля заставило его и вовсе вскочить с открытым ртом.       — Брысь отсюда, — повелительно взмахнул рукой Остин. Библиотекарь, пятясь задом и кивая, словно китайский болванчик, выполз вон, притворив за собой тяжелую, обитую кожей дверь.       Остин рывком сдвинул пыльные бархатные шторы. В комнате стало темно, как в склепе, лишь тихо потрескивающий камин бросал неровные блики на длинные книжные шкафы. Он вытащил из угла кресло, поставил перед ним низкий журнальный столик, с которого стряхнул на пол все содержимое. Остин без труда нашел место, где книжные корешки прикрывали небольшой тайник. Он заложил его очень давно, еще когда безусым юнцом проверял все людские пороки на своей шкуре. Взяв в руки по бутылке, Остин вернулся к камину, сел, звякнув ботфортами о стеклянный столик, зубами откупорил пробку.       — Светлая тебе память, Арман, — ухмыльнулся он, изрядно отхлебнув прямо из горла. — Ты еще пожалеешь, что не утонул.       После первой бутылки Остин решил, что пить в одиночестве ниже его достоинства.       — Раз нет у меня друзей, — пожаловался он книжным полкам, — пойду пить к врагам.       Лакей усадил королеву перед камином, за ним закрылась дверь, тихо щелкнул замок. Юта сдернула одеяло и рассеянно побродила по комнате, кончиками пальцев погладила картинные рамы и обивку на кресле, так, словно бы пару минут гостила в чьей-то чужой комнате. Из опасной пелены забытья ее вырвал Остин: Остин-король, Остин-победитель, Остин-храбрец! Он дерзко улыбался ей с шерстяного гобелена, у ног его мертвой грудой покоился окровавленный кабан, несколько взмыленных гончих маячили чуть поодаль, так сказать, для общей картины, а Остин был восхитительно хорош, чист и наглажен, и даже перо на его охотничьей фуражке нежно переливалось на солнце. Не самый лучший выбор полотна для супружеской спальни, но со временем Юта смирилась, а теперь вся кровь до последней капли вскипела в ее жилах.       — Не бывать этому, — страшным шепотом проронила она, нащупывая столовый нож. — Никогда к твоим ногам не ляжет, — она располосовала гобелен поперек, разделяя охотника и добычу, — мертвый дракон.       Из груди рвалось судорожное рыдание, но Юта крепче сжала пальцы и, чуть привстав на цыпочки, всадила кинжал в лицо, навсегда стирая с него эту самодовольную ухмылку.       Теперь она в бешенстве окинула взглядом ненавистную спальню. Ее блестящие глаза мигом выхватили из общей картины небольшую каминную кочергу, и почему-то сразу вспомнилось, как Арман выбил другой кочергой здоровый кусок стены. Арман.       — Я хочу сровнять этот дворец с землей! Начну с этой комнаты, — истерически выкрикнула Юта стражникам и пару раз перехватила рукоятку, прицениваясь к весу кочерги.       Снаружи не послышалось и шороха.       — Пустите! — Юта размахнулась кочергой, но рука в последний момент дрогнула, так что удар получился слабым и скользящим. От двери откололся большой кусок лака — вот и весь ущерб.       Но Юта не собиралась сдаваться. Она фыркнула, сдувая прядку с влажного лба.       — Меня! — Дверь прохрипела натужно и сыпанула щепками, но кочерга еще не засела в древесине, так что…       — К нему! — Раскол пополз по поверхности сетью трещин, но теперь уже кочерга застряла, и застряла крепко. Юта упиралась руками, а потом и ногами, грустно постанывали петли, а толку не было нисколько.       — Горрргулья! — зло плюнула она и рывком сдернула скатерть с небольшого столика, оборвала балдахин и шторы (при этом ее едва не убило гардиной, но Юта этого даже не заметила) и даже попыталась опрокинуть шкаф, но с этой затеи ничего не вышло, только с открытых полок попадали кубки.       — Я схожу с ума, — Юта упала на колени, сильно сдавливая ладонями виски и тихо подвывая от собственного бессилия. — Я уже сошла с ума, — слезы оставляли на щеках грязные потеки. — Все зря. Это я во всем виновата…       Арман очнулся от холода: нестерпимого, пробирающего до костей. Темно, и никак нельзя понять, куда он попал после того песчаного пляжа, залитого весенним солнцем. Место напоминало глубокую пещеру, грот, склеп или подземелье: воздух был спертым, влажным, затхлым, отовсюду доносился неясный шорох или это просто шумело в ушах? Арман не знал, но со стоном попробовал подняться, — не вышло. Правая рука свисала плетью, не слушалась, левой он нащупал неясные выбоины на замшелом кирпиче, смог чуть приподнять плечи и голову. Дыхание вырывалось со свистом, и никак не удавалось вобрать в грудь побольше этого отвратительного воздуха, словно его торс сдавили железные обручи.       Шорохи обрастали подробностями: среди шуршания яснее всего был различим звук шагов, шарканье тряпочных туфель по каменным плитам. Вдалеке забрезжил огонек свечи, постепенно он рос, слепил отвыкшие от света глаза, обрисовывал узкий коридор с пустыми подсвечниками. Совсем рядом с собой Арман обнаружил железную решетку и попытался ухмыльнуться: беглец из него никудышный! Но, похоже, что он тут важная птица, раз его заперли на три замка. На языке мигом стало солоно: от движения губ треснула свежая рана вокруг рта. Пустяк.       — Эй, ты живой чтоле? А? — рассеянно спросил старик, опуская свет ниже. Арман закрыл глаза, судорожно сглотнул и просипел еле слышно:       — Что с… — голос сорвался, дыхание забилось скоро и тяжело, мужчина скорее угадал, чем ощутил кожей тонкую струйку крови из разорванного горла.       — Ты полегче, полегче, молчи лучше! Я бы дал тебе водички, да только начальник королевской стражи запер замок, а ключ мне не доверил, — старик явно был разочарован таким положением дел. — Раньше все меня боялись, едва завидев, крестились даже, а все потому, что по молодости я был палачом… — дед явно намеревался посвятить узника во все перипетии своей нелегкой судьбы, когда Арман смог единым выдохом завершить свой вопрос:       — … Ютой?       — А, Ютой! Королевой нашей, да? Так ее во дворец вернули, целехонькую! Жалко ее, конечно, да только чудовище энто опять себе жертву затребует, а страна-то не железная такие убытки терпеть. Король вперед королевы прискакал, рвет и мечет, ни один человек в замке не хочет под горячую руку попасть, все попрятались. А мне и прятаться не надо — я живу здесь, дома у меня своего нет, а тут хоть и не при деле, зато кормят исправно, — тюремщик пожал плечами и поскреб лысину. — Ой, плох ты, парень, дотянул бы до вечера, а то и мне не сносить головы! Шепчутся, что король у тебя дознаться чего-то хочет, а чего — так все разное мелют, кто-то болтает, что ты колдуну пособничал, а кто-то ляпнул, что оборотень ты и в дракона, дескать, превратиться можешь! Ну так это совсем бред, стал бы тут сидеть, не дурак, чай.       Арман уронил голову на грудь: в мозгу и без этой бессмысленной трескотни не было ни одной толковой мысли, а под этот невыносимый речитатив становилось совсем невмоготу. Главное, Юта жива. Вроде бы, и здорова. Значит, он все-таки не опоздал. И что бы с ним теперь ни случилось — все былое сделано не зря.       Старик вдруг насторожился: умолк, весь подобрался, прислушиваясь.       — Занесла какого-то нелегкая, ох, надо бы встретить гостей, — и торопливо понесся, запинаясь нога за ногу.       Арман тоже ощутил волну воздуха, как если бы где-то поблизости открылась дверь. Невдалеке зародился неразборчивый гул двух голосов и через секунду стих, оставляя сумраку лишь эхо тяжелых шагов.       «Идет как медведь по лесу», — успел подумать Арман, прежде чем разглядеть светлую голову, увенчанную золотой короной.       — Вот и встретились, — Остин пьяно качнулся, грудью упав на решетку. Он уцепился за прутья. — Как дела? — ерничал он, присаживаясь рядом.       «Я тебе доверил самое ценное, а ты ее предал!» — с ненавистью подумал Арман, крепко стискивая зубы. Остин вот, рукой подать, и если бы он только смог… Лишь один только огненный вздох, миг — и долг уплачен.       Нет. Измученный человек не мог оборотиться даже на мгновение, лишь замерцали во тьме глаза призрачным зеленоватым свечением.       — Даже к лучшему, что ты ее любишь, — Остин торжественно поднял вверх бутылку. — Ты же любишь ее, да, любишь? Ну, еще бы! Ты бился насмерть. Ты любишь Юту, а я — Оливию. В общем-то, это зак… закономер… закономерно, — последнее слово Остин словно бы вычихнул из себя. — Ну, что король любит красавицу, а вонючий ящер — уродину, — Арман старался отвлечься от оскорблений — грош цена словам пьянчужки, пусть он и король. — Но тут, братец, не в лице дело, — пока Остин философствовал, Арман нащупал какой-то камень и методично высекал им искры о мелкие ячейки решетки. Искры утешали его, любой вид огня будто придавал сил и решимости. — Да я бы целовал этот длинный нос каждое утро, будь он приделан к Оливии! Но он Ютин, и она вечно сует его в мои дела, — грустно вздохнул Остин и быстро поправился: — Совала. Больше не будет. А знаешь, я ведь так хотел жениться! Всю свадьбу думал, вот откину фату, а там — нежный профиль, и я — такой везунчик! — склоняюсь к ее пухлым губам… — Остин отхлебнул еще, скривился. — Знаешь на своей шкуре, каково это, — Остин мечтательно повел рукой, рисуя перед глазами сладостную картину. — Лежать с ней на пляже, в трепыхающейся тени зонтика… Она такая ласковая, вся разомлевшая от жары, и волосы на солнце как чистое золото.       «Не знаю, — безнадежно отвечал ему Арман. — И ты бы не знал, если бы Юта не попросила за твою Оливию. Ох, лучше бы я ее не послушал!»       Но Остин не слышал мыслей Армана, а наяву тот ничего не говорил — пробовал выдавить хоть звук, но получался лишь чахлый свист.       — Но ты мне все карты спутал, проклятый дьявол. Оставил бы себе это сокровище, раз ты им так дорожишь! О чем это я? Ах, да! Чуда не произошло, мне бы вовсе не глядеть под ту фату, там — грубая девка, куда ей до Оливии! — Король поморщился почти брезгливо. — Я ж к тебе как на погост ехал, чуешь? Я ж не знал, что вы сговорились… все подстроили… ждете меня там как дорогого гостя! Я ехал умирать! Как ты сегодня, летел и думал: куда мне тягаться с чудовищем! Все внутри тряслось. Духом упал, когда тебя увидел, думал, вот и смерть пришла, — Арман без интереса гадал, закончится эта исповедь истерикой или обойдется без бабских слез. Остин же наоборот, как будто разом протрезвев, выговорил внятно и сухо: — Умереть ради первой встречной, каково? — после недолгой паузы Остин продолжил еще яростнее прежнего. — Ну, отвечай! Да мне опостылела твоя Юта своими выходками, вот как! Вечно хмурая, всем недовольная, срамит меня на всех углах — того не было, сего не было! Молчала бы в тряпочку, так нет же — лезет под шкуру!       Остин разбил пустую бутылку о решетку. Осколки получились крупные, и поэтому все осыпались с его стороны. Он все больше распалялся, говорил все громче и развязнее.       — Вроде бы проще некуда: угождать мужику в койке! Ноги пошире и подмахивай! Так нет же, эта дура и этого не может! Лежит как выловленная рыба, как одолжение делает: я корячься, а она тут и вовсе ни при чем. Когда ты ее трахал, — пылко высказался Остин, — она тоже бревном лежала, а?       Арман зашелся в кровавом кашле: такого он уже не мог стерпеть!       — Пошел вон! — прохрипел он в агонии. Остин самодовольно расхохотался.       — Ну вот, можешь же, если захочешь! — он резко захлебнулся и пообещал с угрожающим спокойствием: — На дыбе молчунов нет.       Юта издали услышала, как Остин идет по коридору, раздавая направо и налево бестолковые указания.       — Только явись сюда, — причитала она, взваливая на плечо тяжелую напольную вазу. — Просто так я тебе не дамся, еще пожалеешь, что пришел, — кряхтела она, взбираясь на стул подле входа.       — Ну что, не сбежала еще моя женушка? — разухабисто вопрошал Остин, вваливаясь внутрь.       Ваза оказалась чересчур тяжелой, а потому совершенно неуправляемой, а Остин, пусть и пьяный, — куда проворнее, чем хотелось бы Юте, поэтому удар даже не задел голову, ваза скользнула рядом и целая откатилась в сторону.       — Так-то меня встречаешь? — прищурился Остин, потирая ушибленное плечо.       Юта вжалась в стену ни жива ни мертва. Вот теперь-то уж точно не миновать беды! Остин кашлянул и внезапным ударом в живот сбил ее со стула. Юта сдавленно охнула и сложилась вдвое, но Остин поднял ее за шиворот и поставил прямо перед собой.       — Что ты знаешь об этом человеке?! — от Остина невыносимо разило вином, и хоть он и не крепко стоял на ногах, это не мешало сдавливать испуганную Юту до хруста в ребрах. — Сват твой, да? Обвели меня? Вынудили жениться на длинноносой сучке? — Остин толкнул жену с силой, никак не соответствующей количеству выпитого. — Права была Оливия, шлюха ты, подстилка этого самозванца! И чего я ей не верил? Думал, приголубил сиротку при живых-то родителях! Вот тебе и благодарность, получи ее, Остин!       Юта боялась шелохнуться, поэтому даже не пыталась встать на ноги, только лишь подтянула колени поближе к груди. Никогда она не видела Остина таким, сколько бы он ни гневался! Безумие состарило его, стерло всю мужскую стать без следа.       — Никуда ты от меня не денешься! И шагу не ступишь к своему любовнику! — Остин шипел как змея и страшно вращал глазами. Юте вспоминалась каменная трясина, которая когда-то давно чуть не поглотила ее.       Остин впился пальцами в распахнувшийся ворот, ткань с треском разъехалась, Юта истерично взвизгнула, когда муж сорвал с нее то немногое, что еще оставалось.       — Ты у меня полетаешь, — мрачно пообещал Остин, очень раздельно произнося слова. Он схватил ее шею, сдавливая большими пальцами горло, и поднимал руки до тех пор, пока Юта не зависла над полом. Пусть она и отбрыкивалась всем телом, царапала его руки, страшно хрипя, судорожно сучила ногами, все бестолку: алая муть затягивала, перед глазами кружились мушки, когда ковер будто сам бросился ей в лицо, и оставалось только дышать и кашлять, упираясь за свою жизнь. Остин волоком перебросил ее через что-то низкое и деревянное, раздвигая ноги коленом. Он не туго повязал на ее шею шнур от балдахина и, лениво поглаживая худую спину, сухо посоветовал:       — Думаю, стоит с большим рвением выполнять свой супружеский долг, — хохотнул он после короткой паузы. — Если не хочешь, чтобы я укоротил твое колье, — Остин угрожающе поиграл концом шнура между пальцами.       «Если я сейчас умру, — последняя хлесткая мысль билась в голове Юты как птица в клетке, — Арман рисковал зря».       Чтобы не сойти с ума (словно безумие было заразным и могло передаться ей от мужа), Юта стала вспоминать слово из детского стишка на каждый толчок сзади, но сбивалась после пары строчек и начинала заново. Ее уже давно знобило от боли и отвращения, но Остин, видимо от вина, потерял всякую чувствительность, и эта пытка грозила затянуться. Остин многословно упрекал в этом Юту, безрезультатно выкручивая ее соски, и даже пару раз тянул за шнур, впрочем, больше для того, чтобы покрасоваться. Коленки и локти горели от трения о ворс, от трения же горело и кое-что другое, а Юта беззвучно рыдала, упираясь лбом в ладони. Остин выругался, поняв, что уже не может завершить начатое, со злобой опрокинул жену на спину, надел брюки и вышел из комнаты, не до конца притворив дверь. Юта еще долго не шевелилась, вся обратившись в слух: она боялась, что Остин вернется, тогда он точно прибьет ее, сними она этот чертов шнур, будь он неладен. Но никого не было, в коридоре тоже было тихо. Ночь была безлунной, беззвездной, и когда догорела свеча, стало совсем темно, только из-под двери лился пляшущий желтоватый свет в форме буквы Г. Юта всхлипнула, развязала узел на шее, стянула с кровати одеяло, завернулась в него, сбившись в самый маленький клубочек, который только можно было представить. Нельзя сказать, что она уснула, скорее, просто забылась чутким сном загнанного животного.       Арман не ведал, сколько прошло времени, но из дремоты его вырвал мерный шум, как будто удары молота по наковальне. Это шел стражник в тяжелом железном одеянии, оно-то и гремело как пустая кастрюля, звук этот многократно отражался от стен подвала и раздражал своей нарастающей громкостью. Арман хотел поднять руки и заткнуть уши, только бы приглушить его, но не удалось: левая рука, подрагивая, все-таки нашла мочку уха, а правая не слушалась. Вскоре звук затих сам собой, и ему на смену пришел скрежет отпираемого замка. Арман приоткрыл глаза: на удивление, стражник был не один. Он остановился перед открытой решеткой, почтительно пропуская вперед невысокого человека с дорожной сумкой. Арману стало весело: вот и конец бесславной жизни двести первого потомка. Темные глаза смотрели на вошедшего с внимательностью, обычно не свойственной умирающим.       — Пытать? — его лицо искривилось, стоило только выдавить из себя хоть звук.       — Вам лучше помолчать, если хотите жить. И я собираюсь вас лечить, а не пытать, — человек деловито раскрыл свой ящичек, легкими, невесомыми движениями принялся ощупывать ребра.       — Чей… — врач посмотрел строго, даже укоризненно, перевел красноречивый взгляд на поврежденное горло.       — Чей приказ? Ничей. Я врач, и никто, даже сам король, не посмеет запретить мне следовать данной клятве. Кто бы вы ни были, мой долг помочь вам. Даже если вас убьют завтра, сегодня я должен сделать для вас все, что в моих силах.       Арман никак не думал, что люди так почитают врачей. Драконам хватало пары заклинаний от любой хвори, но заклинаний Арман не помнил, хотя сейчас они были бы как нельзя кстати.       — Пейте, сколько сможете, — и доктор сунул ему бутылку. Арман как обжегся об эту горькую воду (дракон! обжегся!), разом засвербело в носу, запершило и в разодранном горле. «Вас казнят вместе со мной за ваши добрые дела», — очень хотел сказать Арман, но предусмотрительный доктор каким-то странным предметом уже заволакивал рану на шее, и говорить не представлялось никакой возможности. Странное дело, но от этих манипуляций становилось только хуже: затуманенное сознание пронзало невыносимой болью, а врач невозмутимо продолжал двигать, колоть, заматывать, шить почти наживую. Словом, он не очень понял, чем врач отличается от пыточника, пока тот не напоил его холодным травяным отваром. Скоро Арман почувствовал невероятную слабость, впрочем, не имевшую ничего общего с прежней усталостью, как будто кто-то убаюкивал его, блудного сына, в огромной небесной колыбели.