Сам становится им

      Светало. Юта тяжко поднялась с пола, держась за стенку, выпрямилась во весь рост, но так и не развернула плечи. Облизнув пересохшие губы, нетвердой походкой подошла к умывальнику в углу комнаты. В тусклом свете едва ли можно было разглядеть свое отражение в зеркале над тазом, но Юта и не смотрела. Она швырнула в таз полотенце, подняв тучу брызг, достала тоже рывком и не выжимая приложила к лицу. Полотенце было холодным, тонкие струйки побежали вниз, Юта нервно и с силой протащила полотенце ниже, по укусам, синякам, царапинам и оттискам пальцев, как будто нарочно не аккуратничая, сама себе причиняя боль. Как будто для этого было мало Остина.       Скоро надо будет спуститься вниз, в зал, снова быть сильной и бороться. Смотреть на Остина так же прямо, как и вчера, но сейчас это казалось почти невозможным. Юта запустила руку в шкаф, нащупала какое-то платье, когда истерика снова туго стиснула ее горло, королева вздохнула длинно и прерывисто, зажала рот ладонью. Она наденет последнее платье, в котором была чистой, не оскверненной Остином и его пороками. Юта решительно достала свадебное платье и без колебаний оторвала длинный кружевной шлейф. Она наклонилась к комоду, резко вытянула ящик с вышивками. Слишком резко. Ящик упал на ковер со страшным грохотом, способным перебудить весь дворец, но Юта этого не слышала. Она вывернула наружу ворох тряпочек, ниточек и иголочек, нашла портновские ножницы и безжалостно откромсала пышные нижние юбки. Так-то лучше. Остался последний штрих. Она кисло улыбнулась, открыла небольшую шкатулку с резьбой и высыпала пуговицы. Их было много, все они были разные: голубые и зеленые, розовые, золотые, помельче и побольше. Юта механично выуживала только черные. Нужна была еще иголка и нитка. Черных пуговиц было не много, десять или что-то около того, Юта пришивала их как попало, после пары штук она уже ленилась перекусывать нитку и на платье образовались черные дорожки между остальными пуговицами.       — Великолепный вид, — насмешливо сказала она, рассматривая платье на вытянутых руках. — Что снаружи, то и внутри.       Остин проснулся в кресле своего кабинета, одолеваемый жестоким похмельем. Мерзкое солнце невозмутимо слепило глаза, и от этого голова болела еще сильнее, хотя казалось куда уж там. Но нет. События вчерашнего дня промелькнули вихрем в воспаленном сознании, а воображение живо нарисовало Юту в лучах такого же яркого солнца. Остин лениво потер затекшую шею и простонал, едва разлепляя спекшиеся губы:       — Пусть мне это все приснилось! — язык разбух, и ворочать им было несподручно. — Эй, кто-нибудь там! Воды принесите! — прохрипел Остин и откашлялся. Через секунду дверь бесшумно распахнулась, и в кабинет проскользнул лакей с кувшином и стаканом на золотом подносе. Остин нетерпеливо отмахнулся от стакана, схапнул кувшин и жадно пил, проливая добрую половину мимо рта. В кувшине осталось немного воды на донышке, и король плеснул остатки себе на голову.       Нет. Не приснилось.       — Позови брадобрея и врача, пусть возьмет с собой свои целебные примочки, — небрежно велел Остин с царственным видом и махнул рукой. Лакей, пятясь спиной, исчез также неуловимо.       Врач был Остину гораздо нужнее цирюльника, но он где-то задерживался, поэтому Остину с чугунной головой пришлось терпеть болтливого парикмахера-француза, который каждое движение рук сопровождал десятью движениями языка. Брадобрей орудовал многочисленными лезвиями и расчесочками, умывал и вытирал Остина, закатившего глаза от развернутого пересказа всех дворцовых сплетен. Парикмахер каждую свою сентенцию сопровождал комментарием на французском:       — Великолепно! Позор! Триумф! — до тех пор, пока взбешенный Остин не выгнал его прочь, швырнув ему вдогонку все его инструменты.       К моменту появления доктора Остин, хоть и был выбрит, надушен и напомажен, пребывал в самом скверном расположении духа. Врач окинул его быстрым деликатным взглядом и неодобрительно прищелкнул языком.       — Господин, не жалеете вы себя!       — Государственные дела не дают покоя, Саид-эфенди, — вежливо отозвался Остин. Ему очень хотелось бы уточнить, где араб шлялся столько времени, но ссориться с врачом — это было безумием даже для него.       Врач неутомимо размалывал травы ступкой, капал из нескольких флаконов жидкости, мгновенно наполнявшие комнату самыми разными запахами, разводил полученную кашицу пожиже и пропитывал ей марлю для компресса. Остин потягивал через соломинку чудодейственный настой, в то время как примочки на его лице медленно остывали. Доктор растирал его виски и запястья драгоценными маслами и время от времени подносил к носу флакончик нюхательной соли. По прошествии часа таких процедур Остин почувствовал себя как заново родившимся. И моментально сорвал с себя полусухой компресс.       — Вы просто волшебник! — король довольно потянулся и вместе с приливом жизненных сил ощутил чудовищный аппетит. — Я так голоден, что съел бы целого быка! — радостно похвастал он и тут же спросил: — Саид-эфенди, вы никуда не торопитесь? — врач оставался одним из немногих людей, для которых отказ королю был вполне реальной и ненаказуемой привилегией.       — Нет, сир, не тороплюсь, — ответил тот, едва спрятав улыбку.       — Тогда оставайтесь на завтрак! — Остин тренькнул в колокольчик и кивнул слуге: — Завтрак для меня и моего гостя, да поживее!       Саид-эфенди склонил голову и обстоятельно укладывал инструменты в чемоданчик, вытирал ступку и миску, потуже затыкал пробки, обматывал стеклянные бутылки войлоком, чтобы они не звенели друг об друга, пока несколько девушек в крахмальных передниках сервировали стол золотой посудой и разной снедью. Наконец, все было готово, одна из девушек осталась в кабинете, почтительно отойдя на несколько шагов и потупив взор. Остин сел за стол, милостиво позволяя девушке разложить по тарелкам яства, а вот вино налил сам и себе, и гостю. Саид-эфенди держался скромно, из блюд взял лишь чашку густого яичного крема и несколько тартинок с розовым вареньем. Сначала Остин ел быстро и довольно жадно, но, насытившись, стал смаковать каждый кусочек сочной шарлотки. Саид-эфенди неторопливо помешивал крем маленькой ложечкой. Девушка собрала грязную посуду, сделала реверанс и исчезла за дверью.       — У меня есть к вам одно поручение, — коварно начал Остин, глядя на доктора. — Вы наверняка слышали что-нибудь о моем узнике?       — Да, Ваше величество, — просто ответил Саид-эфенди и неохотно продолжил, решив, что шила в мешке не утаишь. — Я был у него поутру.       Остин зло сверкнул глазами.       — Зачем? — процедил он сквозь зубы.       — Он только ваш пленник, — мягко сообщил араб. — А для меня — пациент.       — Что с ним? — любопытство возобладало над гневом.       Аллах, прости мне эту ложь, подумал Саид-эфенди.       — В горле много мертвых тканей, и в этом случае часть убивает целое. Я попробовал починить его руку и шею, но моего мастерства не хватило для этого, — араб тщательно взвешивал каждое слово. — Мой учитель, Яхья-эфенди, может, и смог ему помочь, если только…       Остин не дал ему договорить, нетерпеливо звякнув бокалом:       — Вы старались зря. Я решил отравить его. Но так, чтобы он умер не сразу, а, скажем, через пару дней.       — Воля ваша, мой повелитель, — араб с преувеличенным вниманием уставился в тарелку. Он и за все золото мира не стал бы участвовать в интригах Остина, но если уж решил спасти пленника — роль следовало играть до самого конца.       — Ты должен изготовить такой яд и опоить этого… мужчину, словно бы это лекарство, — Остин терял терпение.       — Нет, — араб для начала отказался, чтобы не вызывать подозрений.       Остин был к этому готов.       — Саид-эфенди, ты станешь богачом, если поможешь мне, — сладко увещевал он.       — Я стану убийцей, мой король.       — Решать тебе, но… мне не хотелось бы лишаться столь талантливого врача из-за каких пустяков, — жестко промолвил он и возвратился к ленивому тону светской беседы. — О чем ты мечтаешь, Саид?       Араб хитро улыбнулся: в его голове уже созрел план.       — Думаю, небольшой домик в горных предместьях был бы мне очень кстати.       Остин шумно втянул воздух сквозь зубы, представив себе эту кругленькую сумму, но выбирать не приходилось.       — Яд должен быть хорош, иначе твой дом будет деревянным и очень тесным, — угрожающе протянул Остин, потемнев лицом.       Улыбка араба сделалась безмятежной.       — Одно семечко мака дарит крепкий сон, а десять семечек — сон уже вечный.       — В таком случае, — Остин удовлетворенно потер руки и продолжил, — бери свой мак и сейчас же отправляйся в темницу. Да постарайся проскользнуть как мышка — чтоб никто тебя не слышал и не видел!       Араб был не из тех, кому нужно повторять дважды. Он подхватил свою сумку и вышел, почтительно поклонившись на восточный манер. Однако дверь за ним закрыться не успела, ведь на пороге появился слуга и объявил:       — Ваше величество, прибыл король Верхней Конты и просит вашей аудиенции.       — Этого еще не хватало! — Остин хлопнул себя по лбу и поморщился. — Корону! Мантию!       В тронном зале было душно и жарко от миллиона зажженных свечей. Отец Юты не мог усидеть на месте, нервно промакивая лоб и виски носовым платком. Где дочка? Как она? Что правда из тех невероятных сплетен, которых он наслушался долгой дорогой?       Из-за колонны вальяжно выплыл Остин, волочащийся меховой шлейф изрядно приглушал его шаги. Также изящно и неспешно он взошел на трон и, оперевшись на один подлокотник, спросил самым светским тоном:       — Чем я могу вам помочь, дражайший тесть?       — Я хочу немедленно видеть свою дочь, — тяжелым голосом сообщил король Верхней Конты. Он готовился к долгим спорам, убеждениям и угрозам, но Остин одарил его светлейшей улыбкой, повелительно взмахнул рукой и вполголоса проронил слуге:       — Привести.       — Привести?! — взорвался отец Юты. — Привести, как какую-то преступницу? Ты забываешься, щенок! Армия Верхней Конты сотрет Контестарию в порошок!       Улыбка Остина разом превратилась в хищный оскал.       — О какой армии идет речь, сир? Не о тех ли дряхлых гвардейцах, которые едва переставляют ноги? Казна Верхней Конты давно опустела, армия разбежалась — я взял вашу дочь нищей, беднее церковной крысы, а она предала меня. Хотя, — Остин прищелкнул языком, — я не стану лгать, будто удивлен.       Король Верхней Конты тяжело и прерывисто втянул воздух сквозь стиснутые зубы и мутным взглядом обвел череду тающих свечей вдоль стены. Этот сопляк все вызнал, все разведал — исподволь, околотками и сплетнями проложил себе дорогу к отступлению и не ошибся: не было у Верхней Конты никакой армии, кроме полусотни деревенских ополченцев с вилами, и не было денег, чтобы уплатить наемникам.       Остин невозмутимо продолжил, перебирая между пальцами меховую оторочку на мантии.       — Ваша дочь и есть преступница. Она обвиняется в государственной измене. Впрочем, я готов закрыть на это глаза, если она сейчас же уедет отсюда. Хотя и сильно сомневаюсь, что она захочет оставить меня, — Остин язвительно приподнял бровь на последнем слове. — А вот и она, что ж, спросите об этом ее саму.       На глаза короля Верхней Конты навернулись слезы, когда он увидел свою дочь. Босая, расхристанная, в каком-то жутком одеянии, из которого во все стороны торчали ремки и нитки. Под глаза залегли синие тени, ключицы и костяшки пальцев были расцарапаны, а на запястьях и щиколотках вздулись кровавые бугры.       — Доченька, собирайся, мы едем домой, — ласково позвал отец, как будто Юте было лет десять.       — Моих вещей здесь нет, — спокойно ответила королева после долгой паузы. — И без него я никуда не поеду.       — Без кого? — растерялся король Верхней Конты, непонимающе переводя взгляд на Остина.       — Без Армана. Человека, который спас меня вчера.       — Человека? — возмутился Остин.       — Человека, — сдержанно повторила Юта. — Человека гораздо больше, чем ты.       — Если хочешь увидеть его еще хоть раз в жизни — будет по-моему! — злобно воскликнул Остин и ударил кулаком по подлокотнику.       В Юте совершенно не к месту взбунтовалась вся королевская дипломатия.       — По-твоему, это как? — сухо осведомилась она ледяным тоном.       — Это по правде, Юта! — взбеленился Остин, но под ее изучающим взглядом моментально успокоился. — Состоится суд, судьей буду я. Ты раскаешься в своих грехах: добрачная связь с любовником, который обманом навязал мне в жены порченую девку…       — Добрачная что?! — крик Юты слышали, вероятно, даже во акмалийском дворце. — По правде, Остин, по правде?!       — Я не закончил, — упрямо процедил ее муж. Он был крайне недоволен, что этот бесцеремонный вопль прервал его речь, которую он обдумывал добрую половину утра.       Юта развела руками, негодующе хлопнув себя по бокам.       — Итак. Колдовство, измены короне, преступный сговор, — Остин сбился с заученного текста и теперь вынужден был обойтись беглым перечислением.       — И после этого ты приговоришь меня к костру инквизиции? Ну, раз не вышло скормить морскому чудовищу, — упавшим голосом спросила Юта.       — Следовало бы! — рявкнул Остин, однако продолжил вполне светским тоном. — Но за этим бы неизбежно последовало объявление войны: мой народ уже порядком истощен набегами всяких тварей, так что дело заботливого правителя — сохранить для страны все, что у нее осталось. Поэтому я милосердно вышлю тебя в монастырь.       — Вы не посмеете! — задохнулся король Верхней Конты. — Я не дам вам сделать это с моей дочерью! Ах, был бы жив старик Контестар — он никогда бы не допустил этого кошмара! Бедный, бедный, верно, сейчас он вращается в гробу! — бушевал отец Юты и неожиданно сбавил тон. — Остин, я помню тебя вот таким милым мальчишкой, — король показал рукой и смахнул неожиданно набежавшую скупую стариковскую слезу. — Ты был так дружен с Ютой, да ты со всеми был дружен, Остин, опомнись! Где тот милый мальчик? Когда он сумел превратиться в такое чудовище? — и король Верхней Конты беспомощно развел руками.       Перед ним уже сидел не мальчик — то был другой король, упивавшийся своей властью.       — Того мальчика убил дракон, — жестко произнес Остин, довольный произведенным эффектом. Юта стояла ни жива ни мертва, но от этих слов ее лицо исказила ненависть.       — Будь по-твоему, король. Я согласна на все что угодно, лишь бы оставил меня в покое. Да вот только я не уразумею, — она помолчала. — Где в твоем великолепном плане Арман?       От этого имени Остин вздрогнул, и в углу рта выступила пена. Король утерся рукавом.       — Будет ждать тебя в карете, которая поедет к границе Контестарии. Он не говорит ни слова и почти не двигается, — Юта сдавленно охнула, а Остин продолжил язвительно: — Будешь хорошей девочкой — забирай своего котенка!       — Я… готова к суду, — прошептала Юта, понуро опустив голову. Остин не расслышал слов, но эту фразу нетрудно было понять и по движениям губ.       — Я пришлю к тебе исповедника, — Остин величаво поднялся и неторопливо спускался вниз, заложив руки за спину.       Юта нерешительно поковыряла ногтем гипсовую статуэтку рядом с собой.       — Остин! — выкрикнула она, и то был зов королевы, а не пленницы.       Тот замер, но не обернулся, лишь слегка повернул голову.       — Я хочу увидеть его, — прерывающимся голосом попросила она.       — Исповедника? — насмешливо уточнил король. — Он обязательно придет в твои покои, — Остин повернулся, скрестил руки на груди и прислонился плечом к мраморной колонне. Он ждал.       Юта опустила глаза долу и упала перед ним на колени, бессильно уронив руки вдоль тела. Все равно он не сможет унизить ее больше, чем сегодня ночью. Отец возмущенно запричитал, подхватил дочку под локоть и попытался оторвать от пола, но Юта стеклянными глазами уставилась в никуда и зажала рот рукой, чтобы не зарыдать в голос.       Остин не был удовлетворен этой сценой, но она определенно ему польстила.       — Жди здесь, — сообщил он бесцветным голосом и походкой человека, который абсолютно собой доволен, удалился из зала.       Королю Верхней Конты удалось поставить Юту на ноги, он пальцами разглаживал ее волосы, шептал что-то ободряющее, но она оставалась безучастна. Когда раздался железный звон из коридора, Юта встрепенулась и с надеждой вытянулась по струнке. Появившийся стражник коротко сообщил:       — Следуйте за мной, — Юта подхватила криво оборванную юбку и спешно зашлепала босыми ногами по мраморному полу. Остин не обманул, хотя ничего и не пообещал. Отец еле поспевал за дочкой, но стражник резко обернулся, внимательно оглядел его и строго, хоть и уважительно, отчитался:       — Насчет вас никаких приказов не было.       — Но… — мужчина возмущенно всплеснул руками, но стражник продолжил путь, а Юта, виновато оглядываясь и спотыкаясь, не отставала от него ни на шаг.       Она и представить не могла, что под замком были такие обширные подземелья. Оставь ее здесь одну и ей понадобилось бы полжизни, чтобы найти выход. Коридоры петляли, сливаясь и снова раздваиваясь, поворачивая и упираясь в тупик. Кое-где стены обрушились, но это не вносило в головоломку никакой ясности, скорее даже наоборот.       Наконец стражник привел ее к решетке, вставил факел в подставку и промолвил:       — Ваше величество, пожалуйста, поторопитесь, — Юта с готовностью закивала головой, пристально вглядываясь во мглу каменного мешка.       — Арман, — дрожащим голосом позвала она, схватилась за влажные прутья решетки и сильно потрясла их, и эхо превратило этот звук в пушечный выстрел.       Где-то в неразличимой глубине ей померещилось шевеление, Юта нетерпеливо потерла глаза и выкрикнула с восторгом:       — Арман! Ты живой, живой! — она торопливо просунула руки между прутьев, однако объятий не получилось: Арман хоть и прильнул к решетке, но протянуть забинтованные руки никак не мог. Он скосил глаза (повернуть голову не давал жесткий воротник, еще одно хитроумное приспособление врача) и поэтому его взор никак нельзя было назвать внимательным. При обстоятельствах не таких трагичных это даже могло бы выглядеть очень смешно, однако сейчас смешно не было никому. Горе сковало лицо Юты в неподвижную маску: она не могла узнать того всевластного хозяина замка в этом потерянном человеке. Свет от факела освещал его силуэт так же неровно, как в том зале с колоннами. Тогда он показался ей зловещим, хотя на самом деле просто слишком свыкся со своим одиночеством. Теперь же огонь обрисовывал его худое лицо так, словно Арман уже умер. Юта стиснула зубы и потрясла головой, отгоняя страшные мысли, и рассекла лоб о выступ решетки. Темно-зеленые глаза вспыхнули, Арман грудью подался к ней, беззвучно смыкая и размыкая губы.       — Тише, тише, — вскинулась Юта и заботливо погладила его по щеке, расправила ногтями жесткую челку, падающую на лоб. — Совсем скоро все закончится, мы уедем отсюда и никогда больше не расстанемся, а пока надо еще чуточку потерпеть, — Юта говорила заботливо и спокойно, как мать, утешающая свое дитя, однако под конец фразы из ее груди вырвалось короткое прерывистое рыдание. Арман почти проклял того доктора, что оставил его обездвиженным и безмолвным, и поймал кончики Ютиных пальцев губами. Юта подняла подбородок и посмотрела на него смущенно и ошарашенно, почти так же, как в осеннем гнезде калидонов.       — Королева, пора возвращаться, — сдавленно пробормотал стражник.       — А? — Юта вздрогнула, но рука у губ Армана даже не шелохнулась.       — Надо идти, — настойчиво повторил провожатый и шаркнул ногой.       — Да, конечно, — Юта неохотно отшатнулась и, не поднимая глаз, поплелась за стражником. Спустя несколько поворотов она приложила дрожащие пальцы к губам, так, словно бы этот жест мог означать поцелуй.       Стражник привел ее не в тронный зал, а в спальню. Юте хотелось увидеться с отцом, залезть к нему на коленки, как в детстве, и громко разрыдаться. Но дверь в ее покои сторожили неотступно, и, в общем-то, ничего не оставалось иного, кроме как молиться и ждать.       Арман лежал на спине, тупо уставившись в низкий потолок. Он бредил Ютой, бледной, нервной, усталой — живой. Память изрядно сгущала краски: углубляла тени под ее глазами, подрисовывала на полуоткрытых плечах все новые ссадины и царапины, темнее и шире становились кольца сбитой кожи на ее запястьях. Арман ненавидел себя за то, что уже ничем не мог ей помочь. С каждой секундой он чувствовал, как силы покидают его; голод уже не давал спать, и от этого вынужденного бдения становилось еще хуже.       «Мне бы только… — Арман крепче стиснул зубы. — Как она там? Что с ней? Хоть бы смогла вырваться из этого проклятого дворца, а там будь что будет!»       Из коридора послышалось эхо быстрых шагов. Где-то в глубине спешил человек, который не привык торопиться. Он был уже совсем близко, Арман чуть приподнялся и увидел доктора. Тот запыхался, тяжко опустился на колени, бережно выкладывая что-то из одеяла, утер рукавом лоб, сдвинув набекрень тюбетейку и жарко прошептал:       — Верьте мне! Дела совсем плохи. Король твердо решил погубить вас, — он погладил по круглому боку стеклянную флягу. — Выпейте это и молитесь, чтобы я верно рассчитал дозу; тогда завтра утром вы увидите белый свет, небо и Юту! — Арман покорно подался к прутьям и залпом выпил странную жидкость с ярким ореховым вкусом. В его положении терять было особо и нечего, но на языке все равно вертелось: «А что будет, если просчитался?» Видимо, этот вопрос слишком очевидно повис в воздухе, потому что врач пробормотал, не поднимая глаз:       — Если мака было мало, то вы рано очнетесь; не дай бог это заметит Остин — тогда мне несдобровать! А если много, — Саид-эфенди стянул покрывальце в узел и упавшим голосом продолжил, — увидимся на том свете.       Время шло, и Арману стали мерещиться звонкие женские голоса в том, как капля прелой воды разбивается о каменные плиты. Девушки смеялись на все лады, но постепенно остался только один смех — неуверенный, резковатый, но неизменно восторженный. «Дорого бы я отдал, чтобы услышать его еще разочек!» — вздохнул Арман. Теперь капля застучала мелодичнее, как тогда, когда в Органной комнате пел огромный стеклянный гигант. «В общем-то, ради этого стоило прожить двести тридцать два года», — решил Арман, когда капля прошептала ему что-то совершенно новое. Арман затаил дыхание, чтобы случайно не сбить этот звук. «Мель… Эфоль… Мель… Эфоль…» — доверительно шептала капля, и Армана бросило в жар. Вот черт! И почему он не вспомнил раньше это древнее заклинание? Теперь уже поздно, и любой ценой надо снова увидеть Юту — наяву, — иначе ничего не выйдет.