Сам становится им

      Арман проснулся вовсе не там, где заснул. Он медленно открыл глаза. Над ним завис высокий потолок, чисто выкрашенный побелкой. Чтобы осмотреться, пришлось сесть. Комната была маленькой, но светлой, в углу стоял небольшой круглый столик и стул, на котором неподвижно сидела сгорбившаяся старушка в странной черно-белой одежде. Она немигающим взглядом смотрела на икону на противоположной стене и монотонно бормотала слова молитвы. Арман с наслаждением вдохнул свежий майский ветерок, напоенный ароматом всех трав сразу. После душного подземелья все вокруг казалось чудесной сказкой: трепещущая льняная штора над деревянным окошком и рядом с ней легкая дверь с низкой притолкой. Она была чуть приоткрыта и, вероятно, вела в садик. Арман не сразу заметил, что в комнате есть и другая дверь, потому что она сливалась со стеной. Он поискал глазами умывальник и, мертвой хваткой вцепившись в деревянное изножье, встал на ноги. Голова чуть кружилась, и все вокруг будто бы мелко подрагивало; в остальном же он чувствовал себя хорошо.       Плеск воды потревожил старуху, она вздрогнула и повернула голову. Арман с сожалением посмотрел в ее белесые глаза. Тем не менее, с удивительной ловкостью для слепой, она вышла через неприметную дверь. Арман хотел подышать свежим полевым воздухом, но смог добрести лишь до стула возле окошка. Он почувствовал, как его бросает то в жар, то в холод и уже начинал злиться на себя за эту слабость, когда женщина вернулась. Она несла перед собой поднос с дымящейся кашей и высоким запотевшим кувшином. Кувшин Армана заинтересовал куда сильнее, чем глубокая миска, но там оказался компот. «А по цвету было очень похоже», — весело подумал он и запустил ложку в кашу. Она была сварена так жидко, что можно было пить через край, но все-таки была слишком горячей для такого маневра. Сиделка невозмутимо выкатила из-под кровати низкую кушетку и уселась, сложив руки на коленях. «Хороша же пара: я не говорю, она не видит», — усмехнулся Арман, но эта мысль его насторожила. Простое совпадение? Вряд ли. Надо поскорее найти Юту, Арман чувствовал, что она близко. Светало не больше часа назад, Юта могла еще спать, да и ему самому не помешало бы вздремнуть. Арман зевнул, собрал со стенок посудины остатки каши и снова улегся в кровать.       Как ни пыталась Юта увернуться от солнечного лучика, ничего не вышло. Она рывком села в постели, вдруг вспомнив, где находится. Плотный ужин и здоровый сон вернули ей природное любопытство. Она взглянула на стул, на который вчера ее провожатая повесила монашеское платье. Юта плеснула в лицо пригоршню воды, но не стала причесываться, заправив волосы под чепец. Она выпуталась из чересчур длинной ночной сорочки, торопливо натянула тунику, сунула ноги в матерчатые туфли и выглянула за дверь. В коридоре было тихо, с одной стороны было много маленьких одинаковых дверок, а в стене напротив теснились узкие зарешеченные окна. Юта оглянулась с запоздалым сожалением: она не сможет отыскать ту дверь, из которой вышла только что. Она растерянно взглянула на фартук, который все еще держала в руках, и пошла дальше, на ходу завязывая пояс.       Арман никак не мог быть скрыт в главном корпусе, поэтому Юта без колебаний стала искать выход. Этажом ниже окна были без решеток, и Юта решила не терять время на поиск двери. Она спрыгнула в кустарник, запачкав зеленью белый фартук, и огляделась. За ее спиной была сестринская обитель, и чуть поодаль виднелись золотые купола храма. Видна была и часовня, и колокольня, а на трапезную и смотреть было нечего, такой она источала аромат. Юта погладила заурчавший желудок и твердо решила заглянуть туда чуть позже. А сейчас следовало бы найти конюшню или что-то наподобие того, Арман наверняка был там. Юта с азартом бегала по участку, но ее постигло разочарование: в сарае, кроме тяпок да кос, не было ничего стоящего.       — Неужели он в одной из келий? — пробормотала Юта сама себе. — Да не может такого быть! — она решительно махнула рукой и побрела вдоль ограды.       Юте не хотелось разыскивать мать-настоятельницу, расспрашивать ее, но больше ничего и не оставалось, когда в глубине садика она набрела на белый двухэтажный домик. Юта с воодушевлением подбежала к двери, но она была заперта. Впрочем, ставня на одном из окон еле держалась, и Юта смогла заглянуть внутрь. Она увидела большой зал с высоким потолком (в строении оказался все-таки один этаж), где были составлены разные музыкальные инструменты в чехлах и кофрах. Ее сердце пропустило один удар, когда она, высоко подняв юбки, побежала вокруг здания.       Юта вихрем влетела бы в небольшую комнату, если бы не ударилась головой о низкую притолку двери. Арман вскочил с постели и не успел сделать и шага, как Юта крепко обняла его, заливаясь безумным смехом. Он неловко охватил ее за плечи левой рукой, счастливый, смущенный, ошеломленный.       — Жаль, что я ничего не вижу, — проскрипела старушка, и Юта волчком крутанулась на месте: она не знала, что в комнате есть кто-то еще. — Но думаю, что вы красивая пара, — старица сморгнула непрошеные слезы и вышла в сад.       Арман сделал полшага назад и замер, любуясь, как солнце обрисовало Юту, пусть она и была одета еще нелепее сиделки. Фартук был испачкан травой, волосы растрепались и отдельными прядками выбились из-под чепчика. Арману столько всего хотелось узнать, но Юта почему-то упрямилась.       Все-таки звериное нутро никогда не отпускало его до конца. Его ноздри трепетали совсем по-драконьему, когда он чувствовал запах боли, исходящий от Юты. Этот запах становился сильнее от каждого, даже самого слабого движения, даже от дыхания, и не давал ему покоя. Не было голоса, чтобы напрямую спросить Юту об этом, а под его изучающим взглядом она стояла смирно, как ни в чем не бывало. Арман выпрямил спину и протянул руку к Юте, погладил выбившийся локон, пробежал по нему разом одеревеневшими пальцами.       «Я знаю не только запирающее заклинание, моя бедная Юта, — с горечью подумал Арман. — Есть одно как раз для такого случая. Мель-эфоль».       Невдалеке зазвонил колокол, и в комнате в ту же секунду тихой, почти бестелесной тенью появилась старушка.       — Дитя мое, — просипела она. — Если вы опоздаете к трапезе, останетесь голодной до вечера.       Юта сразу встрепенулась, извиняющеся улыбнулась Арману, тот одобрительно качнул головой вбок и закрыл рукой притолку, чтобы Юта не забыла пригнуться. Старуха деловито посеменила по пыльной тропинке сада, Юта догнала ее в два прыжка и еле удерживалась, чтобы не пританцовывать на месте. Все складывалось как нельзя лучше, Юта запрокинула голову и любовалась на солнце, щурясь от счастья.       Следовало только набрать в грудь побольше воздуха и…       Солнце — пастух без стада.       Утром — золото, вечером — медь.       И кажется, будто не надо       Ни вспоминать, ни жалеть.       В стенах монастыря никто и никогда не пел, разумеется, кроме церковных богослужений, поэтому все лица в белых чепчиках изумленно обратились к мнимой колдунье. Юта споткнулась о порожек, потому что никак нельзя одновременно смотреть на небо и себе под ноги, и точно упала бы, если бы не подлетевшая Шуша.       Шуша очень чувствительно поддала кулаком Юте под ребра и яростно прошептала:       — Ты балда, разоралась тут! Все смотрят, она поет, одурела, что ли? Погоди, вот узнает настоятельница, тебе несдобровать!       Юта взглянула с обидой, но Шуша приняла благообразный вид и опустила глаза долу. Арман по-прежнему стоял у двери в садик, опираясь плечом о косяк. Ветер принес ему мелодичный голос Юты, так бесстыдно обнародовавшей его стихи, и во рту сразу стало солоно, но не от крови. Что там было в пророчестве? Любовь, радость и счастье?       В трапезной был длинный стол с одинаковыми железными тарелочками. Чуть поодаль висело четыре больших иконы, под ними стояла послушница и монотонно выпевала священное писание. Во главе стола стояла Евлалия, и она неодобрительно поджала губы, когда заметила распатланную Юту в грязном переднике.       «Не королева, а деревенская девка!» — негодующе подумала настоятельница и, заметив, что все собрались, начала негромкую молитву.       Юта не знала и словечка, поэтому безмолвствовала. Однако теперь, при свете дня, она отыскала в лицах Ляли и Шуши слишком много общих черт.       «Сдается мне, — думалось Юте, когда все сели за стол, — у этой порядочной девы романов будет поболе моего!»       Пустой суп из лука и моркови Юта съела с двух ложек, впрочем, как и Шуша. Печеная картошка была еле теплой, как и капустная котлета, поэтому Юта вздохнула и пододвинула хлебницу к себе поближе. Остальных, кажется, все устраивало, кроме Шуши, которая тоже с понурым видом скребла ложкой по тарелке.       — Поделите на двоих, мне на старости лет много не надо, — слепая старушка незаметно подменила свою тарелку пустой тарелкой Юты. Та хотела отказаться (дело ли, чтобы старики голодом себя морили?), но Шуша уже наворачивала картошку, и Юта поняла, что этот маневр осуществляется ежедневно.       После трапезы Евлалия вознесла Господу короткую благодарность и стремительно пошла к выходу, по пути подхватив Юту выше локтя.       Она не проронила ни слова, пока за ними не закрылась тяжелая дубовая дверь где-то на верхних этажах обители. Евлалия сорвала с головы капор и в гневе стала еще больше походить на Шушу.       — Почему вам на месте не сидится? — аббатиса с трудом приглушала голос. — Я прихожу к вам в келью, а вас и след простыл! За вами глаз да глаз нужен, разбегались тут! Взрослая вроде женщина, а ведете себя хуже маленькой ляли! — Юта не смогла сдержать улыбку от этой неочевидной игры слов, чем окончательно распалила настоятельницу.       — Что за вид? — продолжила она, сдернув с Юты чепчик. — Какой позор! — Евлалия пошарила рукой в кармане фартука и, выудив расческу, рывками стала расчесывать Ютины волосы.       — Айя, мне же больно! — Юта вывернулась, но Евлалия дернула ее за хвост.       — Потерпишь! — аббатиса старательно заплетала тонкую, но тугую косу. — Шляешься, носит тебя нелегкая, еще и песни поешь, как мартовская кошка! — Ютин вздох мог бы и стену перешибить.       — Так-то лучше! — удовлетворенно похвалила Евлалия свою работу. — Но вот это, — она обрисовала в воздухе фартук, — никуда не годится. Заставить бы вас его стирать, но скорее можно ткань протереть, чем эту грязь отмыть! Где ж можно было так запачкаться за полдня! — Юта покорно сняла передник и приняла из рук Евлалии другой, чистый. — Только попробуй и этот испортить! — настоятельница выразительно хлопнула ладонью по столешнице. Вдохнула глубоко, выдохнула медленно, пригладила волосы и надела капор. Изрядно сбавив тон, Евлалия погладила Юту по щеке и спросила почти спокойно:       — Ну что, повидалась?       — Повидалась, — длинный нос сразу стал как-то короче, большой рот изогнулся в приятной улыбке, а темные глаза заблестели словно агаты.       — Я схожу к нему вечером, сама понимаешь, лекаршу нашу к нему послать никак нельзя, а я в епархии хоть маленько, но медицине обучалась. Я заглядывала и вчера, но вроде бы он и не бедствует, замотан чем-то, спит крепко, — Евлалия пожала плечами. — А вот тебя, кстати, — Евлалия окинула Юту оценивающим взглядом, — можно и в лазарет отправить. Болит что-нибудь? — Юта впервые порадовалась высокому воротничку и длинным манжетам, и соврала с легким сердцем:       — Нет, все со мной хорошо.       — Хорошо, если так, но смотри сама, — прищурилась Евлалия, садясь на стул. Юта села тоже.       — Мне бы только… — Юта замялась. — Мазь какую-нибудь. Лучше всего с календулой.       — С календулой, значит, — менторским тоном повторила аббатиса. — Ну, будет тебе с календулой.       Настоятельница взглянула на часы и продолжила тоном, не допускающим возражений:       — Значит, так. Сейчас ты идешь в часовню и молишься до вечерни. Не знаешь молитв — можешь почистить подсвечники. На вечерню все соберутся в храме, а ты постарайся выскользнуть незаметно и иди в караульную, к воротам. Вчера я разрешила твоему отцу прийти, — тут серьезность беседы была нарушена тем, что Юта кинулась Евлалии на шею и едва не сшибла ту вместе со стулом. — Ну все, все, хватит ластиться ко мне! — пробурчала женщина с внешним неудовольствием. — Обсудите все, попрощаетесь по-человечески, потому что больше я его не пущу. Но долго не тяни, к концу службы чтоб была на месте как штык. Потом будет ужин, — Евлалия рассказывала буднично, но тут усмехнулась. — Тут уж я спокойна, его ты никак не пропустишь! Видела я, как вы с Шушкой уплетали Манефину картошку за обе щеки! Ох, позорницы, жалеет вас Манефа! На Шушу так вообще тут управы нет, растет как сорная трава, — монахиня поморщилась горько и тоскливо. — И ты туда же, ну да ладно. Иди уже, дорогу-то найдешь?       Но стоило Юте взяться за дверную ручку, как Евлалия окликнула:       — Средь бела дня и не суйся к нему, как бы кто еще по твоей дорожке не пошел.       В общем-то, Юте ничего не оставалось, как уныло плестись в часовню. Чистить подсвечники ей не доверили, дескать, позолота на них чересчур тонка, так что она взяла какую-то божественную книжку и села на скамеечку в нише. Текст пестрил непонятными символами и написан был трудным языком, так что Юта просто листала странички, с любопытством разглядывая редко встречающиеся картинки. В зале было еще несколько девушек: кто убирался, кто молился. Перед ракой с мощами святого несколько женщин стояли на коленях. Юту передернуло: вот уж это точно не ассоциировалось у нее ни с чем хорошим. Может, самой сходить в лазарет за мазью? Или лучше получить ее от Евлалии? Юта подумала, что ноги сами приведут ее к Арману, так что лучше не давать им воли и вообще не выходить из часовни. Тихий гул молитв, духота и тепло быстро убаюкали Юту.       После обеда Манефа вернулась в заброшенный концертный зал.       — А ты, хлопец, верно и слыхом не слыхивал о монастырях? — Арман криво усмехнулся. Как немому вести беседы со слепой?       Но ответа не потребовалось.       — В монастыре живут одни женщины, поэтому сидеть тебе тут затворником, мил человек. Нет, ну есть, конечно, и мужские монастыри, но, сам понимаешь, здесь мы не там.       Армана изрядно повеселил сельский говор старухи. Спору нет, здесь мы действительно не там!       — У всех свой путь к Господу, но все здесь живут мелкой женской работенкой да молитвами. Девица без приданного может стать только Христовой невестой, — хмыкнула сиделка. — Старухи отмаливают грехи перед Страшным судом, да только перед смертью не надышишься. А уж я сколько ни молись, все равно в ад попаду. Я… ребенка своего погубила, храни Господь его душу.       Того тошнее, мрачно подумал Арман. И почему людей так тянет исповедоваться немому?       — Есть здесь и преступницы, прячутся за иконами от правосудия. А королеву Юту привезли как ссыльную жену, хотя шепчутся, будто аббат Витторио их с Остином развенчал. Да только я так считаю: не он их соединял брачными узами, не ему их и разрубать! И церемонию надо по всей форме проводить, а то, что он на площади распятием потряс, так это никакой силы не имеет.       Арман настороженно сдвинул брови, но старуха больше и слова не сказала о Юте, так, рассказывала что-то невнятное про свою жизнь. Оставалось лишь ждать ночи и верить, что заклинание сработает как надо.       Юту разбудила Шуша. Она нежно поглаживала ее по плечу, словно жалея, шептала что-то неразборчивое, ласковое, утешающее.       — Что случилось? — резко спросила Юта, вздрагивая. Это затишье не сулило ничего хорошего. — Что-то с отцом? С Арманом? — ее напугало спокойствие Шуши: если бы та смеялась, расталкивая ее, пощипывая и встряхивая, это было бы куда естественнее.       — Нет, все с ними хорошо, — промурлыкала девушка и добавила уже серьезнее: — Все плохо с тобой, Юта.       — Со мной? — вскинулась та. — Я отлично себя чувствую, а задремала от скуки.       — Ты болтаешь во сне. Умоляешь какого-то Остина пожалеть тебя, — через силу ответила Шуша.       Юта сникла.       — Раньше такого не было, — принялась оправдываться она. Шуше тоже было неловко: она ободряюще улыбнулась, встала, оправила юбку от несуществующих складок.       — Тебя ждут на карауле, а меня — на службе, — напомнила девушка на крылечке.       Юта еле сдерживалась, чтобы не бросится вприпрыжку. Сейчас она увидит отца! Перед дверью она встала как вкопанная, перевела дух, прижала к пылающим щекам ледяные ладони. Сделала вперед нерешительный шаг.       — Папа, я так скучала! — с порога воскликнула она и бросилась в объятия отца. Он был одет в просторную рясу с капюшоном, а круглый живот добавлял порядочного сходства с церковным попом.       Она зарыдала, ссутулилась, пряча лицо на его плечо. Король Верхней Конты нашептывал что-то ласковое, совсем как раньше, когда она еще была ниже его ростом. В детстве Юта никогда не плакала, но первая волна юности, обнажившая ее непривлекательность, заставила ее немало погоревать на отцовском плече. Так они и стояли, чуть покачиваясь из стороны в сторону, пока наконец Юта не выпрямилась, виновато поджимая губы, как будто молча извиняясь за этот фонтан чувств.       — Как мама? — осипшим голосом спросила она, вытирая лицо ладонью. — Как Вертрана, как малышка Май?       — Мама тоскует по тем временам, когда ее птенчики были совсем крошками, — честно ответил отец. — И она могла расправить свое крыло и защитить их от всех бед. Верта готовится к свадьбе, ей сделал предложение принц Ведарии — туда надо плыть океаном, сомневаюсь, что ты слышала об этой стране.       — Это верно, я не слышала, — всхлипнула Юта. — Я слишком часто прогуливала географию, — она пожала плечами и продолжила с сильным душевным жаром: — Ты скажи главное: Верта счастлива? Довольна? Все ли идет ладно?       — Ух, счастливей некуда, только держись! Она весь дворец взяла в оборот! Ни один человек не может вздохнуть спокойно, когда Верта готовит свою свадьбу! Сначала отпразднуем тут, а потом сторона жениха проведет праздник по традициям своей страны, но это для нас всех огромный секрет.       — Пожелай ей от меня… — Юта задумалась на секунду, но тут же нашлась и весело воскликнула: — Чтобы я стала теткой по следующей весне!       — Отличное напутствие, — отец согласно кивнул. — А вот наша Май вертит как хочет доброй половиной королевства и, похоже, вовсе не собирается выходить замуж!       — Да рано ей еще, пусть наиграется! С ней же не сравнится ни одна бабочка, — сердце Юты сжалось, вспомнив наивную Май. Как она стеснялась Юты, осененной королевским венцом! — Вот увидишь, влюбится и выпорхнет из родительского гнезда.       — Ты стала совсем взрослой, настоящая мудрая женщина, — отец смотрел так внимательно, словно бы видел ее впервые. Юта стушевалась. — Мама бы тобой гордилась.       Ветер до упора натягивал паутинку на оконной раме и гудел в печной трубе, скреблась мышь где-то в дальнем углу, с тихим шорохом свернулся вдруг свиток — свернулся и откатился в бок. Юта молчала.       — Поехали домой, а, Юта? — заискивающе протянул отец, заведомо зная ответ, но все равно не теряя надежды. — Пожалуйста, поедем! Забудем весь этот кошмар, будем жить по-старому, ну жили же мы как-то...       — Нет, — выдохнула она, и это короткое слово упало, как топор на плаху. — Арман не перенесет дороги, он спас меня, и я должна его выходить. Или найти того, кто сможет, — Юта нервно переплела пальцы. — Да я знать не знаю, что мне делать! Но возвращаться... назад?.. Точно незачем.       Из ее глаз снова брызнули слезы. Отец стер их торопливо, спросил быстро, больше чтобы отвлечь:       — Что передать для Май?       Юта вздохнула длинно, прерывисто, запрокинула голову.       — Передай ей большое спасибо за ту голубую шляпку. Она стала причиной моего самого большого счастья и самого большого горя, и я надеюсь, что самой… — Юта запнулась.       — … долгой и взаимной любви, — уверенно продолжил отец.       — А для меня есть приветы? — оживилась Юта после короткой паузы.       — Есть. Один, общий от всех нас. Кем бы ты ни стала — женой короля, колдуна или дракона, ты все равно останешься нашей девочкой. Береги себя и будь счастлива, — тут и отец Юты не смог удержаться от слез, наполнивших его выцветшие глаза. — Я скажу по правде: все мы волновались, когда ты вышла замуж, теперь же нет поводов для тревоги: у тебя такой защитник! Я могу спать спокойно, пока он жив.       — Он переживет и тебя, и меня, ему уже двести тридцать два года, — рассеянно пробормотала Юта неизвестно зачем.       Король Верхней Конты растерялся и долго не мог подыскать слова. Наконец, решился, достал откуда-то из-под рясы тяжелый кожаный узел, как-то скомканно и стыдливо вложил его в тонкие Ютины руки.       — Возьми. Надо будет... лекарю, извозчику... где-то жить, что-то есть, правда? Ты же не пойдешь с протянутой рукой, я хоть буду знать... мне легче так будет, Юта, не упрямься.       Юта не стала отказываться для виду, как требовал того этикет. Поблагодарила, не поднимая глаз, неловко сжимая тяжелый мешочек.       — Иди к нему, он ждет, — упавшим голосом промолвил отец. — Ну же! — грубовато воскликнул он, боясь, как бы не подвело его старое сердце.       Юта сказала бы что-нибудь, но ком в горле не дал ей выдавить из себя и звук. Тихо скрипнула дверь, закрывшись за ее спиной. Король Верхней Конты еще долго стоял недвижимый, понурый, словно сквозь дерево провожал свою дочь долгим и бессмысленным взглядом.       Юта старалась идти шагом, но то и дело срывалась на бег. Она яростно продралась сквозь кусты, мимо Армана, сидевшего на скамейке в саду. В комнате что-то яростно грохнуло: это Юта запустила кошель в пустую тумбочку. Арман неслышно скользнул внутрь. Юта сидела на стуле, низко склонив голову, ее грудь тяжело вздымалась, а плечи мелко дрожали. Арман опустился на колени, пытаясь поймать ее дикий, ошалелый взгляд. Глаза у нее были хоть и сухие, но красные, заплаканные.       Арман легонько встряхнул Юту. Она посмотрела на него с неизбывной тоской и надеждой. Он вздрогнул, когда снова услышал ее голос. Только его вина, что та девчушка раздавлена, растоптана чередой жестоких испытаний и предательств.       — Впереди только радость, любовь и счастье, — Юта судорожно вздохнула. — Я… хотела показать тебе записку, но увы, — Юта по-детски всплеснула руками. — Я потеряла ее, когда мылась. Скажу по памяти, — она зажмурилась, потерла переносицу. — Я, Саид-эфенди, арабский врач, опоил человека маком, и он спит. Осенью он сможет говорить и летать. Да, в точности так и было написано.       Арман изменился в лице, поник, грузно пересел на кровать, взъерошив рукой волосы. Бесконечное жаркое лето без неба! А как хотелось взмыть в поднебесье, широко развести крылья, прорезая туманы и облака…       Юта зашептала быстро и горячо, словно это было страшной тайной.       — По осени воздух прозрачный и как будто чуть дрожит вдалеке. Тихий ветер закручивает сухие листья и кружит их над землей слабым желто-красным вихрем. Небо низкое, бледно-серое, а солнце слабо золотит его, пробиваясь сквозь темные облака, — Юта так увлеклась пейзажем, что неосознанно повысила голос. — И ты посередине этого неба! Огромный ящер в бронзовой чешуе! Арман, три месяца — не срок для того, кто прожил на этом свете больше двухсот лет! Нам грех жаловаться на судьбу, — Юта снова сжалась. Арман походил на гипсовую статую, казалось, что он и вовсе не дышит. — Арман, то, что мы вообще живы, это настоящий подвиг! Твой подвиг, Арман…       Юта волнуется. Надо собраться с мыслями и сказать ей что-нибудь доброе. Арман открыл рот, но не смог издать и мышиный писк. Это окончательно выбило его из колеи, но Юте хватает и своих бед. Арман притянул ее к себе, чувствуя под пальцами каждое ребро, нежно поцеловал в висок. От Юты тонко пахло мылом и полевой травой.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем разлился повсюду высокий колокольный звон. Юта встрепенулась, ожила, с жаром обняла Армана.       — Вот сейчас я должна быть в храме, а меня там нет! — тараторила она. — Ляля меня опять отчитает! Спокойной ночи, Арман! — выпалила она и юркнула в садик, только пятки засверкали.       Прости, Юта, но не бывать этой ночи спокойной.       Юта впопыхах подлетела к храму, но послушницы уже выходили оттуда стройной вереницей, все как одна благонравные, осиянные редкостным духовным величием. Ей почему-то стала до глубины души противна вся эта показная набожность, и не было сил терпеть ее в трапезной, кожей чувствуя полупрезрительные взгляды. Юта опасливо прокралась к кухне. Прислонившись к стене и почти не дыша, она дождалась, пока повариха подвезет остужаться хлеб на высоких чугунных решетках. Схватив фартуком две горячие булки, Юта шмыгнула в палисадник, еле удерживая обжигающий хлеб. Она жутко боялась, что кто-нибудь заметит пропажу, окликнет ее, и тогда точно можно было бы провалиться сквозь землю, но ничего такого не случилось, хотя от стыда пылали уши и щеки.       Юта пару раз вломилась в чужую комнату, прежде чем отыскать свою келью. Она готова была затанцевать на месте, когда увидела на кровати календуловую мазь и моток бинтовочной ткани. Осторожно сняла фартук, чтобы не помять хлеб, торопливо сдернула тунику и сполоснула руки и ноги в тазу. Раны на щиколотках и запястьях никак не желали заживать сами собой, но Юта все никак не могла ими заняться, а теперь уже ситуация обострилась до крайности. Руки зуделись из-за тесных манжет, Юта торопливо плюхнула кусок жирной светло-оранжевой массы на запястья и бегло распределила пальцами. На ногах дела обстояли чуточку лучше, и щиколотки были повреждены в основном спереди, а не по окружности, как руки. Юта смазала их с той же щедростью, а жирные пальцы обтерла о колени и локти. Так-то лучше.       Несколько минут она сидела недвижимая, и даже острый хлебный запах ее не тревожил. Потом, приоткрыв один глаз, покосилась на бинт и со вздохом оторвала два лоскута.       — Не расчешу сейчас — во сне точно не удержусь, от греха подальше, — бубнила себе под нос Юта, торопливо обвивая запястья.       Ну вот, теперь можно и поужинать. Хлеб был мягким, ломким, еще теплым. Он не успел отойти от печки, поэтому корочка была сухой, твердой и хрустела под зубами и пальцами. Юта жадно съела один румяный каравай, а второй щипала уже медленнее, спокойнее. Насытившись, положила краюху на полку, обернув фартуком.       — Надо поскорее уснуть, — пробормотала Юта, устраиваясь поудобнее. — Утро вечера мудренее.       Настоятельница заглянула после повечерия: проверить, не померещилось ли Шуше. Та действительно не ошиблась: Юта шептала что-то совсем неразборчиво, тихо стонала, сцепив руки на груди. Монахиня жалостливо покачала головой, теснее укрывая Юту: хоть и подступало лето, а каменные стены обители все равно ночами дышали пронизывающим холодом. Юта заворочалась еще беспокойнее, и дыхание стало рваным. Евлалия нежно сжала тонкие пальцы и тихонько, едва ли громче родника, журчащего в траве, замурлыкала:       Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя,       Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала,       Мне бы звёзды, чтоб осветить твой путь,       Мне б увидеть сон твой когда-нибудь.