Сам становится им

      Вероятно, коварная капля посоветовала Арману непутевое заклинание, потому что в его снах сбывались самые заветные грезы и самые жуткие кошмары, перемежаясь в чудовищном вальсе. Сначала будто бы Юта спала с ним рядом, прильнув всем телом, как наяву он чувствовал тяжесть ее головы на своем плече, и как растрепанные волосы (во сне почему-то рыжие) щекочут нос и лезут в глаза. Душно пахло томником, но больше его не воротило от этого запаха. Картинка стремительно портилась, Юта становилась все дальше, все меньше, пока не оказалась коленопреклоненной перед Остином, завернутая в какую-то белую простыню, шитую черными нитками. Простынь завращалась, стала какой-то волокнистой на вид, пахло морем и ночью. Надо проверить: она на ощупь как вата? Арман сделал еще шаг, протянул руки и вместо калидоньего пуха упал в густой ковер из красного меха, смягчающий жестокий удар коленей и ладоней. Арман снова чувствовал петли морского чудовища на шее, но сквозь марево видел почему-то перекошенное лицо Остина. Он пытался оттолкнуть его, но в руках не было силы, они маячили перед лицом тонкими и слабыми ветками и были на вид как женские, хотя по ощущениям вроде бы его. А вот эти руки уже держат бокал вина, и Юта безнадежным взглядом смотрит мимо высокого мужчины в черном платье. И площадь, тут как тут, Арман снова стоит за трибуной, но вместо собственных слов слышит совершенно другие: «… а дракону я отдала свою девичью честь… честь… честь…»       Арман очнулся в холодном поту, он дышал скоро и тяжело, как после быстрого бега. Последнее видение явило ему безумного Остина и рыдающую, полупридушенную Юту, слившихся в вымученном соитии. «Будут у меня крылья, будет огонь — держись, Остин, ты кровью смоешь этот позор!» — мрачно поклялся Арм-Анн, двести первый потомок великого рода.       Старушка настороженно склонилась над ним и, услышав хриплый вздох пробуждения, удовлетворенно плюхнула тряпкой в медный таз под умывальником и, не выжимая, впечатала ею Арману прямо в лоб. Собственно, это значительно приблизило его к реальности, в которой он был нем и бессилен, а Юта просто жива, и одного этого обстоятельства было более чем достаточно для счастья.       То, что мы вместе, это твой подвиг, Юта.       — Расхворался тут, — пробубнила сиделка себе под нос. — Часто ты по ночам буянишь, добрых людей будишь, а? — она выжидательно замолчала, а потом хлопнула себя по бедру. — Тьфу ты! Эдак ты малахольный какой! — но продолжила уже ласковее: — Спи давай, ночь еще, — она, кряхтя, поднялась с его постели и пошаркала к двери.       Арман хотел встать, промочить горло, но не смог даже оторвать голову от подушки. Он стащил со лба тряпку, выжал ее в рот, сожалея, что много воды уже стекло в волосы и уши, и поерзал на месте. Хотелось отряхнуться, отмыться от этих кошмаров, но они въелись в память как каленым железом, и их уже ничем не вытравить. Ему стало хуже: воротник невыносимо давил сзади, ребра за одну ночь стали чересчур узкими, а рука — тяжелой, распухшей. Сердце билось как будто в горле, так громко, как молот по наковальне, на висках истерично дергались вены, кончиками пальцев Арман ощущал жар и легкое покалывание. Уже светало, когда Арман снова погрузился в нервный, чуткий сон.       Юта проснулась поздно. На полке рядом с ее вчерашним хлебом стояла миска каши и стакан киселя. Она припоминала, как слышала посереди ночи голос Евлалии, тихо выпевающей колыбельную. Вряд ли ей это приснилось. Юта потянулась, подошла к умывальнику и аккуратно сполоснула лицо, стараясь не замочить повязки на запястьях. Фартук хлебу не помог, и он засох, а каша уже остыла.       — Сухари так сухари, — все еще сонно пробормотала Юта и вернулась в кровать вместе с завтраком. Постепенно оживало не только ее тело, но и голова. Безумно хотелось сказаться больной (тем более, это не было бы ложью) и остаться в келье, не чувствовать на себе сверлящие взгляды монахинь. Вся здешняя атмосфера церемонного благонравия и порядка давила на Юту хуже дворцовых ритуалов. Но она уже соскучилась по Арману, и в любом случае придется выбираться на воздух. Юта со вздохом расчесала волосы, заплела уставную косу, оделась по форме (хорошо хоть тут нет зеркал) и вышла в коридор.       По дороге она занесла в трапезную посуду, но никто не обратил на Юту внимания: работа кипела, поскольку монахини накрывали стол к обеду. Так что Юта проторенной дорожкой побежала к Арману, радуясь, как удачно все складывается.       Пробуждение далось Арману с большим трудом. Глаза болезненно реагировали на свет, уже порядком опротивели ноющие виски, и рука отекла, особенно пальцы, их даже не получалось свести вместе. Прежнее онемение уступило место полной бесчувственности, которая пугала больше, чем боль.       Арман помыл голову в умывальнике, словно вода могла стереть и память тоже. Нельзя сказать, что он раскаивался в содеянном, скорее, просто не ожидал таких жестоких вестей. И больше всего хотелось увезти Юту из этого края, где она знала столько бед, да только увозить было некуда. Ветхий замок с мглистыми подземельями и ритуальной комнатой вовсе не годился на роль тихой семейной гавани.       Старушки где-то не было, на столике у окошка стоял эмалированный поднос. На этот раз завтрак Армана состоял из плошки горячего молока, обернутой полотенцем, круглого хлеба с румяной корочкой и маленького кусочка масла на блюдце. Масло уже подтаяло. Арман взял нож, нарезал хлеб и побросал в миску. Снова посмотрел на раздутые белые пальцы. И на нож.       «Рука не шевелится, кровь не двигается, — рассуждал Арман, — оттого все белое и на вид словно мертвое. А с чего ему быть живым, если оно к телу примотано? Если рука не двинется сама, я потру ее другой рукой, потрясу, — убеждал он себя, потом сдвинул брови. — Ай, ладно! Хуже точно не будет!» — и с этими мыслями разрезал перевязь.       Марля разошлась легко и быстро, неожиданно тяжелая рука упала на колени. Арман поизучал свои повязки с большим интересом, скосив глаза к носу — жесткий воротник мешал опустить подбородок. Ребра были туго стянуты, и внутри прощупывались твердые пластины, но они были установлены только с одной стороны. Рука же была снабжена лишь мягкой обмоткой, которая из-за отека стала чересчур тугой, а локоть вообще был свободен.       Тут Арман вспомнил про хлеб, который уже успел размокнуть до состояния каши. Пока молоко окончательно не остыло, он быстро опустошил плошку, зачерпнул краюхой масло и отправил в рот. Рука чуточку отошла, и как будто зашевелились фаланги пальцев, если только это не судорога. Арман усердно растирал руку, стараясь не возвращаться мыслями к событиям этой ночи. Думы у него получались тяжелые, неважные, зато рука оживала по секундам: теплели и розовели ладони, податливо сгибались пальцы, запястье крутилось легко и плавно. Выше запястья дело не шло: локоть и плечо будто бы ему не принадлежали, рука не сгибалась и не поднималась, и еще почему-то заныла ключица, когда он снял перевязь. Арман решил снова подвесить руку к шее, когда спадет отек, ну, а пока…       В садике было тихо, только кузнечики стрекотали в траве. Арман старательно надергал одуванчиков и теперь, вытянув ноги вдоль деревянной скамейки, лениво плел венок. Желтая косичка далась ему легко, но вот соединить начало и конец удалось далеко не с первой попытки. В любом случае, спешить было некуда. Арман не знал, сколько придется ждать Юту, солнце припекало уже совсем по-летнему, да и ночка выдалась бессонная, так что грех было не вздремнуть.       Он проснулся, кожей ощутив воздушный взгляд. Все верно: это Юта пробралась через кусты и сейчас стояла у скамейки с самым счастливым видом.       — Привет, — выпалила она, — А я сразу к тебе. Как дела? На солнышке греешься?       Арман прищурился. Юта безнадежна и прекрасна, ее ничем не исправить, и слава богу. Он встал, дернул чепчик за завязочки, спуская его с головы, и водрузил на ее голову желтый венок.       — Очень красиво! Спасибо! — Юта смешно скосила глаза наверх. — Отлично выглядит!       Она села прямо перед ним, довольная, улыбчивая, и безмятежно крутила в руках кончик хлипкой косы. Венок и правда шел ей куда больше чепчика, в основном потому, что открывал блестящие темные волосы, разделенные ровным пробором.       — А знаешь, — мечтательно начала она, глядя куда-то мимо его плеча, — если бы у тебя был голос, я бы первым делом тебя спросила: Арман, — взгляд стал пристальным, — что ты делал без меня? — Юта вздохнула. — Наверно, что-то жутко интересное.       Арман встрепенулся. Так это же легче легкого, даже голос не нужен! Он заглянул в комнату, взял с полки лист бумаги и карандаш, сел на свое место, заговорщицки улыбаясь, и начал сосредоточенно выводить слова.       «Прикоснись к моим волосам и скажи „мель-эфоль“, и этой ночью тебе приснится моя жизнь», — Арман не был уверен, что заклинание работает с людьми, но Юта была необычным человеком. И раз уж она открыла ту дверь, откроет и эту.       Юта ерзала на месте от нетерпения, пока Арман писал, и еле сдерживалась, чтобы не заглянуть через его плечо. Наконец он пододвинул ей лист, и восторженная Юта прочитала вслух. Медленно, по волоску, ее лицо померкло, губы сжались в тонкую ниточку. Арман встревоженно склонил голову, пытаясь поймать ее блуждающий взгляд, наконец, встряхнул ее за плечи: «Что не так, Юта, все, как ты хотела!» — рвалось из бесплодного горла. Юта потерла брови, положила руку поверх его руки, так, что соприкасались лишь самые кончики пальцев, тихо и осторожно выпрямилась.       — Арман, — приглушенно начала она, и до Армана вдруг дошло, каких дров он наломал. — Ты уже… — Юта осеклась и обреченно кивнула, собираясь с духом, подняла вверх открытую ладонь, словно бы испрашивая у немого тишины. — Не надо, я сама догадалась до ответа. И не вини себя, пожалуйста, — она улыбнулась как могла тепло и потрепала его по голове, — мель-эфоль, — слабый смешок вырвался из ее уст, больше похожий на всхлип, — теперь мы квиты. Надо будет лечь спать пораньше. Я… пойду наверное, пока меня не потеряли, — она сняла венок, бережно прижала его к груди, криво нахлобучила чепчик и мерным шагом пошла прочь.       Арман не мог отпустить ее такой, по его ошибке разбитой хуже прежнего. Одним шагом догнал, рывком повернул к себе, и ее лицо сталось вдруг так близко, что можно было ощутить легкое дыхание. Арман смутился и принялся с преувеличенным вниманием поправлять чепчик, но управиться одной рукой было трудно. Юта терпела недолго.       — Спасибо за помощь, — бодро возвестила она, надев венок на руку и быстро завязав бантик под подбородком. — Не задерживай меня, — взволнованно попросила Юта, — я зайду вечером, если удастся улизнуть.       Она чувствовала пронизывающий взгляд Армана где-то между лопаток до тех пор, пока не скрылась в зарослях. Он и представить не мог, какого труда ей стоило не оглянуться.       Юта засела в оранжерее. Она не хотела никого видеть и никому попадаться на глаза, поэтому выбрала самое укромное занятие, какое только можно представить. Ей нравилось ухаживать за молоденькими растениями, которые весной требовали особенно много внимания. В юности она часто крутилась возле садовника, занимала себя, раз уж не годилась ни для мальчишеских забав, ни для первых влюбленностей. Ей-то казалось, что она ему помогает, ведь он сам так всегда говорил, тепло взглядывая из-под косматых седых бровей.       — Толк с меня был один — я вытаптывала его грядки, пока носилась с граблями и тяпочками, — слабо улыбнулась Юта, вспомнив доброго старика. Она сходила к сараю за инструментами, разложила их перед собой, до самого локтя натянула перчатки. За работой время летело незаметно, медленно спускались с небес прозрачно-синие сумерки, а Юта все возилась впотьмах, как вдруг в оранжерее вспыхнул рыжий крохотный свет.       — Нашла занятие по душе? — спросила Евлалия с обыкновенной кроткой улыбкой.       — Похоже, что так, — пробормотала Юта, не отрываясь от дел.       — Так понравилось, что и на ужин не пришла?       — Забыла.       — Я зашла к Арману, — вскользь проронила Евлалия. — Обещала же.       — Ну и что с ним? — Юта сдула со лба упавшую прядь.       Евлалия долго не отвечала.       — Говори как есть!       — Я не знаю. Прости, Юта, я правда не знаю.       — Не вини себя, — глухо ответила та. — Ты же монашка, а не врач. Да тут и врач не всякий поможет.       — Это верно. Знаешь, а я думала, ты сидишь с ним, а не копаешься в земле.       — Ему нужна моя помощь? — Юта нахмурилась: если так, то дела совсем плохи.       — Нет, но он ждет тебя.       — Я занята.       — Какая кошка между вами пробежала?       — Кошка? Никаких кошек, только драконы! — с отчаянием в голосе отозвалась Юта, вгоняя грабли в землю гораздо сильнее, чем нужно.       — Разве он… не один такой? — каким-то чересчур ровным тоном спросила Евлалия.       — В смысле? Дракон? Да, один, двести первый потомок великого рода, моя любовь и погибель. Тысяча горгулий! — Юта зашипела и, отшвырнув грабли, сдернула перчатку с руки.       — Что там? — подскочила Евлалия и взяла ее ладонь в свои. — Хватит с тебя садоводства, вон уже мозоль лопнула. Иди в келью, я сама разложу инструменты. Давай-давай, иди.       Юта поплелась к обители. На неприметной тропке к концертному залу она чуть замешкалась, но все равно не свернула. Арман прождал ее до поздней ночи, собственно, в любом случае у него не было никакой возможности занять себя.        Юта проснулась посреди ночи, резко и глубоко схватила ртом воздух, как если бы вынырнула из морской пучины. Она встала, распахнула ставни — зря, — ночной воздух не принес прохлады: напоенный запахом распускающихся цветов, он, казалось, был гуще киселя. Юта лихорадочно промокнула лоб подолом рубашки, руками разобрала волосы. Ее удивили сновидения: Арман провел ее долгой и — вместе с ним — неопасной дорогой мимо целой вереницы своих предков, над далекой горной страной, обсыпанной снегом, и еще… Юта ясно видела две крылатые тени на белом неподвижном песке… Потом все спуталось, смешалось, и во сне ей слышался собственный зов, а миг спустя и дышать стало нечем, и мерещилось полное горло соленой воды. Юте стало стыдно, что она не пришла к Арману вечером, хотя обещала. Он наверняка высматривал ее силуэт, когда ветер шевелил кусты перед тропинкой…       Юта и сама не знала, зачем удрала из сестринской обители. Шлепая босыми пятками по влажной траве и на ходу натягивая тунику прямо на сорочку, она шепотом ругала себя, ругала и все равно шла.       — Арман все равно спит, — внушала она себе. — Ну так я же его не разбужу, значит, он и не узнает, что я приходила.       Осторожно пробираясь через заросли, Юта производила шума не больше, чем крадущаяся кошка. Дверь была не заперта, может быть, в ней и вовсе не было замка. Затаив дыхание, Юта шагнула в комнату. Только раз она видела Армана спящим — когда перед бурей пришла просить за Оливию, но тогда ей было незачем разглядывать, как он там спит, да и сейчас она не поднимала на него глаза. Знала наверняка, что задержи она взгляд дольше одной секунды, Арман точно проснется. Юта бестолково переминалась с ноги на ногу и в конце концов решила присесть. Узкий стул не выдержал никакой конкуренции с низкой кушеткой, на которую можно было и лечь, свесив ноги на пол или наоборот, подтянув их к груди. Юта привалилась головой к деревянной опоре кровати, обняв руками колени. Она мечтала, как они с Арманом уедут отсюда и заживут счастливо, может, у них будут дети. Юте представляла маленький бревенчатый домик, тенистый сад, каменный колодец, и такими мыслями она провалилась в глубокий сон.       Уехать придется раньше, чем ей бы того хотелось. Юта почувствовала, как кто-то мелодично звал ее, трепал щеки, взяв лицо в ладони. Она сонно взглянула на Евлалию и снова закрыла глаза. Та промолвила грустно и устало:       — Юта, просыпайся, дурные вести…       Это подействовало отрезвляюще.       — Что случилось? — Юта яростно потерла глаза кулаками, прогоняя остатки сна, огляделась: Арман уже не спал, сидел в постели и переводил встревоженный взгляд с одной женщины на другую.       — Пришло письмо от Витторио, — Евлалия тоже посмотрела на Армана и слабо улыбнулась. — Бегите, пока не поздно.       — Остин? — мрачно спросила Юта.       — Он самый, — женщина бессильно развела руками. — Витторио пишет, что Остин взялся за какого-то Саида-эфенди, мол, тот должен был отравить Армана, а вестей о смерти все нет и нет. Я уже отдала почтальону письмо для Остина, дескать, я упустила вашу бывшую жену, каюсь, виновата, но сделать ничего не могу: после похорон своего спутника Юта обезумела и сбежала, мы ее усиленно ищем и обязательно найдем, — Евлалия вздохнула. — То есть о смерти я ему сообщила вскользь, лишь как о причине побега. Только, боюсь, не поверит он в эту сказочку, слишком уж все гладко.       — Я даже не знаю, как тебя благодарить… — Юта вспыхнула, но Евлалия одобрительно кивнула. — Тебя и Витторио, если бы не вы…       Арман сидел чернее тучи, в душе проклиная собственную беспомощность. Расправить бы сейчас крылья, эх!       — Зато у меня есть план, — Евлалия храбрилась напоказ. — Каждый день из деревни прибывает подвода с продовольствием, а возвращается обычно порожняком. Но не в этот раз, — она заговорщицки улыбнулась и погладила Юту по руке. — Я попрошу Николу, чтобы он подвез вас, а от деревни ищите сами, где спрятаться. Чем дальше и безлюднее будет ваше убежище, тем спокойнее я буду спать ночью.       — Когда прибудет подвода?       — Она уже здесь, Юта. Сейчас отгружают продукты. Мне так жаль с тобой прощаться! — в ее голосе чувствовались слезы, и она обернулась к Арману. — Привезите ее мне, когда выздоровеете!       Арман всем лицом постарался изобразить бурное согласие.       — Отец дал деньги?       Юта кивнула, рассматривая ногти.       — Ну, хорошо.       Помолчали. Вдруг аббатиса резко вскочила и вышла из комнаты. Арман встал тоже, дождался, пока Юта обвяжет кошель простыней, и взял ее за руку.       У телеги Евлалия крепко обняла Юту.       — Я тут вам собрала узелок в дорогу, — она скромно показала на корзинку. — Поедите дорогой, а то голодом поехали, — отступила на шаг, резко выпрямилась, крикнула загорелому парню на козлах:       — Поезжай, Никола, счастливого пути и спасибо тебе!       Никола молча приподнял соломенную шляпу и тронул поводья. Арман и Юта сидели, свесив ноги, и не решались даже переглянуться, бессмысленно изучая дорожную пыль.       — Как воробьи на ветке, — ляпнула Юта, вдруг оглушенная молчанием. Арман потянулся к корзинке, нашарил там бумагу, угольный карандаш и яблоко, потер его о рубашку и сунул Юте.       Почему ты пришла ночью?       — Испугалась своих снов, — с набитым ртом ответила Юта. — И душно стало. Хочешь яблочко? — с наигранной веселостью спросила она, протянув руку, но вместо ответа Арман окинул ее долгим взглядом, ласковым, но уж очень тяжелым.       — Не хочешь как хочешь, — Юта пожала плечами и пересела на козлы. Никола усмехнулся в усы.       — А мы в деревню едем, да? — Арман закатил глаза и беззвучно расхохотался.       — Да.       — А вы кто, кучер?       — Нет, я кузнец, — Никола с трудом подавил смешок. — Помогаю деревенским по мелочи: правлю телегой, лапти делаю, шляпы…       — Ну, это очень хорошо, — невпопад отозвалась Юта, почесывая кончик носа. — А в какую деревню мы едем?       — Полянская.       — А по соседству какие деревни есть?       — Никаких, — фыркнул Никола. — Поле, пастбище, а кругом лес с болотами, дорога одна только — на монастырь.       Юта ахнула, закрыв рот рукой. Случись чего — отступать будет некуда. Арман тоже насторожился.       — Мы сами на себя работаем, да на стариков своих, — продолжал Никола. — Гости для нас большая редкость, так что вам сельские кумушки прохода не дадут.       — Гости? А постоялый двор в Полянской есть?       Тут уж Никола не выдержал и рассмеялся.       — Ох и доставучая же у вас жена! Не приведи бог такую! — обернулся он к Арману, но тот только улыбнулся на один бок.       — Мы еще не женаты, а жених мой нем, так что не ждите ответа, — поспешно пояснила Юта.       — Зато уж вы, дамочка, болтаете за троих!       — Ну уж какая уродилась, — нахохлилась Юта и перекинула ногу обратно в телегу. Никола ухватил ее за локоть.       — Да полноте! Не серчайте! Постоялого двора у нас и в помине нет, да и не было никогда, а проезжие останавливаются у мельника — в нашей деревеньке он за богача, скотный двор держит, полдеревни в работники нанял.       Юта все еще дулась.       — Смотри сама, вон уж видны мельничные колеса, — и Никола простер руку на реденькие кустики вдоль берега. Чуть поодаль и правда виднелась небольшая плотина, а перед ней с тихим плеском медленно вращались крупные деревянные ковши.       — А рядом моя кузница, кую подковы на Игнатов скот. Вот и вся Полянская как на ладони, едва ли двадцать домов наберется.       Никола привез их прямо к мельнице.       — Спасибо за дорогу и рассказ, — сердечно поблагодарила Юта, спрыгнув на землю. Никола кивнул и заглянул за дверь.       — Груша, подь сюды, к тебе тут!       В домике что-то зашуршало, и через мгновение на крылечко выплыла дородная мельничиха, вытирая полотенцем руки от белой муки. Никола вернулся к телеге и повел лошадей дальше. Юта выпрямилась, изобразила деликатную улыбку и твердо решила произвести на эту опрятную женщину самое лучшее впечатление.       — Здравствуйте, мы хотели бы остановиться в Полянской, и Никола посоветовал обратиться к вам.       Толстушка прищелкнула языком:       — Ох, нездешняя ты, чай, из благородных, хоть и в платье монашеском. Заходите, нечего на пороге топтаться.       В мельнице было тесно и ожидаемо пахло хлебом, однако Груша околотками вывела их в маленький зал, где было чисто и прохладно.       — Садитесь, — полная белая рука скользнула по деревянным спинкам стульев. — Меня все кличут Грушей, так что и вы не стесняйтесь.       Юта бойко возвестила:       — Меня зовут Мира, а это мой жених, он немой.       — Что же ты, девка, за калеку замуж собралась? — женщина неодобрительно покачала головой.       — Он говорить не может, но все слышит и понимает, — смутилась Юта.       Теперь смутилась и Груша.       — Ой, ну не серчай, может, ты большой души человек, — Арман отмахнулся, мол, я не в обиде. — Надолго вы к нам пожаловали?       — Нет, мы проездом. Отдохнем пару дней и снова в путь, — улыбнулась Юта.       — Если устали с дороги — можете отдохнуть здесь, или погулять, но возвращайтесь к ужину часа через два.       — Может, к обеду? — уточнила Юта, косясь на белый свет в оконце.       — Э нет, милая, в деревне ужинают рано, почитай, с первыми петухами и стар и млад на ногах.       — Хорошо, — пожала плечами Юта. — Ужин так ужин.       — Ну ладно, я пойду, у меня хлеб подходит. Мира, видите ту дверцу?       — Да.       — Это черный ход к полю, боюсь, кабы вы не заплутали на мельнице, если пойдете к крыльцу. Так что если решите воздухом подышать — милости просим.       Груша кивнула и скрылась в доме; Арман открыл маленькую дверку и куртуазным жестом пригласил Юту на выход. Та расплылась в улыбке.       — А я и не думала, что из тебя выйдет такой галантный кавалер, — Арман в долгу не остался и дернул Юту за косичку. — Да он и не вышел! Ух ты, ничего себе тут поля! Арман, смотри! Ручаюсь, хлеб они на всю округу пекут!       — Арман, ты разбираешься в полевых цветах? Нет? Так я тебе сейчас расскажу! Вон там, смотри, цветочки розово-голубые, они называются Адам и Ева, по-научному медуница. А это морозник, но он уже отцветает. Ну оно и понятно, до лета рукой подать. Синенькие такие, тенечек любят — их зовут пролеской…       Арман слушал и не мог наслушаться. О чем бы Юта ни рассказывала — пусть только говорит! Он улавливал каждый ее жест, а их было о-го-го сколько: Юта показывала пальцем на каждую блеклую травинку, изредка обрывала какие-то желтенькие цветочки, видимо, они ей нравились особо.       Наконец, в окошке показалось круглое Грушино лицо, она потрепыхала платочком и крикнула:       — Мира, пойдемте — пора!       За ужином кумушки, спровадив сытых детей и мужей, перемыли все косточки местным красавицам, а потом принялись за Юту. От ее цветистого рассказа Арман готов был нырнуть в суповую тарелку, так как отсмеяться вдоволь не было никакой возможности. Юта городила околесицу о своей нелегкой судьбе, а деревенские бабы слушали ее разинув рот, но на словах «и тут на нас напали снегири-людоеды» Арман не выдержал и поднялся, давая понять, что разговор окончен. От разочарованного вздоха поселянок содрогнулись стены, но Груша, подхватив Юту под локоть, уже пробивала себе дорогу вглубь дома.       — Родная моя, вы так настрадались! Но это так прекрасно! Ах, снегири-людоеды! Сколько лет на свете живу, а не знала, что так бывает!       «Как я вас понимаю!» — подумал Арман.       Груша отворила дверь и пропустила постояльцев вперед.       — Живем мы скромно, но не жалуемся. Располагайтесь как дома, не стесняйтесь. Правда, удобства у нас на улице, ну вы видели, да?       — Ничего страшного, — кивнула Юта. — Спасибо, ужин был просто великолепный.       Мельничиха польщенно зарделась и, лопоча что-то наподобие «нет-нет, не стоит благодарности», бочком выплыла из комнаты. Юта огляделась.       Комната для гостей больше походила на кладовку, потому что вместо кроватей тут стояли длинные лари с соломенными тюфячками сверху. Всего их было три, и общий утлый вид гармонично дополняло крохотное окошко под самым потолком. Собственно, это и была вся обстановка, если не брать во внимание старый стул под кипой шерстяных одеял.       — Опочивальня у нас великолепная, — цокнула языком Юта.       «Не в сарае и ладно», — начеркал Арман на листке.       Юта хохотнула:       — С милым рай и в шалаше, слышал такую пословицу? — Арман закатил глаза, дескать, нет, вот такого я еще не слышал.       — Просто чудо, что у меня не отвалился язык. Как они мне надоели! — Юта зевнула и села на топчан, Арман устроился напротив и наблюдал в полутьме, как она разбирала пальцами казенную монастырскую косу. Можно было бы целую вечность любоваться, как пушатся ее волосы, измятые мелкой волной, но Юта проворковала: «Спокойной ночи» и нырнула в постель.